Каждый день появляются новые мнения и в основном популярны такие позиции: «поколенческий разрыв» — культурный конструкт, который сам себя поддерживает, возможно это просто попытка хоть как-то объяснить немыслимость происходящего, а в научной среде «теория» сталкивается с резкой критикой.

Критика критикой, но факт того, что сегодня молодежь структурно и субъектно иная невозможно отрицать. И ключевую роль тут играет развитие цифровой среды. Для предыдущих поколений (X и миллениалы) цифровая среда — это инструмент, который они осваивали в процессе жизни и не были к нему привычны изначально. Для зумеров (поколение Z) — это среда обитания, первичный агент социализации, оказывающий огромное влияние на формирование когнитивных паттернов и ценностные ориентации. Поэтому особенно важно понимать, какие есть особенности у молодого поколения и как деликатно можно с ними работать.

За свою профессиональную жизнь я успела поработать и в дошкольных организациях и в школе, и на курсах по подготовке к ЕГЭ и ОГЭ, сейчас являюсь сотрудником РАНХиГС и благодаря личному опыту имею возможность говорить как о преимуществах, так и об опасности цифровой социализации для еще большего роста поколенческого разрыва.

Что играет в пользу зумеров? Во-первых, в условиях информационного пресыщения у поколения Z сформировались механизмы быстрой фильтрации информации, молодежь способна к практически мгновенной верификации контента и выделению нужных ей данных. Во-вторых, для новых поколений ценность имеют горизонтальные связи, личная вовлеченность, локальные сообщества и ощущение практической пользы. Это формирует гибкую политическую культуру и запрос на инклюзивность и прозрачность социальных институтов. В-третьих, благодаря мозаичности и фрагментарности восприятия контента у молодежи развивается высокий уровень рефлексии. Молодое поколение обладает развитым понятийным аппаратом для анализа своего ментального состояния, что качественно отличает их от своих родителей.

Но, несмотря на все это, поколение Z уже столкнулось с вызовами, среди которых, пожалуй, самым главным является дезориентация в пространстве, разрозненность идей, образов и мнений. Постоянное переключение между информационными потоками снижает способность молодых людей даже к краткосрочной когнитивной концентрации. В образовательном процессе это очень ярко видно, когда ребята испытывают сложности в построении причинно-следственных связей или чтении первоисточников.

Парадоксально, но факт: сейчас у школьников и студентов открыты все возможности для получения в сию же секунду любой информации, но они не умеют ей пользоваться, не умеют искать, они ждут пояснений из вертикальных видео, чтобы там кратко и ярко (почти никогда экспертно) разложили все по полочкам. Алгоритмы социальных сетей формируют «эхо-камеры», которые ограничивают когнитивный горизонт пользователя его же собственными предпочтениями. Печальнее всего, что, несмотря на возможности цифрового единства и бесконечного общения 24/7 в разных соцсетях, наблюдается дефицит навыков реального живого общения и глубокого межличностного взаимодействия. Цифровая среда позволяет избегать дискомфорта от столкновений с реальной жизнью, что приводит к снижению социальной резистентности молодежи.

Сегодня именно академическая среда способна выполнять функцию воздушного, но очень нужного нам мостика между поколениями и типами мышления. Наша главная задача — комфортная интеграция академической специфики и важных знаний в новый формат мышления молодежи. Образование и преподаватели сегодня должны взять на себя еще одну миссию — быть модераторами смыслов, профессиональнейшими психологами, способными помочь молодым людям адаптироваться в обществе и суметь конвертировать их цифровую мобильность в системный социальный капитал.

Одной из главных задач противника становится отрыв человека от традиционных идентичностей. Деструктивное воздействие направлено на то, чтобы лишить его включённости в семью, народ, культуру, историческую преемственность, религиозную традицию. Общество превращается в набор разрозненных атомов, каждый из которых легче поддаётся управлению, поскольку утрачивает поддержку живых коллективных форм существования.

Государственный механизм противодействия должен, следовательно, идти по обратной линии. Его задачей становится не атомизация, а социализация. Опора требуется не на размывание идентичностей, а на их укрепление. Главное сегодня — сохранить человека как цельность. Если эта цельность будет разрушена, защита отдельных сегментов информационной среды уже не даст стратегического результата.

В этой связи недостаточно иметь отдельные ведомственные программы. Нужна общая концепция, исходящая из того, что информационно-когнитивное противоборство затрагивает не один сектор, а всю систему воспроизводства общества.

Федеральный уровень должен задавать общую стратегическую концептуальную рамку. На региональном уровне она должна получать наполнение сообразно со спецификой региона. Каждый субъект федерации должен иметь собственный механизм раннего обнаружения деструктивных кампаний, собственную систему связи с образовательными и культурными организациями, собственные команды содержательной коммуникации. Локальный уровень также принципиально важен, так как именно на этом уровне и происходит разрыв человека с обществом, задается процесс атомизации.

Принципиально важно последовательно очищать общественное и образовательное пространство от деструктивного и манипулятивного контента. Значительная часть подобных установок получила широкое распространение под видом западной науки, хотя в действительности нередко речь идёт не о знании как таковом, а об идеологически нагруженных конструктах.

Отсюда вытекает задача формирования суверенной науки, способной опираться на собственные мировоззренческие основания, собственный понятийный аппарат и собственные приоритеты развития. Движение в этом направлении уже происходит. Вместе с тем данный процесс сталкивается с сопротивлением и саботажем, поскольку инерция прежней зависимости, укоренённость внешних интеллектуальных шаблонов и институциональная привычка к воспроизводству чужих схем по-прежнему сохраняют значительное влияние.

География для России — тема особой важности. Это связано и с масштабом страны, и с огромным разнообразием ее природных, экономических, культурных и человеческих ресурсов. Поэтому власть в разные эпохи уделяла географии и изучению пространства повышенное внимание.

Показательно, что Русское географическое общество — одна из старейших общественных организаций страны. Оно было создано еще в 1845 году, прошло через имперский, советский и постсоветский периоды и продолжает играть заметную роль сегодня. Уже это говорит о том, что для России география — тема более значимая, чем для многих других государств.

Сегодня ее актуальность связана с глубокой трансформацией российского пространства. Во-первых, изменился территориальный состав страны, появились новые регионы, а значит, возникла необходимость нового осмысления границ, связей и внутренней конфигурации государства. Во-вторых, меняется сама пространственная структура России: активно развивается Арктика, растет значение Дальнего Востока, меняются внутренние и внешние миграционные потоки.

Когда мы говорим об освоении и переосмыслении пространств, речь не сводится только к новым регионам. Это и Арктика, и Дальний Восток, и Сибирь, которая снова выходит на первый план в связи с задачами новой индустриализации. Это и Северный Кавказ, где продолжаются заметные этнические и социально-экономические изменения. Это и Северо-Запад России, положение которого существенно изменилось: еще недавно он рассматривался как пространство связи с Европой, а сегодня оказался в зоне повышенного военно-политического напряжения на фоне расширения НАТО и вступления в альянс Финляндии и Швеции.

Отдельного внимания требует пограничье с Центральной Азией и Китаем. Здесь сосредоточены вопросы миграции, безопасности, трансграничных коммуникаций, экономического взаимодействия, а также такие риски, как наркотрафик и террористические угрозы. Все это делает российское пространство сложным, подвижным и требующим нового аналитического языка.

Поэтому ключевой темой Года географии могло бы стать современное переосмысление пространств России. Такой разговор способен вывести в общественную повестку вопрос о стратегии пространственного развития страны. Формально такая стратегия уже существует, но пока она во многом остается документом. Чтобы она стала реальной политикой и практикой, нужны широкое обсуждение, содержательная экспертиза и система конкретных инициатив.

Человечество подходит к порогу угрожающих трансформаций не только информационных и социальных, но и антропологических. На повестку выходит радикальная проблема — вопрос об изменении самой природы человека. Именно здесь пролегает главный рубеж будущего.

Современная ситуация показывает, что технологическое развитие все заметнее затрагивает ядро человеческой сущности. С одной стороны, ИИ предлагается как инструмент удобства. Обещается ускорение поиска, упрощение работы, автоматизация рутинных операций, снятие когнитивной нагрузки, помощь в обучении и принятии решений. За этой видимой полезностью скрывается и другая линия. Чем больше человек передаёт машине функции памяти, отбора, сопоставления, письма, анализа и оценки, тем выше риск постепенного отключения собственных умственных усилий.

При определённом сценарии ИИ начинает не помогать сознанию, а замещать его. В такой модели человек привыкает не мыслить, а запрашивать готовый результат, потреблять уже собранный вывод. Параллельно с этим все более заметным становится и другое направление — трансгуманизм. В нём предлагается выход из ограничений человека через технологическое усиление, через сращивание биологического и искусственного, через различные формы киборгизации, нейротехнологического вмешательства и модификации человеческих возможностей. Соответственно, разговор о будущем когнитивных войн уже нельзя ограничивать только фейками, пропагандой и дипфейками. Предмет борьбы смещается к самому антропологическому основанию цивилизации.

В этом контексте когнитивные войны будут направлены не просто на то, чтобы переубедить человека, а на то, чтобы перенастроить его как вид. Одно направление будет связано с дальнейшим ослаблением человеческой способности к самостоятельному мышлению. Другое — с продвижением образа постчеловека как якобы естественного следующего этапа эволюции. Третье — с нормализацией идеи, согласно которой биологическая и духовная ограниченность человека должна быть компенсирована машинной интеграцией. В итоге борьба будет вестись уже не только за сознание, но и за допустимую модель человека как такового.

Новая фаза когнитивных войн, таким образом, развернётся на пересечении трех процессов. Первый процесс — внешняя автоматизация мышления, когда значительная часть интеллектуальных операций передаётся системам ИИ. Второй процесс — внутренняя антропологическая модификация, когда человеку будет предлагаться технологическое «усовершенствование» как норма. Третий процесс — идеологическое сопровождение обоих трендов, при котором отказ от подобных моделей может подаваться как отсталость, иррациональность или сопротивление прогрессу. В совокупности это и создает ту ситуацию, в которой вопрос о человеке становится центральным вопросом политики, науки, образования и национальной безопасности.