— Вы охуенные!
— Потому что на могиле.

Разделяя оптимизм в отношении настоящего и будущего, не могу сказать, что чувствую радость сам. Моим ощущениям созвучнее приведённый выше ответ вокалистки группы «Нелюдимка» на реплику из зала; нет, это не попытка «проявиться в трудные времена», это уже похороны — что не отменяет, конечно, пышности действа, цветов и их потребности цвести. Мне сложно сравнивать, во мне слишком мало интереса к достоверному исследованию местности и её обитателей — но для меня «Нелюдимка» одни из немногих, кто понял и принял неизбежный церемониал.

Пока дошёл до нового сингла группы, вдруг выпало испытание моей преданности. Стена незнания рухнула — я обнаружил, что за последние десять лет фронтвумен «Нелюдимки» была в (на?) главных ролях сразу в нескольких полнометражных фильмах, шедших в прокате. Вдруг стало грустно. Снова обманул сам себя: и где тут, получается, андеграунд, где старание, где явление? Когда ты ещё и растёшь в семье киношников, культурный базис кажется впитываемым на автомате, а возможность выйти на сцену выглядит привилегией — безусловно-базовым моральным доходом, никак не восполняющим дефицит искусства, рождённого сквозь семь потов, через все препятствия и жилы, наощупь; пролеткульта вслепую, который идёт не зная куда и ищет незнамо что, а упорству героя скорее сочувствуешь, чем завидуешь. Но тёмные времена потому и занятны, что тьма наступает разом для всех — бывшее прежде бронью отныне лишь тяжелит. Оксфорд с отличием или неоконченный провинциальный педагогический, лауреат «Золотой маски» или сотрудник ПВЗ «Вайлдбериз», на досуге пишущий стихи; заблудшие — все, а значит — желающим выжить придётся сбросить оковы, осваиваться у надробий и проходить ускоренный курс по обрастанию верой и утрате надежды.

Так что выбора не осталось: включаю. Здесь всё по-прежнему, но ещё чуть громче, чуточку чётче, чуточку невыносимей; очередной урок (не)бытия посреди и вопреки. Электроорган и построковая гитара — две вещи, которые делают больно ровно настолько, чтобы не ранить, но оставить силы жить. С криком сложнее — но в дефиците легальных способов выражения чувств что ещё остаётся; «новые добрые» орут во всю глотку, но это будто само собой разумеется: любовь вопиет, упование на скорый свет бьётся в прутья клетки. И нет никого, кто бы это опроверг.

Утром шёл с термокоробом за спиной и болтал себе под нос. Осознав ситуацию, на мгновение вспомнил о старой дилемме: люди попадают в секты, потому что они сумасшедшие — или же они сходят с ума именно из-за того, что попали в секту? С доставкой ведь похожая история: не поймёшь, то ли работёнка притягивает полоумных, то ли полоумность возникает из-за того, что при выходе на линию пешим по жаре неизбежно становишься почтальоном Печкиным до появления у него велосипеда.

Впрочем, вопрос, чего это я такой злой (был), быстро сменился следующим — почему так мало людей в 2025 году болтают на улице сами с собой? Я же помню иные времена; то ли нейролептики стали сильнее, то ли это стало слишком неприличным, не знаю — но в своём бормотании почувствовал себя каким-то одиноким, таких на свете больше нет.

Ещё одна версия: болтуны ушли делать флоу. Поток творческого сознания рождается по схожему принципу — только фланируешь не по улице, а по, допустим, интерфейсу программного обеспечения «Аблетон». От Роберта Полларда до Адиля Жалелова, все чудаки здесь.

Последнего (более известного под именем Скриптонит) скорее уважаю, чем котирую — и его сайд-проекту Gruppa Skryptonite уделяю больше внимания, чем основному. Обычно на час и 20 треков жалко времени и сил (да, со временем понимаешь: музыка отнимает силы, а если под вечер обнаруживаешь у себя сотню скробблов за сутки — наутро будет похмелье), но тут ставишь фоном, делаешь дела, вычленяешь сквозь суету отдельные фразы. Одна особенно поразила: Адиль, человек не бедный, вдруг сознаётся, что «устал [офигевать] от цен в городе». Это как если бы, не знаю, Джобс удивлялся, что макбук в этом году на двести долларов дороже — или футболист поражался стоимости себя. Впрочем, тут опять возникает желание разобраться, причина или следствие: феномен Скриптонита как раз и стал возможным ввиду того, что мир переоценён, и предложение попало в спрос; старик в электричке (реальный случай) который год болтает про свои миллионы, но мимо сценических софитов пригородный транспорт, к несчастью, не проезжает. Адиль Жалелов упоминает бакарди — а мы тут как раз следили за Met Gala, были в ЦУМе времён расцвета, помним, смотрим, практикуем. Но скажу по секрету: Скриптонит — это, конечно, хорошо, но лучше бы тот старичок себе карьеру сделал.

О чём тут ещё интересно (на)помнить: не только осмысление феномена Егора на страницах «Афиши» и прочего глянца позволило вымостить дорогу от высокого к низкому (и наоборот); другим немаловажным фактором легитимизации «Обороны» послужила осязаемость её наследия: Летов неустанно каталогизировал своё творчество; под конец жизни игорьфёдорычу и вовсе удалось ремастировать и переиздать всё своё наследие. Слушатели артиста получили возможность (со своим флёром и на свой, конечно, манер) собрать домашний «пантеон» из летовских CD не хуже, чем выходило у любителей Стинга или Брайана Ферри — заодно и новообращённых доступность дискографии в каноничном формате ПСС вполне могла увлечь (с твёрдостью, впрочем, могу говорить только за себя): к оформлению, как бы оно ни могло отталкивать выбором, скажем так, затрагиваемых ранними обложками тематик, с точки зрения истории искусства было бы сложно придраться даже человеку с самой высокой бровью на районе.

Понятно, конечно, что диски все эти — так, кирпичики в стене (и в интернетовскую эпоху довольно смешно настаивать на их культурологической ценности), но есть ощущение, будто эта «законченность» летовского наследия нехило так подыгрывает покойному вдолгую. До сих пор олдскульного дизайна сайт издательства «Выргород» даёт возможность ощутить размах — благодаря допечаткам тиражей даже сейчас вполне возможно сыграть в игру «собери их всех». Не сказать, что после Летова закрылась форточка подобных возможностей (для фетишизации любой дискографии отдельными увлечёнными лицами никогда не будет преград, каким бы ни был доступный формат собирания) — но эпоху, когда предмет под названием компакт-диск был непременным атрибутом большого коммерческого сериала с участием людей слушающих и людей, о своём слушании пишущих, «Оборона» провожала с современниками на равных; ну то есть, к чему я: нет никакого мнимого противопоставления, если смотреть на поляну двадцатилетней давности как на общий рынок — летовский продукт совместными усилиями летописцев и самого автора ещё до смерти получилось подать и продать так, что если даже в «лучших» домах с «качественной» музыкой места себе он не нашёл, то на полке магаза с гламурными конкурентами соседствовать ему могли мешать только превратности алфавита, в котором после Г точно не может следовать S. Короче, уор из овер; просто кто-то не удосужился узнать, что уже давно зафиксирована ничья.

Когда-то я думал, что возвращение потребности (и способности) к писательству есть для меня признак оздоровления; в мозгу что-то движется — следовательно, всё в норме. Но относительно недавно мой друг, добрую половину своей жизни буквально посвятивший анализу психики и её закономерностей, а потому обладающий мнением в моих глазах экспертным, сделал сенсационный вывод: я хватаюсь за письмо, когда мне плохо. Поэтому любой мой пост теперь оборачивается традиционным вопросом в личку: а что случилось?

Рассказываю. Уже полдороги пройдя с работы домой, я вдруг засомневался, закрыл ли я за собой воду. Не ту, что из крана над умывальником — хрен бы с ним, оттуда может течь хоть всю ночь без особых последствий — а слив, через который набирается вода вымыть пол. Этот за пару часиков может устроить нехилый потоп: под проливным уличным дождём я начал прикидывать гипотетические убытки; представлять, как индивидуальный предприниматель Ч. утешает заплаканную супругу... как оба проклинают меня... следующим кадром — суд... проданная квартира... Так, а какое завтра число? Двадцать девятое? Ну, конечно! Завтра концерт Всеволода Дорохова; надо проанонсировать.

Да! Уже завтра (или сегодня, вчера, два месяца назад — если будете читать с запозданием) состоится концерт Всеволода Дорохова. Закономерный вопрос: ху из Всеволод Дорохов? Молодой человек из Новокузнецка, перебравшийся в Питер, затем в Ереван, а теперь и в златокудрую Москву. (С недавних пор) без вредных привычек. Красавец во всех отношениях. Единственный минус — честно прикинув собственные силы, песен на свои тексты не делает. Зато с выбором чужих попал в яблочко: музыкальные прочтения поэзии Бориса Рыжего пришлись по вкусу создателям спектакля «Б. Р.», и Дорохов оказался там занят. Пришёл к успеху. Словил охапку заслуженных цветов и продолжительных оваций.

Надеюсь, вы понимаете, что мне абсолютно всё равно, придёте вы или нет на Всеволода в «16 Тонн» (точнее, в филиал этого древнейшего столичного клуба, что на Арбате). Артист симпатичный, со своей публикой, и лишние сторонние дифирамбы ему уже не нужны — мне скорее занимательно, что перед нами пример музыканта, будто идеально под свою эпоху и публику стандартизируемого: поёт зычно, красиво, но без трагедии; репертуар — по меркам, допустим, капустника на канале «Культура» хулиганский, но (за пределами очерченного клубными столиками и оркестровыми ямами пространства) из Рыжего хулиган уже примерно как из Есенина. Песни для анестезии под вино. Музыка сонного времени. Да, я понимаю, что это читается как глупое обвинительное заключение из пожухлой газетёнки примерно 1925 года (не хватает только слова poshlost') — но если оглянуться вокруг...

А если оглянуться вокруг, обнаружится непроглядная тьма осеннего вечера. И дождь, под которым я тревожусь, что место моей работы затопило, потому что я забыл закрыть воду.

До конца года постараюсь итоги этого самого года здесь подвести (куда же без них даже в самых молчащих телеграмах современности) — а пока сегодня приглашаю (и, редкое дело, сам еду) в Москву на сходку утончённых меломанских натур со всей округи. Про Неоретро — в честь неожиданного летнего воскрешения этой группы в Питере — писал тут, поэтому повторяться не буду. Зато буду предвкушать сегодняшний вечер.

Но для начала — рейв-разогрев. Видеоархивы голландского фестиваля Pinkpop продолжают пополняться: настала очередь выступления The Prodigy 2005 года.

В других обстоятельствах едва ли обратил бы внимание на эту группу — с тех пор, как на заборах кончились её упоминания, а покойный Кит Флинт пропал с обложек молодёжных журналов вместе с этими самыми журналами, найти повод вспомнить о ней было непросто. Но в праймовые годы, как для меня шокирующе теперь открылось, это была вполне себе пушка страшная — и дело совсем не в пиротехнических эффектах (которые и начали-то изобиловать у продиджей уже после того, как их лайвы стали походить на цветастый флинтовский трибьют).

Если бы The Prodigy (ну вдруг) были в чести у творческой интеллигенции, их стилистическое многообразие могли бы спокойно называть гезамткунстверком. По-русски — скрещеньем разных видов искусств; самые популярные комментарии под клипами частенько констатируют похожее: мол, Лиам Хоулетт (продиджевский композитор и, грубо говоря, идеолог) — это чёртов гений-объединитель, ведь под его музон колбасятся и рейверы, и индустриальщики, и прохожие любители поп-музыки. Ну, а гримаса-парень Флинт выкидывает лицом и телом такие кунштюки, что иначе как кунштюками их не назовёшь; эдакий современный театр, шагнувший прямиком из культуры эмси.

Поначалу (что особенно заметно по клипам) Продиджи выглядели как buddies, то есть друзья не разлей вода. На концертах же (и со временем это видно всё сильнее) каждый из них будто бы обитает в своём углу, причём даже не как обособленные части целого сцениума. Если бы на фестивале моноспектаклей забыли про очерёдность и вызвали всех сразу, это был бы как раз концерт The Prodigy: Максим Реалити
по-элджеевски закатывает глаза и закидывает толпу подтверждениями, что названия точек выступления всякий раз учит безошибочно (и точно не перепутает Алабаму с Алапаевском); треку ко второму следом выкатывается Флинт с такой помпой, будто только что уломал организаторов на сверхурочные в гонораре. При такой внешней диспозиции просчитанные мело-накаты окружённого синтами Хоулетта просто не могут не греметь; параллельно люди с инструментами изображают рок-концерт — и мнится, будто в The Prodigy действительно вместилось почти всё: даже то, чего не обнаруживается в объектах, с которыми есть желание обнаруживать сходство. В Firestarter Флинт плюётся нотками будущего брекзит-кора, но брекзит-кор не выдал ни одной схоже захватывающей дух аранжировки; гитарная куча-мала (и вообще интенция сделать самодеструктивное шоу) напоминает гуманную версию Rammstein или Nine Inch Nails — но, в отличие от Резнора, Хоулетт никогда не строил из себя умника. Его музыка — из (и для) низов, той их части, для которых легитимная разрядка — это качественно потанцевать, а не выплеснуть гнев или (пере)придумать, как тут жить. Хоулетт золотых времён заштопывал прохудившуюся растерянность чувством прикола: мама, мы все тяжело больны — но нервически пересчитывать процент сумасшедших на данный час из-за этого необязательно. Релакс, тэйк ит изи — а дальше что-нибудь придумаем.

Потому, наверное, вдолгую быть попутчиками цайтгайста у The Prodigy и не сработало. Для мира, что катится в тар-тарары, уже бессильна временная затычка лёгкой иронией и хорошим настроеньем. Но при том, что новые сочинения Хоулетта и уцелевшей компашки не столь эффектны и эффективны — их концерты, даже превращённые в туповатый диджей-сет с имитацией жизни, кажется, всё ещё для кого-то терапевтичны. Но двадцать лет назад, очевидно, было красочнее.

Я почему-то запомнил этот месяц и этот день: на 29 декабря 2015 года был назначен последний концерт группы «Весна на улице Карла Юхана». Кажется, в камерном составе, на двоих.

Почему «кажется»: событие это полумифическое, ибо я на нём не был — а сейчас, пытаясь припомнить, произошло ли оно всё-таки в итоге или нет, могу лишь развести руками. Будем считать, что выступление состоялось — ведь тогда бы вышел красивый апокриф. Подозреваю: едва ли отыщется среди моих читателей ещё один человек, который не только был подписан на лидера группы Владимира Бузина (такие люди как раз есть), но ещё и подловил в ленте его постов момент анонса. Бузинские излияния в интернете всегда были грустные, безнадёжные, часто злые: как же всё плохо; пишу песни; все-сволочи-все-нехорошие; записываю песни; не выпущу песни. Отмена концерта могла быть логичной; стоит ли рвать непонятно куда в рабочий вторник, чтобы узнать, что ничего не состоится? Вот и я не рванул. (А фотоотчёт по итогу мероприятия помню: вряд ли приснилось же.)

Спустя десять лет другим декабрьским утром появилась новость, что Бузин умер — а с ним, раз уж единоличным худруком и звуковым ваятелем песен был именно он, умерли и надежды на что-то новое от «Весны». Все эти годы Бузин для «В.Н.У.К.Ю» почти непрерывно что-то записывал: прямо перед пандемией вышли два сингла (затем и третий), а дома у него пылились записи, которых (по уверению автора) в какой-то момент совсем по-роберт-смитовски хватило бы на две будущие пластинки. В ином случае фраза «дома пылились записи» была бы такой себе литературщиной, но тут именно что дома и именно что пылились: подобно Мамонову, Летову или Леониду Фёдорову, Бузин сделал лабораторией по производству музыки своё жилище. Учитывая, что у микрофона в «Весне» была супруга, выход резонный и логичный; ну, и опять же дополнительный повод даться диву — пусть будет посрамлён скептик, который скажет, что творить симфонию в квартире — метод заведомо дохлый. С другой стороны, и скептику найдётся чем ответить: такая изоляция в условиях всеобщего удушья всё равно выглядит вынужденной, не совсем добровольной.

Бузин любил повторять, что в 1993-м, пройдя срочную и застав октябрьские события, почувствовал и смекнул, куда всё катится и к чему по итогу придёт. Это вообще самое жуткое проклятие — зациклиться на одной статичной, ослепительной картинке, видении, и онеметь; пророчества частенько сбываются слишком долго — а чтобы дожить до их свершения, нужно верить во что-то ещё. Но в 2005 году у «Весны» выходит альбом «Прости-прощай...», а в 2010-м — альбом «P.S.»; с тех пор любое действие оставшейся без лейбла (что к концу 2000-х оказалось дальновидным) группы превратилось в послесловие, завещание, прощание — и далее по декадентскому скрипту. А потом и группы как полноценной выступающей единицы, которой она стала на несколько лет, снова не осталось, всё свелось к семейному дуэту.

Несмотря на то, что упоминание «Весны» прежде всего вызывает ассоциации с голосом Ирины Трепаковой, все тексты песен всё-таки писал Бузин, её супруг. В совместном интервью пары проскальзывало, что в работе он, мол, абсолютный деспот, не делающий скидки на родство — и потому, конечно, эти альбомы стоит считать исключительно его высказываниями. Эмбиент и лаунж образца первых записей «В.Н.У.К.Ю» к тому моменту улетучились; на смену им пришла сначала дождливая поп-музыка (на «Прости-прощай...»), а затем какой-то разукрашенный, отчаянный эпитаф всему пока ещё живому и сокровенному.

Запросто можно недооценить связь наивной живописи с обложки «P.S.» и музыкального содержания, но она безусловно есть ключ к здешним песням: помню, как то ли в ЖЖ, то ли в старом блоге «Афиши» кто-то сцепился с Бузиным (или он с кем-то; такое соотношение выглядит более достоверным) по поводу согласования частей речи в одной из строчек песни — но, во-первых, по итогу всё там оказалось грамотным; а, во-вторых — в раю (в аду ли, в Ничто) не будет букв и запятых. Ну, и в-третьих — спор вокруг порядка слов здесь едва ли состоятелен; вся деятельность Бузина и его «Весны» была вечным диспутом желаемого с действительным: в исконной терминологии (поддерживаемой и самим покойным) это была чистейшая поп-музыка, но по факту — песни не для всех с соответствующими к ним завышенными требованиями; в голове автора «за окном лишь смерть гуляет» — но усилия оставшихся заоконщиков состоят в том, чтобы мыслей о смертности избежать. Так, кажется, и выросла в покойном (следом за, в принципе справедливым, гневом на шоу-бизнес) досада на этот диссонанс и в целом холодную реакцию на большую и невероятную, как по мне, пластинку о невыносимой лёгкости простых истин.

В последнее время (а теперь куда сильнее) думаю вот о чём: мне кажется, главная ловушка восприятия человеком его бытия состоит не в излишней эйфории — или, наоборот, утере всякой веры в человечество. А в трудности принять амбивалентность: что бывает так и эдак; кому-то везёт, кто-то влачит угрюмое существование; кто-то сильнее, а чья-то почва под ногами слишком зыбка. Игра в жизнь — удивительная, часто кажущаяся подленькой комбинаторика; куча вариаций, помноженных на груз предопределённости. Но художнику — так уж вышло — необходимо, чтобы легитимизировали именно его комбинацию. Алгебра самозваного художника, в сравнении с алгеброй среднего по больнице — будто что-то совсем уж уникальное и пограничное: сплав правды и вымысла, алармизма и веры в так называемую справедливость, тяги быть услышанным — и трудности смириться, что для слушателей ты нечто совсем непостижимое: специфический коктейль твоих творений пьют единицы в момент какого-то своего, слишком личного опьянения универсумом. Как же можно на что-то надеяться, отказывая себе в понимании, что слушательская культура — это миф, просто на иных просторах более складный, чем на местных? И в этом нет никакой патологии, просто так сложилось. Легче ли, принимая расклад, оставить надежду и просто творить? Можно долго продолжать об этом патологически неизбывном чувстве рассинхрона. Но так же, как я забыл, состоялся ли на самом деле последний концерт «Весны на улице Карла Юхана» в 2015 году, эта музыка безусловно переживёт терзания её автора, продолжит прорастать поверх них сама собой. Медленнее, чем хотелось бы — зато верно. Может, не прорастёт. Или кто-то вырастет из неё — как полтора года назад я увидел, что кое-что изменилось, когда сидел единственным трезвенником на AUX-вечеринке, и один несчастный после дерзкой попытки моих знакомых заагитировать за группу «Жарок» — а заодно и напомнить миру про существование трека «Курара Чибана» — оккупировал территорию у колонки, упорно включал Башлачёва и (кажется) русский шансон. И я подумал, что когда-то то же самое было со мной, мне его стало жалко; показалось, что я читаю его боль по выбору песен чуть ли не дословно, но разум мой от такого взгляда на мироздание уже давно отделился. Впрочем, есть вероятность, однажды снова туда вернётся. Ведь жизнь и такова тоже: никогда не знаешь, когда снова сдашься печали (и сдашься ли). Но знаю, какой альбом включу, если что.

25(+) альбомов 2025 года

К сожалению, не успеваю сверстать подробный пост с итогами. Год в музыкальном плане был хороший — намного интереснее и разнообразнее, чем этот список. Много прекрасных альбомов, много новых (и относительно новых) имён. И усталости от многочисленных списков телеграмных коллег я не почувствовал: бодрый заряд чувствуется при чтении большинства из них. Приятно. Я же вслушивался в привычное, а к новому привыкать было сложно: лебеди (Swans) всё ещё привычнее уху и сердцу, чем гуси (Geese) — но по итогу в списке нет ни тех, ни других.

Отбор для списка на этот раз был сделан просто: с перечисленными альбомами возникла такая прочная эмоциональная привязка, что момент знакомства с ними я могу вполне достоверно воспроизвести у себя в голове. Были в 2025-м релизы и более сильные по форме; были и те, которые я до сих пор не послушал (масса!) — но вот эти по личным причинам запомнятся. Внутри списка есть пара ссылок на мою писанину о некоторых из них (выделены цветом).

Арсений Морозов — «5» /«6»/ «1&2»
АукцЫон — «Сокровище»
Жарок — «Энвайронментал»
Золотые Зубы — «Золотые зубы»
Курара — «Эстеты»
Регулярная Тревога — «Течение» / «Эхо нарцисса», ч. 1 и 2
Тальник — «Любовь и сладкие духи прохожих»
Erica de Casier — «Lifetime»
FACS — «Wish Defence»
Gruppa Skryptonite — «04:00 pm»
Horsegirl — «Phonetics On and On»
Juana Molina — «DOGA»
Kathryn Mohr — «Waiting Room»
Kedr Livanskiy — «Myrtus Myth»
Lucrecia Dalt — «A Danger to Ourselves»
Oneohtrix Point Never — «Tranquilizer»
Richard Youngs — «Zerkelus»
Rosa Anschütz — «Sabbatical»
Sharon van Etten & The Attachment Theory — «[self-titled]»
Širom — «In the Wind of Night, Hard-Fallen Incantations Whisper»
Stereolab — «Instant Holograms on Metal Film»
Suede — «Antidepressants»
Terelya — «Среднестатистическая женщина»
The Mars Volta — «Lucro sucio; los ojos del vacío»
Tiny Vipers — «Tormentor»

PS Спасибо, что читали и были здесь! С Новым годом — и, будем надеяться вопреки многому в наших жизнях, с новым счастьем.

Семьдесят девять лет сегодня могло бы исполниться человеку, который не только упал на землю, но уже и успел вернуться в неведомое нам небытие.

Мне, мыслящему преимущественно чужими сказочными умопостроениями, всегда казалось, что величие Дэвида Боуи состоит ровно в том, что он — человек-карнавал, примерно раз в год переписывавший текст собственного пользовательского соглашения в музыкальном мире: то он герцог, то он демон скорбящий, то гламурный подонок, то вообще на пенсию уйдёт — и, типа, эти его ветреность и сезонность суть главные уроки, которые молодой человек, пытающийся прильнуть к сфере исполнительского мастерства, мог бы для себя у покойного почерпнуть.

Но была ли во всех этих телодвижениях логика? До поры. Хочется выдвинуть опасное предположение: Дэвид был просто везунчик — что в сочетании с умением хотя бы иногда вылезать из постели (в её прямом и переносном смыслах) дало иллюзию спонтанно эффективного тайм-менеджмента. В этом смысле вряд ли чему по серьёзке у Д. Б. могли научиться такие уважаемые люди, как Борис Усов и Майкл Джира, для которых в признаваемой ими степени покойный персонаж был некоторым эталоном. Оба — резкие и не без тяги к эстетству; думаю, в этом и был (есть) вдохновляющий смысл брикстонского принца: быть лучшим на районе суетологом с быстрою походкой и взглядом безумным, не роняя планки.

Этот пункт заявления, конечно, тоже тянет на сноску-звёздочку: будь корень успеха только в живучести, Дэвида Боуи звали бы Мик Джаггер или Кит Ричардс, и ничем бы он от этой двоицы не отличался. Значит, уточним: не только остаться в живых при отягчающих вводных, но и сохранять достаточную осознанность, чтобы вечно редактировать своё резюме. Ведь в чём работа фигуры «артист» в публичном медийном мире? Бесконечно быть востребованным и интересным, только вместо стажировок и компетенций бесконечное число образов, амплуа и увлечений: грубо говоря, и в кабаре могёшь, и — как в том мемном диалоге из сериала — и Джармуша знаешь, и даже способен досмотреть его до конца. Но и в этом смысле (интеллектуального проповедничества) Боуи был артистом не самым пятёрошным — вместо кумиров беспардонно сотворял самого себя — зато за багами и уязвимостями в его попытках всегда было увлекательно смотреть. Из-за их наличия Боуи всё-таки и остался в памяти как человек, не киборг — а прошлые грешки никогда не прокачают его посмертный образ до святошного. Потому и выбор мой в день его рождения такой — песни, которая вобрала в себя на редкость актуальный нынче сорт фобии (правда, не забываем о необходимости не опускаться до фобии с приставкой «ксено-»).

Впрочем, это лишь небрежные штрихи к угловатому портрету; мне действительно кажется, что история ДБ проще и одномернее, чем принято считать — но это отсюда так кажется: вторую половину своей жизни Боуи реально больше занимался рихтовкой своего портрета; созидание-из-хаоса образца его молодости уже сложно прочувствовать, делая разбор из последующих эпох. Разумеется, мне проще и понятнее Боуи века двадцать первого, уже переросший период бесконечных связей, от неслучайных деловых до случайных половых — когда причёски и маски менялись им будто для опровержения присказки, что в гробу карманов нет. Даже этот обычный, я бы даже сказал — естественный для зрелости поиск спокойствия, смирения и «уважения к частной жизни» с годами считывается всё более визионерски: чего стоит только внезапная запись альбома The Next Day спустя несколько лет после приостановки карьеры — за два года альбомных сессий с живыми людьми Дэвид умудрился провернуть дело так, что ни одна (!) из этих живых душ публично не взболтнула (во всяком случае, так, чтобы все поверили и забились в ожидании) о происходящем. Хочется собрать всех и хором спросить: а что, так можно было?

В общем, тут, оказывается, по телеграму пошла волна признания в любви к какой-либо одной песне ДБ; почти все встречающиеся песни я бы, не будучи оригинален, причислил и к своим любимым тоже (кавер на Wild is the Wind Нины Симон, несомненно, в первую очередь). Странное дело, при объёме и оригинальности дискографии Боуи, тех песен, которые можно было бы назвать обсессиями, для русскоязычного (по)читателя у него реально будто раз-два и обчёлся; как ни старайся проявить широту своей любви, средняя горячая десятка откроется Ashes to Ashes и закроется где-то в районе Thursday's Child или Slow Burn. Аккуратно предположу, в чём дело: мало того, что работы Боуи 1970-х с трудом пробивались (а честнее даже сказать, не пробились вовсе) в советский слушательский контекст, в важные для импринтинга лиц ныне-среднего возраста поздние 1980-е (когда у теперешних писателей либо что-то активно слушали родители, либо когда уже на чём-то росли они сами) дела у артиста прошли неважнецки; упоминаемая Кристиной Сарханянц (и тоже любимая мной) Absolute Beginners вообще была написана для фильма и изначально не попала ни на один номерной альбом. В Интернете 2000-х интересного и непознанного хватало и так. В общем, человек, по меньшей мере в годы своего становления географически связанный за последние полвека с (пост)сов-пространством, и выросший при этом на Боуи — скорее невероятный случай-парадокс, чем правило жизни. Тоже минуя вышеуказанные периоды, лично я всерьёз добрался до ДБ как раз к его камбэку с The Next Day — и, думаю, два предсмертных альбома (плюс, несомненно, красивейший тёмный Heathen 2002 года) для меня навсегда заняли особое место.

Так что если ну вот прям серьёзно относиться к выбору одной — даже на один пост, чтобы завтра опять сменить мнение — песни, то вот: не деликатное, а какое-то прям просторечное и не стесняющееся этого (настолько, что в концовке оставлена, будто небрежно, черновая барабанная подложка) прощание, борьба за возможность изящно пропеть последнее слово; давно говорю, что примерно вот так должен был в параллельной вселенной (хотя ещё не поздно провернуть это и в нашей) постареть Лагутенко: примерно с отметки 2:23 даже саксофон, словно пешком пришедший с альбома «Морская», своим жалобно-открытым тоном намекает, что подобный ревайвл вообще-то реален. Но хватит фанатских концовок, насладимся конкретной настоящей.

Такие, казалось бы, рутинные мелочи, как разница часовых поясов, могут благотворно влиять на жизнеритм отдельно взятой ниши: Пётр Полещук (@fieldofpikes) у себя в полуденном Владивостоке уже к 6-8 утра по Москве генерирует лихие размышленья, и в связи с разницей во времени лично у меня не вызывает допвопросов появление очередной его супердерзкой простыни или телеги даже раньше будильника; более того, пока едешь в автобусе на работу со школярами и прочими невезунчиками-трудягами, успеваешь о прочитанном что-то подумать… Сначала это происходит бессознательно, потом в ответ на собственное удивление — а что это я в голове как встарь начал контент про музло генерить? — приходит осознание, что, оказывается, почти каждое утро встречаешь со свежим тейком, вот тебе и зарядочка-разминочка для мозгов.

Короче, искренне удивляюсь, что Пётр успевает создать массу всего (и делать сценарии к роликам коллег, и впроброс обсуждаемую тему кинуть) — но главный козырь его крутости, по-моему, именно в такой мелочи: Field of Pikes отменяет постинг-тайм и захватывает внимание в когнитивно важные часы. В общем, на вопрос, чем крут Поле-щук, есть такой вот забавный ответ.

С сегодняшним постом про одёжку Лиама Галлахера (и в целом про скилл обаяния через одеяние) у меня возникли какие-то смурные мысли на скользкую тему «ответственности перед аудиторией». По мне, как голый концепт для кальки — это безусловная глупость: отклик публики всегда важен, но скорее как некая консистенция, общий воздух; чем популярнее артист, тем невозможнее точечная работа его с отдельно взятым субъектом, на него смотрящим; ну вот даже недавняя претензия «Бонду с кнопкой» в графомании, несмотря на наличие конкретных, известных источников форса в тик-токе, к моменту широкого обсуждения уже становится безличной, типа как атмосферное явление, и входить в конфронтацию с ней для ментально неподготовленного артиста — это как кричать на облако или писать жалобу на снегопад. Но! Как лично на тебя может повлиять артист, будь он хоть любимцем толпы сто раз по сто тысяч — это чтобы цепочка стиля не прервалась на нём. Пётр в посте хорошо обрисовывает, почему Лиам не просто напялил что угодно и вышел, а всё-таки вписывается (пусть и на неком противоречии) в моду модов и вообще в эстетику «читабельного лука» как таковую. Однако ж возникает вопрос: а есть ли жизнь после кэжуала? Да, продажи курток-парок несомненно продержатся на хорошем уровне, а битловский причесон из моды не выйдет — но опять же, влиянье того же Боуи не измеряется одним лишь увеличением доходов у салонов красоты… Наверное, я не прав в своей кэжуал-предвзятости, но мне кажется, сложно требовать от новых артистов визуальной изобретательности старых, если эти самые старые замкнули круг. Что может быть развитием пусть и удобной, отлично сидящей, но в основе своей Просто Куртки? Короче, если что и поменяет ситуацию, так это второе пришествие из космоса — да, что-то нелогичное, как тот же Дэвид из 1971-го, инопланетно выглядящий гость в вечернем чарте на глазах у чопорных родителей и их детей.

Благодарочка за ответ! (Ну и да, пока наступивший год нас не огорчил порядочно, давайте успеем все друг другу комплиментов отвесить!)

В принципе, к ответу Петра как-то не добавишь ничего особо; разве только со стороны на свой же текст взглянул попутно — и так у меня всё выглядит в посте, будто артисты виноваты, что ничего придумать не могут. Ну да, так, конечно, не стоит; образ — это, грубо говоря, отражение/искажение времени, а время «настало» (уже несколько десятилетий как) именно такое, тупиковое. Тут и реальный Дэвид спасти не смог, и под новой его версией я не имею в виду выход ему подобных — конкретно этого рода попытка раскачать прогресс уже была отыграна до конца (тут спорно, но я никогда не осужу ДБ — резкие сломы эпох сломят кого угодно, сам не заметишь) и аннигилирована последующей историей — а скорее подразумеваю нечто со схожим эффектом, но обусловленное следующим историческим контекстом, до которого если не все, то очень немногие из нас доживут. Это, конечно, грустно — но покамест даже эпизодически и выборочно продолжают сиять те, кто показывал нам путь в прошлые эпохи, можно хотя бы чуть ещё понаслаждаться. Но с осторожностью, конечно, стараясь не потеряться в этом самом «прекрасном прошлом»; неизведанное будущее — оно такое, может грянуть в любой момент…

Продолжаем вворачивать изящные отсылки на коллег. 2026-й стал годом лошади, и по этой причине Дмитрий Ханчин репостнул свой старый текст про группы со словом horse в названии — и борозды не испортил а я случайно нашёл новость, которая станет к нему хорошим дополнением, и которую я мог пропустить, если бы...

... на днях в голове не заиграла знакомая партия банджо. Песню Black Soul Choir ансамбля «16 лошадиных сил» я не слушал давненько; классика альт-кантри от классиков альт-кантри — но вспоминаемая мной чем дальше, тем меньше. Способствует этому и исчезновение с радаров Дэвида Юджина Эдвардса, вокалиста — и, собственно, этой песни автора. Притом, что за последнее десятилетие DEE (как по инициалам его иногда называют) успел выпустить четыре альбома: завершение психоделической трилогии группы Woven Hand, совместку с Александром Хаке (ex-Neubauten) и два фактически сольника: один под вывеской всё тех же Wovenhand вышел в феврале 2022-го (записан нетипично дуэтом, плюс в те же годы умер многолетний барабанщик проекта, Орди Гаррисон), а следом второй, Hyacinth 2023-го: минималистичный, как всегда у артиста мощный, но не очень запоминающийся.

А вот что запомнилось — так это ранние деньки 16 Horsepower: для любителей мужицкой, но не слишком рокерской музыки наряду с, допустим, Morphine это был идеальный вариант. Впрочем, уточню, что сравнение моё поверхностно-эстетичное, специально для местных любителей грести всё нестандартное под одну гребёнку (точнее, Горбушку); за Марка Сэндмана почти не шарю, но сомневаюсь, что у того была столь сильная концентрация сюжетов о страдальцах и грешниках, как у 16 HP. Для Эдвардса путеводной нитью служила крепкая (в самом серьёзном настрое и смысле) христианская вера — она же, возможно, завела его в сайд-проект(ы), а сами Horsepower меж тем окончательно разошлись в 2005 году; как говорят, из-за личных разногласий. Типа, банально стало не о чем говорить друг с другом. При этом басист Паскаль позднее несколько лет играл вместе с Дэвидом в Wovenhand. Поэтому шанс на воссоединение, по моим личным ощущениям, всегда был — а если попытаться воссоздать ощущения общие, на фоне, например, The Smiths, слухи о реюнионе которых будут муссировать вечно (сколь мизерен ни был бы шанс на него при жизни одновременно Моррисси и Марра), «Лошадиные силы» казались неуловимым Джо из анекдота, который если кому и нужен, то...

И всё равно я был шокирован, что НИГДЕ (абсолютно нигде!) за последний месяц не наткнулся на новость о долгожданной фан-встрече выпускников школы мрака имени Иена Кёртиса (кроме шуток, Эдвардс реально очень любит Joy Division и каверил не только их, но и даже песню с первого альбома New Order). По весне возрождённые 16 Horsepower скатаются по европам, а к июлю пойдут походом в родной Асашай. Слабо понимаю, почему ажиотаж настолько мизерный — вроде бы DEE пусть и консервативен, но не настолько, чтобы в как-то пропущенный мною момент его отменили (да и кто бы ему тогда тур на 20 городов букировал!); скорее, снова сталкиваешься со случаем, когда феномен при взгляде из другой страны кажется чуть более востребованным, чем на самом деле (реддит-ветка Wovenhand фактически безмолвствует — а вот в московский Клуб на Брестской пара десятков человек на Эдвардса в 2006 году пришли).

Как бы то ни было, небольшая разъяснялка по наследию: с 1996 по 2002 годы 16 Horsepower выпустили четыре альбома; два первых — такой немножечко стероидный скаковой кантри-рок с песнями вполне себе хитовыми (та же Black Soul Choir или American Wheeze), зато две следующие записи уже претендуют на статус явлений интроспективных — едва ли спокойных в основе своей, но более, что ли, знающих себе цену, для больших площадок тут поживиться нечем. Даже от приглашённых музыкантов 16 HP под конец отказались и предпочитали работать в формате корневого трио (то есть троицей первоначальных участников во главе с Эдвардсом). Как назло, именно этих двух альбомов — мною наиболее чтимых — всегда недоставало на стримингах: возможно, возрождение группы приведёт и к активизации общения с лейблами; вдруг что-то сделают наконец с каталогом.

Чтобы продемонстрировать, почему именно поздние 16 HP показались мне много лет назад интересными (а потом и Wovenhand, ибо приёмчики в этот проект перекочевали те же), прикреплю концертную запись песни с последнего на сегодняшний день альбома; жаль, что тогда уже знал о существовании Леонида Фёдорова — иначе пальму первенства перехватил бы другой исполнитель: Эдвардс даже стремлением к использованию второго микрофона с подрубленными к нему вокальными эффектами весьма похож. Но, думаю, на будущих концертах будет менее одухотворённый и куда более лихой материал из раннего — что тоже прекрасно.

In all the logic, I was lost

На неделе вспомнил про очередную (пятнадцатую) годовщину ухода из жизни Триш Кинан, вокалистки группы Broadcast. Любовь моя к их наследию разгорается очень медленно; каких-то пять лет назад я пытался удержаться хотя бы на стадии «уважение», но Broadcast будто были слишком тонкими для меня. Я воспитан на ностальгии скорее по надрывно-трагическим интонациям, чем по звукам, упора на которых с каждым альбомом было всё больше; запоздалая же тоска застенчивых инди-людей из 1990-х по футуризму и аналоговому мироощущению тех времён, когда синтезаторы ещё не были поставлены на службу поп-музыке, и пыль с них сдувалась горсткой энтузиастов-идеалистов — совсем не мой сорт интереса к музыке. А голос Триш казался слишком смиренным. Таким, во всяком случае, всегда было моё предубеждение.

Когда-то Broadcast были ансамблем, но под конец остались дуэтом — и, размышляя о таком повороте карьеры, невольно самому себе из прошлого перечишь: в поздних записях Broadcast слышится меньше монолитности, чем на прежних; зато больше места прощению слабостей воплощения и неидеальности звука — но это считывается скорее грустно-губительным саморазрушением, нежели вдохновляющим примером освобожденья от оков формата и обязательств песенных шаблонов. Лёд отчуждения тает, принцесса чахнет и заболевает.

Последние записи с концертов, где Кинан уже стоит на сцене с микрофоном одна, в моём мозгу соотносятся скорее с британским эзотерическим подпольем — и его тягой буквально каждое своё действие пропитать фатализмом — чем с холодной ретропоп-музыкой, написанной будто по учебнику, и при этом написанной почерком слишком личным для подражателей и последователей. Этот извилистый путь с годами получается принять — и то, что Кинан покинула бренный мир, внезапно простудившись на гастролях в возрасте едва за сорок, ощущается развязкой хоть и безмерно печальной по-человечески, но биографически неизбежной. В измерении сценарной логики история проекта выглядит законченной: от антологии стиля, который можно счесть за лабораторное реконструкторское ретро, к хонтологии формы, где нутро уже неуловимо, душа искусства отделяется от тела текста, а главная фигура обнаруживает себя внезапно смертной.