КНР активно вступила в гибридное противостояние с США, но никогда не признается в этом открыто. Безусловно, Пекин рассматривает Москву и Тегеран, а также конфликты, в которых они участвуют, как связывающие Штаты намертво, и эти путы ослаблять он не намерен, поощряя Иран и Россию к конфликту де-факто, де-юре выступая за урегулирование.

С энергоносителями у КНР всё в порядке: создан стратегический запас, и временные трудности китайскому руководству даже на руку, так как они сильно ослабляют влияние США на их союзников. Те больше не могут рассматривать Вашингтон как гаранта своей защиты. Это означает, что значительная часть государственных средств будет направляться на оборону, а не на социальную сферу, что делает их правительства уязвимыми перед внутренними вызовами. Обеспечивая поставки товаров народного потребления и используя ценовые инструменты, Пекин может достичь увеличения своего влияния на ряд стран, зависящих от его способности производить товары.

Настало время долгосрочной игры, что даёт преимущества странам с ресурсами (и способным защитить эти ресурсы), а также странам с развитым производством. Добро пожаловать в многополярный мир.

Вопрос об участии молодёжи в обеспечении информационного суверенитета России определяет устойчивость страны в цифровую эпоху. Цифровая независимость долгое время воспринималась как зона ответственности государства: регулирование, защита инфраструктуры, контроль над данными.

Однако суверенитет сегодня — это способность общества самостоятельно формировать повестку, удерживать собственные смыслы и транслировать их вовне. И здесь у поколения, которое выросло с телефоном в руках, явно есть преимущество. Именно молодёжь определяет, какие форматы становятся вирусными, какие нарративы приживаются, а какие отторгаются. Поэтому исключить её из процесса обеспечения этой задачи — значит игнорировать саму природу современной информационной среды.

Следующий важный вопрос — формирование культуры доверия, где начинающие авторы, блогеры, медиалидеры создают живое представление о России — не в формате «ответа на внешние вызовы», а в формате самостоятельного высказывания. Когда молодой специалист из Ставрополя или Севастополя рассказывает о своём городе, технологическом стартапе или социальном проекте, это работает иначе, чем институциональная коммуникация. Как коммуникация человеческая, а значит, более доверительная.

В-третьих, участие молодёжи в обеспечении суверенного информационного пространства — это вопрос национальной безопасности. Страна, которая не управляет собственным информационным пространством, неизбежно становится объектом чужого управления. И здесь кадровый резерв, способный работать с большими данными, алгоритмами, нейросетями и медиа, критически важен.

Университеты еще несколько лет назад увидели запрос на таких специалистов. Сегодня недостаточно осваивать одно направление подготовки: такие программы не будут востребованы на рынке. По сути любая современная профессия — это синтез, например, политологии и ИИ, журналистики и истории, социологии и математики. Однако не стоит ограничивать информационный суверенитет только профессиями, связанными с коммуникациями. Врач, инженер, публикующий результаты разработки, учитель, формирующий критическое мышление у школьников, — каждый, кто создаёт и транслирует смыслы, уже участвует в укреплении суверенного государства. Поэтому важно помнить, что цифровой суверенитет не где-то там далеко — он с каждым из нас.

Один из самых показательных итогов выборов в ЗакС Санкт-Петербурга — фактическая смена одной оппозиционной ниши другой. «Справедливая Россия» получила лишь 2,65% и потеряла представительство в городском парламенте, где в прошлом созыве имела четыре мандата. «Зелёные», напротив, набрали 6,10% и получили три места, причем два кандидата партии победили в одномандатных округах.

Но говорить о внезапном «зелёном повороте» петербуржцев было бы упрощением. Все три будущих депутата от «Зелёных» — опытные городские политики, ранее уже работавшие в ЗакСе, в том числе от СР и «Яблока». Кампания партии также вышла далеко за пределы экологии: участие жителей в принятии городских решений, защита зелёных территорий, благоустройство, районное самоуправление.

Поэтому результат скорее означает пересборку городской оппозиции. Освободившееся после ослабления СР и отсутствия «Яблока» пространство частично занял новый партийный бренд со знакомыми Петербургу политиками и традиционно сильной для города локальной повесткой.

С федеральными трендами эта история совпадает только наполовину. Слабый результат СР соответствует общей динамике: на выборах в Госдуму партия лишь немного превысила 5%, существенно потеряв по сравнению с 2021 годом. А вот успех «Зелёных» — специфически петербургский феномен. На федеральных выборах партия получила около 1%, а из регионов Северо-Запада только в Петербурге смогла пройти в парламент. В Карелии и Ленинградской области ее результат оказался ниже 5%.

В результате Петербург снова несколько отличается от федеральной модели: здесь слабость одной старой партии не просто усилила крупнейших игроков, а открыла место для отдельной городской политической ниши. Теперь главный вопрос — смогут ли «Зелёные» превратить удачную электоральную конструкцию в самостоятельную и устойчивую городскую повестку.

Кампании женщин-кандидатов обозначили несколько новых трендов. Главный сдвиг — отход от обобщённого образа «заботливой женщины» к узнаваемым политическим образам, обращённым к конкретным группам избирателей.

В прошлых электоральных циклах женские образы в основном формировала «Единая Россия». Её кандидатам чаще соответствовал архетип «наместника» — политика, чья легитимность опирается на партию и тех, кто его выдвинул. Избиратель голосовал не столько за женщину-кандидата, сколько за человека, который её выдвинул.

В этом сезоне мы наблюдали примеры иного подхода. Женщины-кандидаты стремились найти свой сегмент из общепартийного сигнала и выстраивали органичный для себя образ. Особенно ярко проявились Дарья Кислицына от «Новых людей», Мария Воропаева от ЛДПР и Марина Ким от «Справедливой России». Кислицына обращалась к архетипу «ребёнка» — открытого новому, искреннего политика, несущего надежду на обновление. Воропаева выступала как «воин» — деятельный борец за интересы своей аудитории. В образе Ким сочетались черты «любовника» — яркого героя, вызывающего симпатию, — и «воина».

Второе изменение — более точная сегментация женского электората. Работа строилась с конкретными профессиональными, социальными и ценностными сообществами. Вместо абстрактной «женской повестки» появились адресные предложения для разных групп: матерей, женщин, столкнувшихся с насилием, жителей неблагоустроенных районов, владельцев собак и представителей городских сообществ.

Третье — использование событийных форматов, в которых избиратель становится участником, а не зрителем. Например, в Нижнем Новгороде открытие одного из объектов проекта «Городские решения» сопровождалось модным показом: Дарья Кислицына и ещё 49 девушек, не связанных с модельным бизнесом, прошли по набережной в одежде местных дизайнеров. Мероприятия создавались под образ и повестку кандидата, вовлекали близкое ему сообщество.

В итоге общепартийные идеи получали личное выражение: женщины-политики говорили с определённым сегментом избирателей и стремились стать для них «своей» — близкой по опыту, ценностям или образу жизни.

Так, женщины проявляют себя как самостоятельные политики, привнося собственные образы и технологии работы и охватывая новые аудитории. И это, безусловно, позитивная тенденция современной российской политики.