А вообще, это отдельный мир прекрасного.

Кидаетесь вы с человеком друг в друга какашками - долго кидаетесь, прицельно, с оттяжечкой. Любя, конечно, но основательно так.

-А тебя где черти носят, чучело?
-А вот с тобой забыл посоветоваться, да.
-Как ты такое сложное слово выговорил вообще?
-Я же умный, не то, что ты.
-Это тебе мама сказала? Не верь ей, она врет!
-Все, отстань, женщина, я ушел. Сиди, вари борщ.
-Ну и вали, ну и наконец-то!

А потом ты слышишь в эфире, что чучело - триста. И кружка в руках качнулась. И глаза как будто бы на мокром месте.

-Тяжелый?
-Нет, средний, выйдет скоро.
-Ну, пиздец ему.

Приходит, хромая.

-Лучше сразу беги.
-Я не могу бежать, у меня ноги в дырочку.
-Тебе же хуже.

Смотришь, как заходит, пытается раздеться. Руки тоже в дырочку, куртку снять тяжело.

-Дай сюда блин.
-Отстань, женщина, без тебя разберусь.
-Да на йух ты без меня сходишь, а куртку дай сниму.

Стягиваешь с него куртку, помогаешь снять ботинки. И вдруг обнимаешь. И снова становится спокойнее.

-Пиздец испугалась за тебя.
-Я так рад тебя видеть.

Но подзатыльник все равно даешь. Для профилактики. Аккуратно, а то вдруг контузило.

И все опять становится хорошо. И снова можно кидать какашки…

Поток воспоминаний и мыслей.

-А с личной жизнью у тебя как?
-Ну, есть
-Дома?
-Нет, тоже воюет
-Как относится к твоей деятельности?
-Ревнует, конечно
-К пацанам?
-Нет, к работе. Знает, что работа у меня всегда будет на первом месте

Я совсем не умею писать про то, как мы «героически, стойко, превозмогая, несмотря» - вот весь этот ряд серьезных терминов. Ну, что-то вроде сделали. Что-то даже получилось. Местами стремненько было, конечно, но что поделать.

Не получается в полной мере радоваться за Суджу. Взяли, освободили, зачистили…

…к дому подогнали Газель. В кузове Газели - тела гражданских, кузов почти полный. Жара, поэтому вонь разносится по всей улице.
-А вон нога торчит, видишь? Это нога хохла!
-А ты откуда знаешь? На ней написано что ли?
-Да отвечаю - хохол!

Сижу с кружкой кофе во дворе. Ворота распахиваются, Хапа тащит на себе трехсотого.
-Юна, Татарин 200, у нас 2 300!
Мотаю 300, вытирая сопли рукавом. Его сильно разбило, поэтому отвлекаться нельзя. Делаю вид, что не вижу, как он тоже вытирает рукавом глаза.
Хапа погибнет чуть позже - ему оторвет обе ноги. В паспорте - 2002 год рождения.

Курим в открытое окно. Парень-птичник чуть младше меня рассказывает:
-Вот мне когда ногу оторвало…

Сапер и штурмовик пытаются выяснить, кто из них более одноразовый.

Журналисты привезли дрон-детектор с экраном, который снимает картинку с камеры дрона.
-То есть, если нас заебашит, мы сможем увидеть это в режиме live?
Командир зеленеет и бормочет что-то нецензурное про мое чувство юмора.

Не очень поняла, когда случился этот переломный момент, когда сама начала решать «нет, сейчас мы туда не пойдем, план - говно» или «да не ссы, тут бояться нечего, идти можно».

Работаем.

Доброе.

Просыпаешься посреди ночи от холода. Краем глаза замечаешь, что сосед сквозь сон раскрылся и тоже мерзнет. Укутываешь его, подтыкаешь под него спальник. Залезаешь поглубже в свой мешок и засыпаешь.

Просыпаешься позже - тепло. Пока ты спала, тебя укрыли курткой.

Тепло. И не только снаружи.

Стираются границы.

Недавно поймала себя на мысли о том, что с подавляющим большинством людей, с которыми здесь делим крышу и хлеб, на гражданке мы бы даже не заговорили. Негде было бы пересечься, не о чем было бы говорить. Разные страны, разные города, разные жизни, разные миры.

Стираются границы возраста, образования, жизненного опыта, веры.

-Ты совсем обо мне не заботишься!
-Ага, а куриную колбасу, чтобы в составе точно свинины не было, я сюда так, чисто по приколу каждый раз притаскиваю.

Особенно интересно размывается возраст. Называешь на «ты» человека в два раза старше тебя - потому что какое там «вы», когда растворимый «нескафе» пьете с одной кружки на двоих? А двадцатилетний мальчишка, на которого на гражданке смотрела бы, как на ребенка… Он закрыл тебя собой, когда по вам полетели кассеты.

-Ты какого года рождения?
-2004
-Хм… А я в 2004 уже второй раз сел.

Как верно пел Каспер: «за спиною снова брат, и мне наплевать, что в прошлом вор». Стираются ярлыки прошлой жизни. Бывший наркоман, у которого живых вен на руках не осталось, разделит с тобой последнюю банку тушенки. Дядька с колючим взглядом и руками в тюремных наколках, отсидевший половину жизни, выматерится, но побежит за тобой, чтобы прикрыть при необходимости. И абсолютно неважно, что у кого было «до».

Потому что нет сейчас никакого этого «до». Сейчас вы все измазаны в одной грязи, спите вповалку под одним спальником и радуетесь, как дети, когда кому-то приходит посылка с колбасой и энергетиками: «все к столу, сегодня кушаем вкусно!».

И даже не так важно, что будет «после».

Я обещаю тебе, что не умру.

Абсолютно сакральной, практически волшебной стала в последнее время фраза «Я рядом».

Все другие слова оказываются вдруг абсолютно пустыми и бесполезными. «Я тебя понимаю»? Да тут все всё понимают, а толку? «Все будет хорошо»? Никогда не работало и не работает. «Ты справишься»? Конечно, справится. Выстоит, выдержит, выживет, встанет на ноги. Но это будет потом, не сейчас.

Ничего не сделать и особо нечего больше сказать.

Товарищу, у которого руки от страха не могут перестать трястись.

Названному брату, стоящему на коленях возле черного мешка.

Другу, который крошит зубы, скрипя ими от боли.

Напарнику, который теряет друзей одного за другим.

И когда у тебя опускаются руки, ты сидишь на земле и думаешь: «как же я устала, если бы кто-то только знал» - тебе протягивают прикуренную сигарету. И чья-то рука ложится на плечо.

-Эй. Я рядом.

И ты улыбаешься.

-Я знаю. Спасибо тебе за это.

А значит, все переживем.

Приснилось, что выбирала свадебное платье.

Проснулась - точно. Пока я тут старательно проникалась нюансами блиндажекопания и на старости лет пыталась освоить различные способы скрепления конструкций из бруса в ограниченном пространстве (говорила мне мама - «иди учиться на менеджера!»), совсем вылетело из головы - я скоро выхожу замуж.

«А сегодня законными узами брака сочетается 42-ая мотострелковая дивизия и Интернациональная бригада Пятнашка»…

Когда-то я пыталась объяснить товарищу с гражданки, что наша жизнь здесь не ограничивается войной и всеми ее составляющими. У нас здесь свой, отдельный мир - со вполне обычными радостями и печалями, ожиданиями и разочарованиями, любовью и грустью, дружбой и предательством. Все то же самое, только в камуфляже. Затянулся День Святого Патрика, так сказать.

С будущим супругом мы познакомились на Запорожье. Попытался помочь мне слезть с БМП, получил категоричное «нет, я сама». Поржал, подумал «о, какая ебанутенькая. Надо забирать».

Свидетельницей будет моя Таня - с которой мы познакомились на Курске и с первых же встреч вросли друг в друга так, как будто были знакомы всю жизнь. Проехали вместе тысячи километров, выпили много литров горячего, выплакали друг у друга на плече пару цистерн слез, но главное - рука об руку наделали очень много полезных дел, помогая военным и гражданским от Курска до Часов Яра.

Свидетелем будет Паша, который ворвался в Курский беспредел с «Я там прочитал, что вам ампульницы напечатать надо… Может быть, тебе сразу принтер притащить?» - и как-то незаметно для всех стал другом семьи.

И понятно, что у каждого из нас на гражданке есть друзья - близкие, надежные, проверенные годами, которые очень нас любят и ждут. Но они где-то там - а этот мир здесь. И в рамках этого мира - мы друг у друга самые родные.

И есть тысяча и один повод проклинать эту войну, но нельзя отрицать очевидное - забрав очень многое, она подарила нам абсолютно уникальных людей.

…а платье, судя по всему, придется шить на заказ.

Безумной красоты поля.
Цветы всех оттенков фиолетового.
Алыми пятнами пробиваются редкие маки.

Прошел дождь, и воздух в поле пахнет чем-то из детства, с бабушкиной дачи.

Над полем - паутина. Тонкие нити блестят на солнце, рассекают открытку, путаются в траве. Оптоволокно.

На конце каждой еще недавно летела смерть. Рыскала своими подслеповатыми глазами дешевой китайской камеры, выслеживала по пятнам, по движениям, по отблескам. Гналась по пятам - быстро, резко, неумолимо. И догоняла.

Врезалась в спину, вырывая куски кожи, костей и мяса. Влетала в голову, не оставляя ни секунды времени. Сваливалась под ноги, разбрызгивая вокруг себя крошечных металлических убийц.

Забирала, забирала и забирала, оставляя после себя кровавое месиво - и тонкую сеть паутины над полем. Нитки, на которых так красиво блестят капли дождя.

Поколение чеченской войны еще долго укатывалось под стол от звуков фейерверка. Нам же достаточно услышать газонокосилку.

На очередном подскоке из кузова буханки донеслось вполне отчетливое «Пиздец!» с явным испанским акцентом.

Интереснейший человек, этот кубинец. Как что-то сделать надо, так «не понимать русски, не понимать русски!». А как «лежачий» в темноте на скорости не заметили - так сразу очень даже русское «пиздец!».

В районе Дебальцево решили напомнить о себе котята в количестве четырех штук, которых мы заботливо усадили в коробку, чтобы доставить к месту несения службы. «Котята - крысоловы, на позициях пригодятся!» - подумали мы. Что об этом думали сами котята, нам никто не сказал. Зато отчетливо дал понять характерный запах из кузова.

-Слышь, они кажись обосрались там.
-Если бы меня в Соледар в коробке везли - я бы тоже обосралась, честно говоря. Не могу их за это осуждать.

Грунтовая дорога. Чуть не перевернули буханку. Еще раз чуть не перевернули. Ну и еще разок - бог любит троицу.

-Окна откройте, дышать нечем!
-Холодно бля!
-А я задохнусь сейчас, сами рулить будете!

Моросит мелкий дождь. Дождь - это хорошо. Дождь - это чуть безопаснее.

-Надо их на пвд постирать. Я обосранных котят в руках до позиции не понесу.
-А если это не котята, а кубинец?
-С одной стороны - это будет провал. С другой - зато котят стирать не придется.

Писк «Булата».

-Фпв - один.

Палец на кнопке РЭБа. «Вепрь» больно бьет по колену на каждой кочке. Синяк останется.

В открытые настежь окна буханки задувает холодный утренний ветер. Грунтовка сменяется рваным асфальтом, свет фар выхватывает из темноты ржавые остовы техники, оставшейся здесь на вечном приколе. Начинается новый день…

Не запоминать позывные и имена.
Не впечатывать в память глаза и лица.
Не считать, не искать новостей, не прощупать дна.
Не выдумывать, не рыдать, не сниться.

Где ты, дурной мальчишка с простой улыбкой?
Тот, кто шутил «маму мою найдете - мне дайте знать».
Что же ты видел, кроме тюрьмы и пытки?
Как мне тебя спасти, как тебя поймать?

Где ты, парнишка-мобик, совсем ребенок?
Тот, кто таскал мой рюкзак, подавал мне воду.
Что мне сломать, что мне сделать, найти предлоги…
Чтобы мне умереть за твою свободу.

Где вы, мои смешные, ведете бой ли?…
Триста ли, двести ли, живы ли «без вести»?…
А ну, командир, личный состав постройте.
Занятие начинаем. Достать жгуты…


Бердянск, июль 2024

Растяжки

Растяжки Паша, обученный в свое армейское время нормальному военному ремеслу а не как мы, долбоебы-самоучки, ставил всегда от души, не жалея.

-N км до хохла - это тебе не в тапки срать!

Я задумчиво кивала и провожала его глазами. На инженерное дело я, гуманитарий в третьем поколении, всегда смотрела с уважением, но издалека.
Из-за одной из растяжек я его чуть не застрелила из сайги, правда.

Растяжка сработала ночью. Паша из положения лежа за 2 секунды принял стойку охотничьей собаки и стремительно ускакал навстречу потенциальной ДРГ. И на этой встрече потерялся минут на 15. А мой сонный мозг решил, что раз его так долго нет - его там по-любому уже зарезали. Ну, если бы застрелили - я бы услышала, да? Значит, зарезали. Значит, пора занимать оборону.

По возвращению Пашу, который просто решил посидеть и послушать, что вокруг происходит, встретила сайга, нацеленная в район самого сокровенного (потому что мой гномий рост позволил спрятаться под висящий на стене рюкзак и целиться снизу). После этого он стал каждый раз, возвращаясь в блиндаж ночью, громко предупреждать «Юна, это я! Свои!».

-А ты не думала, что если бы это правда была ДРГ - они бы сначала гранату кинули, а потом бы сами заходили?
-А у меня тут как будто вариантов дохуя?

По итогу, на растяжках 2 раза подорвались коты - и 1 раз Тихий. Спасибо Паше, что ставил просто УЗРГМ, а не полноценную гранату.

Очень неловко могло бы получиться.

Безумный Макс в Бахмуте.

Поездки на квадроцикле до ЛБС - как отдельный вид прекрасного.
Грязь, летящая смачными комьями тебе в лицо, в рот, в глаза, за шиворот и во все остальные места интересует тебя примерно так же, как миграция ушастой совы или миротворческие обещания Трампа. Здорово, конечно, но есть гораздо более интересные штуки.

Например то, что со всех сторон тебя иногда пытаются убить. И ты всматриваешься в рассветное небо до рези в глазах, выискивая опасность. Или то, что на любом резком повороте тебя пытается выкинуть нахрен из седла, и приходится вцепляться в… да хоть зубами в броник соседа, чтобы удержаться.

На торможении с размаху впилилась носом прямо в бронеплиту сидящего спереди. Слезы из глаз, искры, буря, безумие. Думаю - вот если кровь из носа пойдет сейчас, приехать на точку в кровище будет очень смешно.

Здесь вообще все смешно, что не про смерть и ампутацию. Хотя про них иногда тоже смешно. Потому что если каждый раз плакать - можно от обезвоживания умереть, а это - опять же смешно.

Тем временем, на днях уже исполнится 31. Под это дело продлила контракт еще на год. Уже традиционно с мыслями «ладно, еще один контракт - и все».

На улице грязно, холодно, грязно, мокро, грязно, тоскливо и еще раз грязно. Зато происходящее вокруг отлично вписывается в осенний пейзаж - война осенью всегда выглядит как-то логичнее, чем весной и летом, когда вокруг расцветает жизнь.

Работаем.

В блиндаже холодно.

Укрылась до головы спальником и кошкой.
-Костер разведем?
Костер - окопная свеча. Руки и лицо после нее красивые, как будто полдня разгружал уголь в солярии. Зато на тональнике можно сэкономить. И на подводке для глаз, если по-хитрому умыться. А еще те, которые с шишками, а не с картоном, первые пару часов вкусно пахнут настоящим костром и горят как-то прям по-дизайнерски. Кошке знакомство со свечой стоило опаленных усов с одной стороны, и теперь она настороженно косится на огонь, переминая лапами спальник.

На улице холодно.
За свистом ветра слышно мерзкое жужжание, от которого волосы на пятой точке встают дыбом. «Птица наша…». Волосам от этого спокойнее не становится.
Тактические резиновые сапоги уходят в снег до половины. Местность здесь проверенная, но перед шагом в сугроб все равно вспоминаешь эпизод из старого сериала:
-Все, теперь на этом месте буду работать я.
-Если понадобятся антидепрессанты - они в левом верхнем ящике.
-Боюсь, в этой дыре мне понадобится пистолет.
-Он в правом нижнем.
Жгут в правом кармане штанов. Рация в левом кармане куртки.
Главное - если начать вдруг падать, не схватиться рукой за колючую проволоку как в прошлый раз.

В буханке холодно.

На мне ботинки товарища, потому что мои умерли на марше, решив нахлебаться талого снега и заставив меня еще 5 км идти, хлюпая по очереди литром воды в каждом ботинке.
Эти не по размеру, зато сухие и теплые. Вываливаемся на заправке купить кофе и чего-нибудь пожрать - и выглядим, как толпа бомжей, которых вытащили из подвала и вывели в люди. С таким же килограммовым слоем грязи на одежде и немного ошалевшими глазами.

Даже в туалете, блин, холодно.

-А что ты попросишь у дедушки Мороза на Новый Год?
-Чтобы влажные салфетки в туалете замерзать перестали…
-А, это специально для П., он сегодня опять острой лапши обожрался.

Зато тепло в спальнике. Тепло возле свечи. Тепло возле обогревателя у соседей. Тепло рукам от кружки с кофе. Тепло от мысли, что тебя ждут. Тепло зайти в телеграмм и увидеть «горжусь тобой и люблю тебя ❤️».

До лета осталось совсем чуть-чуть.

И снова набор рандомных мыслей и историй.

У печки в буханке есть два состояния: либо вообще не включается, либо вообще не выключается. Поэтому, если еще пару месяцев назад было дикое желание завернуться в спальник прямо в машине, то сейчас оно уступило место размышлениям: интересно, а будут ли мои носки считаться химическим орудием массового поражения, если я не сниму обувь до конца дороги, а потом сниму ее на пвд?..

-А ты на эту ротацию заходишь как кто?
-Как медик-птичник.
-А это как?
-А это значит, что у меня есть две задачи: одним не дать умереть, а другим помочь это сделать.
-Главное - не перепутать?
-Шаришь.

Въезжаем в район пвд под музыку из колонки.
-Бля, если начнет орать «булат» - переключай трек! Я не хочу умереть под «Дора - дура»!
-Да, за это определенно не пустят в Вальгаллу…

А пока соседние подразделения запрещают своим бойцам эвакуировать трехсотых, ты с трепетом забираешь с почты новый тренажер для тампонады, придуманный, сделанный и отправленный сестрой твоей соратницы.
-Дай я тебе хотя бы за материалы заплачу
-Нет. Работайте, главное

И пока кто-то один цепляется зубами и ногтями за возможность держаться «подальше от фронта, поближе к штабу», кто-то другой не вылезает с позиций с протезом выше колена (даже двоих таких знаю. Гордость дикая берет за знакомство с ними). Один собирает упавшие птицы смежников на продажу, другой в 19 лет приходит воевать, потому что «там мой дом сожгли. Я не хочу, чтобы сожгли чей-то еще».

В общем, люди разные, как и везде. Не стоит романтизировать, но и разочаровываться тоже не надо.

А вы с товарищами продолжаете обкладывать друг друга хуями с ног до головы по поводу и без, но последнюю сигарету делить на двоих. Потому что если нас не будет друг у друга - то что мы вообще сможем сделать?..

Нет в войне романтики.

Ничего романтичного нет в том, как за секунду обрывается человеческая жизнь - со свистом или жужжанием, или просто маленьким неудачным шагом. Как пробивает навылет знакомую улыбку, выворачивает наизнанку спину, по которой ты привык хлопать при встрече, потрошит живот, в который только недавно провалился приготовленный тобой обед.

Ничего романтичного нет в том, как зависаешь над контактом «Жена товарища» в телеграмме. Она не выключает звук на телефоне, потому что ждет от тебя новостей. А новости встают у тебя комом в горле. Пусть их сообщит командир, пожалуйста. Пусть найдет красивые и правильные слова про «погиб, как герой… отдал жизнь за Родину… мы его не забудем…» - как будто бы эти слова хоть что-то могут изменить. Как будто эти слова могут вернуть его обратно.

Ничего романтичного нет в том, как раскачивается все сильней маховик взаимной ненависти - все меньше сострадания и жалости, все больше злости и ярости. Ты смотришь в прямом эфире прилет камикадзе по вражеской позиции с мыслями «Это вам за…» - а с той стороны такая же, как ты, точно так же смотрит в экран. И точно так же, как ты, надеется, что связь у дрона не отвалится в последний момент. Потому что ей тоже есть, за кого мстить.

Но есть секунды, которые навсегда останутся в памяти яркими кадрами. Как самые плохие - и самые лучшие. Как самые тяжелые - и самые светлые.

Как раненый, который несколько часов метался от боли, наконец заснул. И ты боишься пошевелиться, чтобы не дай бог не разбудить.

Как ночное небо рассыпается мириадами звезд над головой, пока вдали раскачивается фонарь группы эвакуации. И пока твои уши - один сплошной слух, глаза пытаются захватить как можно больше этого необъятно огромного неба.

Как под тихую музыку радиоэфира вчерашний зек с раздробленной ногой читает тебе вслух стихи о любви - сквозь сжатые от боли зубы.

Как летит с дрона вниз привязанная к шоколадке записка с простым: «я знаю, как тебе больно, но я с тобой. Брат, ты со всем справишься, я рядом». Закрываешь глаза и видишь, как там, внизу, в темноте, грязные пальцы разворачивают клочок бумаги. И хочешь верить, что станет хоть немного легче.

Художественное

Грязь под ногами предательски скользкая. Буксуешь, пытаясь упираться пятками, веря в протектор своих ботинок наивнее, чем ребенок верит в Деда Мороза. Резкий рывок - и правая нога с громким чавканьем выскальзывает из грязи, заставляя тебя сделать полшага вперед. Громко материшься и изо всех сил откидываешься назад, пытаясь восстановить равновесие.
Болят содранные до мяса ладони. Жесткий ворс каната впивается в свежие раны, моментально пропитываясь кровью. Побелевшие пальцы сводит судорогой, ломает запястья, выкручивает плечи, пот со лба заливает глаза.
Полшага назад. Небольшой рывок на себя. Еще немного, еще чуть-чуть.
Она смотрит на тебя с больной ненавистью, сжимая свой конец каната. В ее черных глазах не меньше решимости, чем в твоих.
Подкатывают слезы. Нельзя, нельзя, не отдам… Не отпустить канат. Не разжать руки, не сдаться, не упасть. Еще полшага назад.
Белая перекошенная гримаса напротив тебя.
Сжать зубы. Собрать силы. Рывок…
Она шумно выпускает из костлявой груди гнилой воздух - и, оступившись, летит в грязь к твоим ногам. Канат резко провисает в твоих руках, от чего ты чуть не заваливаешься назад. С трудом ловишь равновесие - как вдруг ноги отказываются больше тебя держать. Грузно падаешь в ту же грязь на колени. Из последних сил выдыхаешь:
-Не сегодня.
Пытаешься усмехнуться, но получается криво и несуразно.
-Все равно заберу. Не сегодня - так завтра. И его, и других. И за тобой приду когда-нибудь.
Тяжело вздыхаешь, прикрывая веки. Поднимаешь на нее тяжелый взгляд воспаленных глаз.
-Пошла нахуй.
Она дергает плечом и поднимается на ноги. Закидывает за плечо косу, демонстративно рассекая воздух перед твоим носом. Ты даже не дергаешься. Сил нет.
-До новых встреч.
Только открываешь рот, чтобы послать ее еще раз - как она растворяется перед тобой в темной дымке.
Зажигалка поддается не с первого щелчка. Прикуриваешь, затягиваешься.
Пальцы дрожат на сигарете.

Когда работаешь достаточно долго, твоей скромной личностью начинают иногда интересоваться разного рода журналисты.

Большинство из них задают одни и те же вопросы, на которые хочется ответить так, чтобы ни в одной прессе это не опубликовали.

-Как ты оказалась на СВО?

Так и тянет ответить что-то вроде: «для учебы - слишком тупая, для онлифанс - слишком старая, и вот - я здесь». Но шутку не оценят - у них вообще с чувством юмора чаще всего сложности.

-Как родители отнеслись к тому, что ты поехала воевать?

Да в восторге были, чо. Плакали от счастья, цветы вслед уходящему поезду бросали. Как нормальный родитель может отреагировать на решение ребенка ехать воевать?

-А семья у тебя есть?

Двух котов за членов семьи считать категорически отказываются почему-то…

И вот, когда предварительные ласки окончены формальности соблюдены, задается сакраментальный вопрос.

-А сколько ты человек спасла?

Тут никакого креатива в голову даже не приходит. Хочется просто включить им отрывок из старого американского фильма «Спасатель» про спасателей-пловцов.

Когда у Самого Главного Крутого Спасателя, про которого ходили легенды о количестве спасенных, спрашивают в конце фильма:
-Ну скажи честно - сколько?
Он немного заминается.
-22
-Воу… Ну, это не то, что слухи говорили, конечно, но тоже круто…
-Я потерял 22 человека. Я вел счет только потерям.

Когда говорят о том, что медики - циничные, бесчувственные скоты, слушая наши шутки. Как так можно шутить, вы в своем уме вообще? Когда видят, как ты пожимаешь плечами и скидываешь перчатки: «ребят, все. Эвакуации отбой». Видят - и не понимают.

Мы помним их всех.

Мы помним каждого.

-Сестренка, а я ходить смогу после этого?
-Даже бегать сможешь, если постараешься. Только продержись еще, мы почти доехали…

-Какие носилки? Я сам в машину сяду. Я еще к вам вернусь…

Последний вздох под твоей перчаткой.

Пустые глаза в небо.

Игра со смертью - это не всегда перетягивание каната. Иногда это шахматная партия. И не всегда получается победить.

Но мы продолжаем играть.