Нобелевскую премию по литературе за 2026 год присудили канадской писательнице и поэтессе Энн Карсон — «за её смелое и изобретательное творчество, которое в игривом диалоге с классической традицией создало новые формы современной литературы».

​Мы продолжаем чествовать последние 200 лет русской поэзии: по субботам в этой рубрике — одно короткое стихотворение. Сегодня — 1926 год и стихи Михаила Кузмина из цикла «Панорама с вывесками».

Этот цикл, входящий в сборник «Форель разбивает лёд», построен действительно по принципу панорамы — ярмарочного развлечения, представляющего пейзаж, на фоне которого происходят различные действия. Вот такой-то персонаж, вот такой-то… Панорама — даже не пародия на высокий театр, а развитие более древнего театра стихийного, народного. Сугубо частные сцены в цикле Кузмина время от времени переходят в иную плоскость: мифологическую, театральную, фантазийную. Так и в этом стихотворении, венчающем цикл. Что здесь происходит? Кажется, что это чистая фантазия, перенос в идеальное и беззаботное время, когда жизнь представляется морским путешествием. В пути встречаются чудеса, но душа столь благостна (а то и ленива — мотивы сибаритства не оставляли Кузмина даже в суровые годы), что не хочет выяснять подробностей: достаточно ощущения — визуального, тактильного, вкусового. Это одно из самых идиллических, счастливых русских стихотворений — наряду, может быть, с «Пироскафом» Баратынского. Интересно, почему у русских поэтов счастье ассоциируется с пароходом?

Самые сложные и насыщенные отношения в жизни Марины Цветаевой становятся поводом для радикального поворота в её поэзии. Вспоминаем статью Полины Рыжовой о «Поэме Горы».

«Я познакомился с Горьким, — он у нас обедал вместе с Пятницким. Знаете, в нём есть что-то аскетическое, суровое, проповедническое. Всё рассказывает о молоканах, о духоборах, о сормовских и ростовских беспорядках, о раскольниках и т. д. И при этом глаза у него смотрят точно не от мира сего. Не совершается ли в нём тот переворот, который толкает многих русских писателей на путь подвижничества, пророчества и чудачества?» — писал Александр Куприн Антону Чехову 6 декабря 1902 года.

🔺Открытка Общества Святой Евгении. 1902 год

🔺Евгений Петров и Илья Ильф в редакции газеты «Гудок». 1929 год. Фотография Виктора Иваницкого

«Здесь Тургенев. Я сегодня только узнал, что ужь он три дня как приехал. У меня он не был, хотя прежде всегда бывал: вероятно, слышал, что «Новь» не привела меня в восторг. Вот как трудно уживаться с Генералами: нужно всем безусловно восторгаться, чтобы пользоваться их снисходительным вниманием», — писал Михаил Салтыков-Щедрин Александру Островскому в 1877 году.

🔺Санкт-Петербург, 1877-1884

Сегодня — 130 лет со дня рождения Евгения Шварца. Вспоминаем статью Евгении Давыдовой о драматурге-сказочнике, вышедшую у нас к предущему его юбилею

«Итак, сегодня? Неприкаянность и ожидание. Последнее гулянье в скверике. Умилён всем зелёным. Но петунии — неудача. Ровно в 3 часа покидаю больницу... Сразу на балкон — синий, единственный василёк напротив окна — уже отрада, и бархатцы», — писал Венедикт Ерофеев перед выпиской из психиатрической больницы.

Ерофеев вообще любил цветы, разводил на подоконнике фиалки и часто размышлял о растениях в записных книжках:

«Вижу, как цветут каштаны. Прихожу к тому, что красивее калины ничто не цветёт. Смотреть, смотреть. Нюхать, нюхать».

«Делая букет, надо в душе поговорить с цветком» (5-е правило из «50
заповедей икебаны»).

«По повсеместным деревенским понятиям собирающий цветы мужчина — придурок и размазня».

«И чего из себя воображает. Прямо не человек, а букет цветов из Ниццы».

Люди — это цветы, а цветы — это люди. Ерофеев и сам был бы не прочь стать цветком, затеряться среди фикусов и крокусов.

«А я уйду на балкон и притворюсь цветочком. Они придут, посмотрят — а это что за цветок на этом вот горшке? Носова со страху скажет что-нибудь не то, вроде «палтус».

Не полевые, не садовые, не комнатные, а чисто советские цветы с невероятными названиями живут не только в записных книжках Ерофеева, но и в его пьесе «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора».

«Декламатор и цветовод» Стасик рассказывает:

«Твои былинки и лютики — ну их, они повсюду. А у меня вот что есть — сам вывел этот сорт и наблюдал за прозябанием. Называется он «Пузанчик-самовздутыш-дармоед», с вогнутыми листьями. И ведь как цветёт! — что хоть стреляй в воздух из револьвера. Так цветёт — что хоть стреляй из револьвера в первого проходящего!...»

В той же оранжерее процветают «Стервоза неизгладимая», «Лахудра пригожая, вдумчивая», «Презумпция жеманная», «ОБХ-ЭС ненаглядный!» «Гольфштрим чечено-ингушский», «Гутенморген», «Занзибар мой бескрайний»…

О писателях и их любимых цветах можно почитать в книге Ольги Кушлиной «Страстоцвет, или Петербургские подоконники».

🔺Венедикт Ерофеев

На первый взгляд, словарь — самая нейтральная вещь на свете: всё чётко структурировано, статьи идут в алфавитном порядке. Кажется, будто составитель лишь аккуратно описал то, что существовало и без него. Но стоит открыть любой словарь — иллюзия рассеивается. Кто-то решил, что диалектное слово достойно занесения в книгу, а просторечное — нет. Кто-то определил, чья биография войдёт в историю, а чья останется в архиве. Кто-то провёл границу между понятием, заслуживающим отдельной статьи, и понятием, о котором можно не упоминать. «Полка» решила вспомнить главные русские словари (хотя десяткой их список не исчерпывается): такие мастодонты, как словари Даля и Ожегова, здесь соседствуют с биографическими словарями, советской энциклопедией и справочником псевдонимов.

Мы продолжаем чествовать последние 200 лет русской поэзии: по субботам в этой рубрике — одно короткое стихотворение. Сегодня — 1927 год и стихотворение Софии Парнок.

Конец 1920-х — время, когда в поэзию Парнок проникает мотив предчувствия смерти. В том же 1920-м написаны такие стихотворения, как «Кончается мой день земной…» и «За стеклом окна — стекло…». В последнем тополиный пух вызывает мрачные ассоциации: «Будто летняя метель / В самом деле / Мне последнюю постель / Стелет». Стихотворение «Старая под старым вязом…», выдержанное в изысканной схеме рифмовки ABCD ABCD (Парнок обращалась к ней несколько раз), — из этой же серии. Исследовательница творчества «русской Сафо» Диана Бургин прямо связывает его с базедовой болезнью, которой страдала Парнок — но, нам кажется, лучше говорить здесь о чувстве незаметности, исчезновения из пейзажа (в том числе литературного), невовлечённости в жизнь. Старость — пора скорее смирения, чем отчаяния. И всё же в стихотворении слышна горечь: из рук уплывает не просто призрак всего светлого, но и то прошлое, которое он освещает. Тройное «мимо» (в черновом варианте — четверное, что более соответствует ритму стихотворения), расположенное «лесенкой» — экспрессивный разрыв в тоне стихотворения, выход подлинных чувств наружу.