На сегодняшний день Россия действительно одна из немногих крупных держав, не имеющих общенационального мемориального центра — пантеона. В политике его наличие называется прагматичным конструированием исторической памяти для нужд текущей легитимности. Пантеон — это инструмент национального строительства. Он закрывает дискуссию о том, кто и что является фундаментом страны, буквально переводя публицистику в камень.
 
На Западе государство само решает, кого внести в пантеон сегодня, чтобы закрыть ту или иную идеологическую брешь. Так, например, веками делают во Франции, где политические оппоненты тасуют гробы, пытаясь доказать свою преемственность Республике. Работало это и в Испании (Долина павших), и в Польше (Вавельский собор), и в Венгрии (кладбище Керепеши).
 
В России ситуация принципиально иная. Попытка создать единый пантеон сегодня столкнется с тремя непреодолимыми препятствиями: отсутствием консенсуса элит, правовыми барьерами и бюджетной неэффективностью. Чтобы только согласовать списки кандидатов, мы потратим годы: у каждого ведомства — свои герои, от строителей вертикали 2000-х до бойцов СВО, от стахановцев до дипломатов имперского периода. И ампутировать часть национального кода, пожертвовав одним из периодов истории, невозможно.
 
Что касается права, то действующее российское законодательство само по себе препятствует появлению пантеона: изъятие праха практически невозможно, а изменение закона вызовет колоссальный негатив в обществе. Идея с кенотафами может стать решением проблемы, однако тогда мы меняем саму суть института: из памятника человеку — в памятник идее.
 
Пока что в России действительно нет федерального государственного учреждения, которое бы свело под единым протоколом признание заслуг перед страной. Новодевичье кладбище — городской объект Москвы, как и бывший писательский некрополь в Переделкино. Кремлёвский — памятник истории. Мытищинское военное кладбище курирует Минобороны, и закрытый режим делает его непригодным для народного паломничества.

Общество тем временем ищет выход само: граждане пытаются сконструировать сакральный список имен в цифровом пространстве просто потому, что государство вовремя не предложило верифицированную платформу. Пример тому — народная летопись «Бессмертного полка» или проект «Великие имена России». Есть свои базы у РВИО и Министерства культуры, у Управления по госнаградам и галереи «Дорога памяти» — и все существуют автономно или полуавтономно.
 
Запрос общества на национальную гордость и память нельзя игнорировать. Вопрос ведь не в архитектуре, а в монополии на исторический нарратив. Цифровой протокол дает нам эту монополию быстрее, дешевле и без споров о первенстве. И выразится он, вполне вероятно, в виде Федерального закона «О Национальном реестре выдающихся деятелей», который объединит разрозненные ведомственные протоколы в единую государственную систему верификации.

Если вы посмотрите на последние выступления российских и зарубежных политиков, то заметите любопытную тенденцию. Несмотря на разные страны, политические системы, аудиторию и задачи — риторика движется от государственной торжественности к почти стендаперской подаче.

Каждая эпоха рождала свой тип оратора — под свою модель власти. Монархи говорили сверху вниз, как проповедники. Генеральные секретари — как выразители единственно верной истины. Президенты прошлого века убеждали цифрами и фактами, как менеджеры.

Но сегодня такая модель перестала работать, потому что изменились потребители информации. Речи политиков конкурируют не с речью оппонента, а с бесконечной лентой коротких видео, новостей и мемов. Оказавшись между котом и рецептом ужина, если ты не удержал аудиторию — тебя пролистали, и неважно, кто ты по должности. Современный представитель власти борется не только за доверие, но и за удержание внимания аудитории.

В этом вся причина сближения политических выступлений со стендапом.

И мы говорим не о юморе. Стендап — это прежде всего жанр высокой эмоциональной плотности. Он характеризуется короткими смысловыми блоками, постоянной сменой интонаций, активной работой с залом, импровизацией, разговорной лексикой, личными историями и ощущением живого общения.

Посмотрите, до какого предела довел этот формат Дональд Трамп. Шоумен превратил свои выступления в полуторачасовые зрелища с шутками-мемами, диалогами с выкриками из толпы, спорами с аудиторией, регулярными отступлениями от текста, разговорным жанром, кривляньями, яркими образами — вроде красной кепки как узнаваемого символа.

Владимир Путин использует стендап значительно осторожнее, но тенденция заметна и у него. Достаточно проследить за метаморфозами коммуникации на «Прямой линии» — и вам все станет ясно. Все чаще в речи появляется экспромт, бытовые примеры, адресные реплики, обращенные к конкретному человеку в зале, а не к абстрактным «уважаемым гражданам». А еще тонкая ирония и фразы, которые впоследствии становятся вирусными и разлетаются роликами и цитатами по всему интернету. Уверена, вы и сами с ходу сможете вспомнить две-три таких фразы.

Все это — следствие глобальной трансформации медиасреды. Когнитивные привычки аудитории изменились: длинные монотонные монологи утомляют, логика проигрывает эмоциям, а внимание удерживается там, где есть живая реакция, а не заготовка текста.

Политик сегодня — одновременно государственный деятель и контент-мейкер. Задача теперь не просто произнести речь, а создать событие, которое разойдется на цитаты и ролики, станет мемом или ярким заголовком. Авторитет больше не держится на должности. Его приходится подтверждать способностью удерживать внимание миллионов людей, живущих в экономике клипового мышления и социальных сетей.

Но остается вопрос: качнется ли этот коммуникационный маятник обратно ­— к честности, тихому, «человеческому» общению без игры на публику? Отчасти да, но не как замена стендап-формату, а как его новый виток развития. Сейчас мы наблюдаем тенденцию значительной усталости аудитории от наигранности. Растет запрос на искренность, это видно по набирающим популярность форматам «без монтажа», разговора «без сценария», честных историй без «успешного успеха».

Новый виток — это усложнение коммуникаций. Побеждать начнут не те, кто громче выкрикнул, ярче выступил или демонстративно показал заботу и искренность, а те, кто сумеет совместить удержание внимания и ощущение настоящего разговора. Возможно, именно этот синтез определит следующее поколение политических коммуникаторов.