Система взаимодействия представителей креативных индустрий и государства должна строиться по модели партнёрства с разделением функций и рисков. По поручению президента Владимира Путина, доля креативных индустрий к 2030 году должна составить более 6% ВВП. Подобный результат сложно обеспечить без сотрудничества власти и представителей творческой сферы. Сегодня государство формирует институциональные условия и необходимую инфраструктуру (грантовые программы, доступ к площадкам и оборудованию, поддержку сбыта на внутреннем рынке и экспорта), а креативные индустрии создают интересный и конкурентоспособный продукт, наполняя его живым содержанием.

Что особенно важно для партнёрства — конструктивный диалог, глубокое изучение работы креативных индустрий, чтобы подбирать наиболее эффективные меры поддержки, которые будут полезны как для самих бизнесов, так и для экономики. Эффективность модели партнёрства отлично видна на уровне регионов, когда субъекты сознательно выбирают для себя ключевые направления развития в креативной экономике и направляют ресурсы на поддержку индустрий. Получается аутентично и свежо: кинематограф в Якутии, народные промыслы в Кировской области, туризм в Нижегородской области и т.д.

Большой соблазн состоит в том, чтобы измерять эффективность работы креативных индустрий только финансовыми показателями. Настоящий результат — когда произведённый смысл начинает жить вне творческого продукта. Если образы и идеи продолжают циркулировать в городской среде, в соцсетях, в образовательных контекстах — значит, ценность осела в общественном сознании. И вот мы уже сознательно выбираем продукцию любимых регионов на специальной странице на маркетплейсах, носим оригинальный мерч, привезенный из путешествий по родине, а в качестве бизнес-подарков дарим не ручки Parker, а хохлому и дымковскую игрушку.

Понять, что аудитория действительно разделяет транслируемые идеалы, можно по поведенческим маркерам: появлению сообществ по мотивам проекта, росту пользовательского контента, изменению языка и визуальных кодов повседневного общения. Это про внутреннее принятие и изменение поведения.

Процесс не быстрый, но есть отличные примеры. Например, запуск Национального центра «Россия», который позволил привлечь дополнительное внимание к красоте и разнообразию российских регионов, вдохновить на изучение страны, а кого-то — даже на переезд. Филиалы Национального центра в ближайшие годы будут создаваться в субъектах, с нетерпением жду открытия в родном Кирове. В этом отношении потенциал креативных индустрий действительно впечатляет.

Эрдоган, скорее, стремится сохранить за собой роль посредника, чем однозначно заигрывает с одной из сторон. Его критика Израиля укладывается в ту политическую линию, которой турецкий лидер придерживается уже давно. При этом в отношениях с Трампом и в целом с США он во многом пытается усидеть на двух стульях: с одной стороны, позиционирует себя как союзника Вашингтона, с другой — осуждает удары по Ирану прежде всего через призму критики Израиля, тем самым отчасти уводя на второй план роль США в этом противостоянии. На этом фоне речь идет не столько о прямой поддержке Ирана, сколько о прагматичной и многовекторной линии Анкары, тем более что, несмотря на жесткую риторику, экономические связи между Турцией и Израилем, судя по сообщениям прессы, сохраняются.

Анкара также опасается новой волны беженцев, которая в случае дальнейшей дестабилизации, скорее всего, пойдет именно в Турцию. Не менее чувствителен для нее и курдский фактор: если боевые действия затронут районы плотного проживания курдов, это создаст дополнительную напряженность. Любая активность на территориях соседних государств, где проживают курды, традиционно воспринимается турецким руководством болезненно, поскольку оно понимает, что курдский вопрос может усилить сепаратистские настроения. Поэтому страх дестабилизации границ — наряду с миграционными рисками и угрозой расширения конфликта — остается одним из важных мотивов нынешней осторожной линии Турции.

В случае с Баку и Анкарой речь идет скорее о дипломатическом маневре, вполне типичном для региональной политики. И Азербайджан, и Турция пытаются, с одной стороны, не втягиваться в конфликт с Ираном напрямую, а с другой — сохранять отношения и с США, и с Израилем. Поэтому жесткие политические заявления и гуманитарная помощь Тегерану не обязательно противоречат друг другу: это способ обозначить свою позицию, но при этом не сжигать все мосты. Так что здесь правильнее говорить не о двойной игре, а о прагматичном дипломатическом маневрировании.

Для Израиля это во многом уже привычный дискурс последних лет, особенно после резкого ухудшения отношений с Турцией с 2023 года. Политическая поддержка ХАМАС со стороны Анкары усилила в Израиле представление о том, что в случае дальнейшего ослабления Ирана именно Турция может стать одним из главных региональных конкурентов. Поэтому здесь есть и реакция на возможное изменение баланса сил, и попытка заранее описать Турцию как долгосрочный вызов. В то же время говорить о неизбежности прямого столкновения пока преждевременно. Гораздо осторожнее и точнее говорить о высокой вероятности усиления непрямого соперничества, наиболее вероятной площадкой которого остается Сирия.