На моих ладонях давно стерлись линии,
Затупились о сердце лезвия ножей,
Как Борис Виан девочку с лилией,
Лелеять нарастающую тревогу дней

В случайных актрисах признаки счастья
Находит с похмелья помятый мозг,
Это уймет на какое-то время ненастье,
Укротит выедающий душу мороз

Представляю образы тихого быта,
Которого так боюсь и так жадно желаю,
Эмалированное судно судьбы пробито -
Страшась бездны, бреду по самому краю.

Подавляя рефлекс, я ем свою тоску ложками,
Ужасен, как человек-кит у Даррена Аронофски,
Жизнь тянется чередой нелепых оплошностей,
Как в комедии категории Б - смешно и неловко

"Мистер-мистер, одолжите свое пальто",
Видите, я брожу по улицам толстый и голый,
Отплевываюсь язвами рта, бормочу: "все не то"
Двадцать три года - так и не выкупаю прикола

Ксения Анатольевна, научите смеяться искренне,
Обнажая жёлтые зубы в лошадином оскале,
А не ходить с кислой миной и ныне и присно,
Чувствуя себя лишним на людском карнавале.

Жизнь продолжается, мчится третий десяток,
Ребёнок внутри проживает очередной кризис,
Кажется, тошнота по утрам - сухой остаток
Одинаковых дней, бесцельно тянущихся в рапиде

Не за что уцепиться, кроме этих ненужных строк,
Да и их нужно бросить уже как несколько лет,
Горбатым и дуракам время не идёт впрок,
Щурюсь, как кот, на солнце, почесываю еблет

Высокие иделы рушатся о реальность быта,
Жизнь с низкими ставками, поставил все на зерО,
Мой гроб ещё шелестит, могила не взрыта,
Харкаю вязкой слюной, бросаю хабарик в окно.

Провинциальная хтонь - безотказный промоушн
Караоке бара с лаконичным названием - Ночь.
Разведенка с перегаром присядет на уши -
Есть бутылка водки, послушай про мою дочь

Стремный чувак без двух передних зубов
Стрельнет сигу походя и, словно соседу,
Расскажет, отплевываясь, про брата и мусоров,
Что дали два года общего по беспределу

Деструктивные практики и бытовое пьянство -
Две составляющие неуёмной русской души -
Разлиты в воздухе и облекают пространство
Господи, избавь от соблазна или хоть придуши.

Патлатый тинейджер из гаражной панк группы
Ставится джанком и отъезжает где-то в Окленде,
По заветам Берроуза его друзья - ходячие полутрупы
Ищут на приходовых райских кущах Понтия
И готовятся целовать прокаженного Иова струпья.

А где-то на задворках тоскливого Кемерово,
Откуда отъезжают либо на "хату", либо в окопы,
Поздние дети вместо реальной слякоти в апреле
Выбирают доставку: магнит или прикопы,
Чтобы погрузиться в иллюзию солнечных прерий

На поставленных порошком и колесами небесах
Соберётся метафизический новый бойз-бенд,
Позабыв вязкий ужас и липкий страх,
Чтобы трясущимися пальцами сбацать этот куплет
И не сорваться в бед-трип на неминуемых отходах.

Моя юность качается на взрослых качелях
Эмоциональных срывов, паники и насилия,
Вкус крови и пота слаще "Полет" печенья,
Если ты уйдёшь, я буду опустошен, но всесилен

Тебе будет нечем крыть мою коллекцию порно,
Шкаф с сотней прочитанных грустных книг,
Потеряв Ханну Арендт, мнет шляпу Адорно,
На могиле Володи в припадке танцует Брик.

Я всесилен в свободе пустой и манящей -
Может, сесть на трамвай,
Может, прыгнуть, не взяв парашют -
Каждый ищущий боли её непременно обрящет,
Но все же, если уйдёшь, я буду сидеть - тут.

Под тенью клена где-то в сентябре
Я пью вискарь, замешивая с соком,
На лавочке, что станет мне истоком
Несмелых робких мыслей о тебе,

О юности моей гиперборея,
Напалмом скорби выжжена земля,
Извилистые тропы чьи - робея (я)
Осваивал ребёнком любопытства для

Ты постарела, но не изменилась -
В чьем-то дворе алеет краем гроб,
Опавших листьев тянется аллея -
Но знаешь,
Я вернулся, если б только смог.

Усталость в глазах - бескрайнее мертвое море,
Больше ничто не заставит потУпить взор,
Тлен и мементо мори вместо аморе-аморе,
А нежность из сердца вынес опытный вор

Стесняюсь, если смотрю на девушку, как на мясо,
Хотя, кажется, сам давно перешёл на вегАн,
Питерские аматоры и эротика Тинто Брасса
Возбудители вкуса, реальная близость - харам

Персонаж по имени Тиссеран ищет любви и ласки,
До зубовьего скрипа ширя пространство борьбы,
Не помогут кончить тентакли и смазка,
Те, кто умерли раз, уже навсегда мертвы.

Я оставил за бОртом волнения юности,
Что случилась давно, и будто неправдой
Осела неловкими в памяти глупостями
Или какой-то пугающей травмой

Я оставил за бОртом большие эмоции:
Сильные радости, слёзные горести,
Хоть они все ещё воздаются сторицей,
Нет-нет, бередят остаточки совести

Мне не стало от этого жить спокойно,
Сладко, комфортно, весело - нет.
Умереть не стыдясь, нужно жить достойно,
Все тяну своей юности данный когда-то обет.

Когда я еду в электричке
«Орел – Курск»,
еду в свою деревню
или из своей деревни,
почти как Венечка Ерофеев
из известного всем романа,
известного на постсоветском пространстве,
а, быть может, и за пределами его.

Еду ещё трезвый,
ведь ещё только девять утра,
а это совершенно неприлично —
напиваться до 9 утра.

Надо хотя бы начинать около 9 утра,
а дальше уже следить
за развитием событий,
которые могут развиться
с утомительной неизбежностью,
а могут и не развиться вовсе.

Я чувствую, как нарастает что-то
в области, так скажем, диафрагмы,
или в области, скажем, груди —
что-то наподобие лёгкого просветления
или тревожности,
или ностальгии.

Когда я еду в электричке
в свою деревню
или из своей деревни,
или в Курск,
или в Брянск,
или в Тулу —
ведь пункт назначения
не имеет никакого значения.

Значение имеет только это
лёгкое просветление,
которое можно спутать
с тревожностью
или с ностальгией,
а, может, это они и есть:
все вместе
и каждое в отдельности.

Это просветление наступает,
когда я смотрю по сторонам.

Внутри:
осматриваю потрёпанный временем
салон электрички.

Снаружи:
осматриваю безвременный пейзаж за окном.

Я вижу лица пассажиров —
уставшие и серьезные,
оживленные и радостные,
сосредоточенные и рассеянные.

Я вижу
и одновременно не вижу их.
Они сливаются
в некую плазму,
неразличимую плазму
человеческих лиц и тел,
до которых мне, в общем-то,
нет никакого дела.

Да и им до меня
тем более
нет никакого дела.

Деревья, кусты, перроны,
железнодорожные насыпи,
путевые столбы,
автомобили, велосипеды
и случайные прохожие,
вокзалы, провожающие и встречающие —

проплывают снаружи
мимо меня
в потрескавшемся окне вагона.

Им тоже
нет до меня
никакого дела,
хотя в этом я
не могу быть уверен.

Во всяком случае,
не могу быть уверен до конца.

Ведь что ещё могут придумать философы
объектных, объектно-ориентированных
и всяких разных новых онтологий?

Но всё же
я хотел написать не про то.
Хотел написать
и не про это.

Я хотел написать,
что это чувство —
так скажем, лёгкого просветления,
которое можно спутать
с ностальгией
или тревожностью,
а, может, это они и есть —
все вместе
и каждое в отдельности —

никогда не разрастается,
никогда не перестает быть лёгким,
никогда не обретается
в катарсис
или прозрение.

Что-то непреодолимо мешает ему,
противится этому случиться.

Мешают
мысли о работах,
школе и университете,
мысли о диссертации
и ваковских статьях,
мысли о книгах, ридинге
и социальном признании,
мысли о тягостной продаже
дома
в своей деревне,
мысли
о каких-то текущих
малоприятных бытовых делах.

Бесконечная вереница мыслей
разной степени важности.

Хотя…
важность ли это?
Возможно, просто
суета,
пена дней —
как написал когда-то
Борис Виан.

Сколько-то лет назад,
в детстве,
такое обретение могло случиться.

В детстве,
когда глаза мои ещё
не были замутнены.

Правда,
я не знал тогда таких слов:
просветление,
катарсис,
прозрение.

Да и в детстве
никогда бы не возникла
вот эта вот мысль:
написать этот текст.

А сейчас возникла.

И немедленно выпил.

Поправив менталку, говорить становится не о чем.
Утробный от ужаса крик оставлен в прошлом
Депрессивного эпизода, захвата расчеловечивания.
"Глухой удар пустоты" - теперь кажется пошлым

Максимализмом юнца, застрявшего в пубертате,
"Страдания по пизде" как старые песни о главном,
"Страдания русских мальчиков", суждения о расплате,

Алкоголь миксуя с Христом где-то на афтерпати:
От отчаяния до надежды - ещё раз обратно,
Грехи и каяния - плавно

Перетекают в похмельные отхода тяжкого Утра
В панельной хрущевке среди зелёного лета.
Провинция, негде скрыться и некуда деться - мУтит.

А ведь это все было, и обязательно снова будет.
Какой наш век, многая летА.

Помни о смерти, век короток,
Время коротал праздно и ленно,
Четверть века окутало мороком,
Тяжело волочить себя бренного

По пыльным дорогам от юности
Сквозь печальное время взросления
До венчанья со смертью по глупости -
Титры, fin - принятие поражения.

Спой мне что-нибудь грустное:
"к берегу"
или "парочки пялились на кометы",
Чтоб рефреном звучало уверенно,
Когда бездна откроет двери
И примет
Грустных детей Бофамета.

Накинув на голое тело пальто,
На балконе высотки в спальном
Квартале, я пьяный читал тебе: "все не то,
Реальность убьёт нас" и волосы сальные
Закидывал нервным движением - потом

Ты лежала в свете мерцающей лампы
Нагая, с испуганным взглядом и ртом
Перекошенным,
Как гимнаст, валящийся с рампы,
А после - забылись прерывистым сном.

Проснулись - нет ничего:
Ни лампы мерцаний,
Ни пьяных касаний.

Есть тихий быт в хрущевке с котом.
Реальности силится гул колебаний,
Палачом в кабинете дознаний,
Она нас убьёт непременно
Когда-то потом.

Холодное лето, кутаюсь в простыни,
Путаюсь в мыслях, высекаю искру,
Ветер затушит, напомнит об осени,
Зябкие капли росы по утру

Выступят потом на лбу у покойника,
"Не бойся, целуй" - украдкой протру,
Курю торопливо на подоконнике,
"Может быть, никогда не умру"

Таймлайн настигает: ноябрь, начало,
Комья со стуком падают - гроб
Опускается, перемотка к началу -
Этим летом я что-то продрог.

Закинувшись анальгетиком на нижней
Поезда ноль восемь четыре Адлер-Москва,
Начинаю трип, контрафактная сижка
Тлеет и плавится в пекле моя ледяная тоска

Реальность под веками в приступе паники
Распадается на мириады бессвязных частиц,
Размытых фрагментов в динамике -
"Не буди" накарябано синим - молчи.

По песчаной Сахаре от старой и новой примеренной
Жизней тщетно тащится Локк,
Параллелей немерено,
Верного нет слова,
В этом молчании ты одинок, я одинок.

Останешься в памяти на кровати распластанной - плаксой,
Потёкшая тушь черной, неправильной формы кляксой
Примет очертания берега из возможности островА
Острой болью, сознанием степени родствА

Все это на грани юродства, циничного шутовства.
Самоиронии, бичевания, выверта естества,
Без остатка и сожалений,
Рыхлое тело - желе
Расхристано в мешковатой одеждЕ,
Так ведь было же -

Желание повторений любви - обратиться прерией,
Выжженной взглядом лисьего твоего плутовства,
Я пойду за тобой, как непомнящая себя паства,
С призывом немым - спаси, сбереги от падений.

"кем хочу стать, когда вырасту?"
вопрошаю себя десяток лет к ряду,
не расту в высоту, хоть и прыгаю,
Марлин не найдет Немо, да и я ни разу не рядом.

детство закончилось, отрочество и юность тоже,
взросление
затянуло в гордиев узел на шею петлю туже
рабочие будни, как в дешёвом ситкоме-
"драмедиИ"
"дорогая медея, что сегодня на ужин?"

да я ведь ещё и не вырос вовсе,
не исправил прикус, как читал когда-то marshak,
мечтал стать никем, удачу откладывал, после -
Бальтазар не мессия,
никчёмный, побитый камнями, ишак.

оставлю тщетные попытки, взойдёт полынь,
мне режет слух, так громко ты кричала,
но в каждой смерти заключается начало –
то новое, что все же оправдает жизнь,

её нелепые, изломанные всходы.
не видно звёзд на чистом небосклоне,
я благодарен за мгновенья благосклоней
и благодарен, что когда-то был любим.

в минуты самых сильных отступлений
я был спасаем, хоть и не спасенный,
один патрон оставлю припасенным
для вечности или для Бога –
кончаю сим.

два исхода
проживания жизни и
переживания присутствия себя в ней:
возвращение в прошлое усилием памяти,
или
заглядывание в щёлку будущего
усилием воображения.
усилия чередуются,
перетекают одно в другое,
другое в одно.

два, поскольку настоящее,
говоря достаточно откровенно,
но при этом с нотами
фатализма,
присущими приговоренному на казнь,
воображаемую казнь,
конечно же,
просто невыносимо,
попросту пусто.

второго исхода я лишён в силу ряда причин,
первая из которых - леность,
вторая - неверие,
"что день грядущий нам готовит"
или может готовить
что-то хоть сколько-то
более терпимое,
более выносимое,
чем есть уже теперь.

прошлое не должно быть достоверным.
чем менее достоверно прошлое,
тем более интенсивно его переживание,
чем меньше усилие памяти,
тем больше усилие воображения,
усилия чередуются,
перетекают одно в другое,
другое в одно.

память-воображение или
воображение-память
переносят меня в мир странный
и мир простой,
мир, не требующий понимания,
мир, не лишающий удивления.
базовые интуиции философии
отменяют одна другую,
другая одну.

в этом мире я брожу
жарким июльским днём
или прохладным майским утром
перелесками и тропами,
фланирую по парковым дорожкам
и городским тротуарам,
облегченный и не отягченный ещё
заботами так называемой взрослости,
так называемой ответственности.

предметы вокруг,
плавающие в солнечных бликах,
странно освещены.
представьте себе засвеченную пленку
или
фильтр "ретро",
наложенный поверх фотографии,
сделанной на смартфон.
или
ослепляющую вспышку
при встрече луча солнца
и глади поверхности воды.

в этом мире я в первый раз прочитываю
Платформу и Серотонин,
Расширение пространства борьбы
и Возможность острова
Уэльбека.
это потом я встречу едкое описание
сюжетов большинства его романов:
"мятый мужичок злобно дрочит в кулачок",
и даже соглашусь с ним,
пока же я только открываю их для себя,
переживая сексуальную дисфункцию
от читательского опыта,
от художественного текста.

в этом мире я в первый раз прочитываю
Постороннего Камю,
по которому Озон снял фильм,
вышедший в прокат на прошлой неделе,
и Тошноту Сартра
потом я соглашусь с мнением, что в юности
такое читать вредно,
а во взрослом возрасте малоинтересно,
пока же я только открываю
"экзистенциализм для самых маленьких".

в этом мире я только подыскиваю себе
скамейки-лавочки
ближайших и дальних
скверов и парков,
набережных и зон отдыха,
на которых за чтением
проведу часы и дни,
недели и месяцы,
из которых сложатся годы взросления.

в этом мире я не задумываюсь,
станет ли вот это впечатление,
станет ли вот это ощущение,
станет ли вот это переживание
экзистенциально значимым,
сделает ли оно меня счастливейшим,
сделает ли оно меня несчастнейшим.
соотносится ли оно с культурными
впечатлениями, ощущениями,
переживаниями,
почерпнутыми мною из прочитанных книг,
из просмотренных фильмов.

я впечатляюсь, ощущаю, переживаю.
живу моментом,
лишённым рефлексии.
рефлексия придет потом
и станет тем, что отравит это потом,
что отравит это теперь.

главное, в этом мире я юн.
в этом мире я наивен.
в этом мире я счастлив.

давай развяжемся на пороге в лето
или в его конце бесконечном,
2D девочка тоже едва одета
и едва мечтает о вечном.

я буду нежным и трепетно
щебетать о любви и покое –
промежуток,
пока сигарета тлеет над пепельницей,
ты к груди прижимаешь,
чтобы меня успокоить,

исправить "все страхи Бо",
панички, агрессии приступы, паранойю,
мгновенье такого
счастья даётся немногим,
поэтому

давай развяжемся на пороге
в наше последнее бесконечное лето.