В Норильске снесли трубу 1947 года. И это больше, чем просто демонтаж

На руднике «Заполярный» начали снос ремонтно-механического цеха, построенного в 1947 году. Первой «отправили в историю» промышленную трубу высотой 27 метров. Теперь разбирают само здание. Всего после демонтажа останется около 16 тысяч тонн строительных отходов.

На первый взгляд — совершенно рядовая производственная новость. Старое здание стало ненужным, его снесли.
Но мне кажется, что для Норильска такие события имеют гораздо большее значение.

Норильск создавался как индустриальный город в самом буквальном смысле этого слова. Производство здесь было не частью города – оно было причиной и сутью его существования. Главный результат территории – это сколько добыли, сколько выплавили, сколько тонн продукции отправили стране.

Трубы, промышленные корпуса, металлоконструкции, склады, железнодорожные пути, технологические сооружения формировали окружающее пространство десятилетиями. Что-то использовалось, что-то переставало использоваться, но оставалось стоять. Старые промзоны. Заброшенные корпуса. Ржавые металлоконструкции. Остатки железнодорожных веток. Склады. Трубы. Заборы.

Огромная часть индустриальных городов России до сих пор несёт на себе материальные следы XX века. Даже в Норильске, над советским визуальным кодом жилых зданий которого трудились гениальные архитекторы.

Но среда имеет значение. Если человек каждый день видит вокруг себя пространство, состоящее из следов прошлого, он совершенно иначе воспринимает место, в котором живёт. И наоборот. Когда исчезают заброшенные сооружения, появляются новые здания, общественные пространства, нормальные фасады, освещение, дороги, благоустройство – меняется не только картинка.

Меняется ощущение будущего.

В Норильке в рамках реновации уже несколько лет действует программа «Чистый Норильск» с финансированием около 40 млрд рублей. Масштаб задачи огромный: убирают порядка 2 млн тонн отходов и около 600 тысяч тонн металлолома.

Фактически идёт расчистка территории от материального наследия предыдущей индустриальной эпохи.

Причём здесь есть интересный парадокс. Норильск не перестаёт быть промышленным городом. И не должен им переставать быть. Наоборот, промышленность остаётся основой его экономики.

Меняется другое — само представление о том, каким может быть промышленный город XXI века.
В XX веке формула была примерно такой:
сначала производство – всё остальное потом.

Сегодня эта модель больше не работает. Современное предприятие конкурирует не только за месторождения, технологии и рынки.

Оно конкурирует за людей.

Инженеру, врачу, управленцу или молодому специалисту недостаточно предложить хорошую зарплату. Он выбирает ещё и город, в котором ему предстоит провести значительную часть жизни. Где будет жить его семья. Куда пойдут его дети. Что он увидит, выйдя утром из дома.

И здесь городская среда внезапно становится частью экономики.

Если сама территория говорит человеку: «здесь всё осталось в прошлом», удерживать его будет трудно.

Старая труба 1947 года простояла почти 80 лет. За это время изменилась страна. Изменились технологии. Изменилась промышленность. Изменились требования людей к качеству жизни.

Теперь меняется и пространство.

Я вообще думаю, что один из важнейших процессов ближайших десятилетий в России будет происходить именно в старых индустриальных городах. Им предстоит довольно сложная трансформация:
не отказаться от своего промышленного прошлого, а научиться строить поверх него современное будущее.

Сохранить завод. Сохранить работу. Сохранить трудовые традиции. Сохранить уникальный образ жизни. Сохранить индустриальную идентичность.

Но убрать ощущение, что человек по-прежнему живёт среди декораций середины XX века.
В этом смысле Норильск – чрезвычайно интересная лаборатория. Город, возникший вокруг промышленности, теперь должен доказать, что промышленный город может быть городом для человека.

И иногда такая большая трансформация хорошо визуализирована. Старая труба просто падает на землю.

Многодетная семья – это маленькая корпорация

В какой-то момент количество детей переходит в качество управления.
Когда ребёнок один, многое можно держать в голове. Когда их двое – приходится договариваться. Трое требуют логистики. Четверо – системы.

Семья перестаёт быть домохозяйством и превращается в полноценную организацию.

Только уволить никого нельзя. Совет директоров спит в одной кровати. А акционеры регулярно устраивают корпоративные конфликты из-за съеденной кем-то шоколадки.

Я вообще думаю, что многодетность сильно недооценена как управленческий опыт.

Возьмём обычное утро большой семьи. Один не хочет вставать. Вторая не может найти любимую блузку, в стирке ли она, в сушке, «па-па, ну где она»? Третий внезапно сообщает, что сегодня физкультура. Четвёртый заснул вчера в 2 ночи, какой ему садик в 8 часов утра?

И всё это происходит до того, как родители начали собственный рабочий день.

Это логистика.

Причём по сложности иногда не хуже управления небольшой компанией. У каждого члена семьи свой календарь: школа, детский сад, кружки, секции, олимпиады, врачи, дни рождения. И есть ограниченное количество взрослых, автомобилей и часов в сутках.

Следующая функция – финансы.

Появляется бюджетирование, планирование крупных расходов, резервирование, закупки, эффект масштаба. Ты довольно быстро начинаешь понимать разницу между постоянными и переменными издержками без всякого MBA.

Например, отпуск – инвестиционный проект. Поездка всей семьёй куда-нибудь далеко уже требует финансовой модели, логистической схемы и смелости.

Есть и HR.

У каждого ребёнка свой характер, способности, слабости, мотивация. Одного надо подтолкнуть. Второго направить. С третьим работает договорённость. С четвёртым – только личный пример.

Дальше – делегирование.

Своими глазами видел, как в семье с одним ребенком, памперс меняли втроем – мама, папа и бабушка одновременно.

В большой семье эта управленческая модель быстро потерпит крах.

Поэтому дети постепенно получают зоны собственной ответственности. Даже если тебе год.

Кто-то (не все) отвечает за свои вещи, кто-то (на самом деле никто) – за порядок, кто-то уже способен самостоятельно куда-то съездить или что-то организовать.

И выясняется удивительная вещь: чем больше людей в семье, тем меньше она может позволить себе тотальный контроль. Большая семья вынуждает доверять.

Ещё одна функция – управление конфликтами.

В семье из шести человек невозможно построить мир, в котором интересы всех всегда совпадают.

Но самая интересная функция – стратегия.

Потому что большую семью невозможно строить только сегодняшним днём.
Нужно думать, где жить через пять лет. Сколько понадобится комнат. Где будут учиться дети. Как будет развиваться карьера обоих родителей. Как обеспечить образование. Как путешествовать. Как сохранить отношения между мужем и женой, когда вокруг постоянно находится маленькая социальная группа со своими запросами.

И наконец, появляется то, что в больших компаниях любят называть корпоративной культурой.

У семьи возникают собственные правила, шутки, фразы, традиции, места, ритуалы.

Поэтому мне всегда кажется странным, когда многодетные семьи автоматически записывают в категорию слабых, нуждающихся и социально уязвимых.
Да, среди многодетных семей есть бедные семьи. Им безусловно нужно помогать.
Но сама по себе многодетность – не инвалидность и не социальная проблема.
Наоборот.

Многодетность – одна из самых сложных жизненных стратегий, которые вообще может выбрать современный человек. Она требует денег. Времени. Здоровья. Устойчивых отношений. Переживать кризисы. Работать в условиях постоянной неопределённости.

Поэтому государству стоило бы смотреть на многодетные семьи не только как на объект социальной поддержки.

Это ещё и люди, которые взяли на себя очень большой проект. Причём проект с горизонтом планирования лет в пятьдесят.

Есть ещё одна вещь, которая отличает семейную корпорацию от обычной.
Обычная компания существует ради результата.