Не все герои носят плащи. Кто ты, Catoblepass77, добавляющий в русскую Википедию метафизику и метаонтологию со ссылками на Кононова и Berto&Plebani? На таких людях свет стоит. Человечество не безнадежно.

ставьте 👩‍💻, если тоже редачите википедию

Философия историографии: как мы получаем историческое знание и как работает мышление историка? Часть i

В российских книжных можно увидеть много исторических книг и переводов, написанных под влиянием нарративистской парадигмы, восходящей к Хейдену Уайту (некоторые из них в духе Новой интеллектуальной истории и методологии Анкерсмита). Для этого подхода историк — в первую очередь рассказчик. Стиль повествования, тропы, сюжетное упорядочивание материала — все это выходит на первый план. Выбор представить Русскую революцию как трагедию, а не как сатиру или романс — это эстетический или идеологический выбор по тому, как сделать текстовую репрезентацию реальности.

Всему этому противостоит философия историографии. (Здесь история — это сами прошлые события, а историография — это результат работы историков, написание истории на основе источников. То есть речь просто про философию исторического знания или исторических наук.) Вообще возможности философии по анализу гуманитарных наук сильно недооценены. Я пока что столкнулся с тремя авторами — Такером, Куукканеном и Охарой. Все трое специализируются на философии историографии.

Юуни-Матти Куукканен написал книгу Постнарративистская историография. Там он говорит, что работа историка — это не создание нарратива, а защита центрального тезиса. Историческая монография — это развернутый аргумент, где каждое свидетельство и каждая глава работают на обоснование этого тезиса, подобно тому, как строится доказательство в науке. Силу работы определяют не нарративные достоинства, а рациональные критерии: обоснованность (качество свидетельств), согласованность (логическая стройность аргумента) и устойчивость к контраргументам.

Это позволяет также разобраться с идеями о мейнстримной и маргинальной историями (black history, herstory). Проблема последних не в предмете, а в методологической слабости, когда введение новых источников подменяет собой полноценную реконструкцию прошлого, а анализ сводится к категориям вроде угнетенные—угнетатели.

Джоао Охара в элементе, посвященном тенденциям в философии и теории истории, замечает, что это поле занимают совершенно разные традиции — нарративисты, аналитические философы, историки памяти, деколониальные теоретики (латиноамериканские и др.). Он вместе с другими авторами предлагает термин History and Philosophy of History (HPH) как инклюзивное пространство для диалога.

Философия историографии: как мы получаем историческое знание и как работает мышление историка? Часть ii

Авиезер Такер предлагает ещё более строгую, чем Куукканен, эпистемологическую модель. Он представляет историческое рассуждение как специфический вывод о прошлых токенах (уникальных событиях), где посылки — это имеющиеся свидетельства. Исторический спор можно проанализировать в терминах байесианства. Новые свидетельства (E) обновляют нашу уверенность в гипотезе (H) на основе фонового знания (B): P(H|E&B) = [P(E|H&B) * P(H|B)] / P(E|B). Например, обнаружение картофеля в Полинезии (E) резко повышает апостериорную вероятность (P(H|E&B)) гипотезы о доколумбовых трансатлантических контактах (H), поскольку вероятность такой находки при отсутствии контактов (P(E|¬H&B)) мала. То есть историк ищет ту гипотезу, которая максимально повышает вероятность имеющихся свидетельств, руководствуясь сравнительным правдоподобием.

Эта модель дополняется контрфактуальным анализом причинности — главным инструментом для установления причинных связей между уникальными событиями-токенами. Утверждение "Причиной начала Первой мировой было убийство Франца Фердинанда» проверяется через контрфактуальное условие: "Если бы убийства не произошло, войны бы не началось (в тот момент и в той форме)". Это позволяет историкам рассуждать о причинах (точнее о необходимых условиях), не прибегая к универсальным законам. (А у истории с законами все плохо, по сравнению с политологией и социологией.)

Предположим, у нас есть свидетельства — мемуары Трумана и еще пару документов. Мы пытаемся ответить на вопрос, действительно ли Труман считал ядерные бомбардировки необходимыми. Когда мы отвечаем на этот вопрос, мы скорее не ищем "единственный разумный вывод", а делаем утверждение о балансе вероятностей. В таком случае исследование нвпоминает судебный процесс. (Хотя к балансу вероятности согласны обращаться не все историки.) Ответ на вопрос как раз прямо и зависит от выбранного нами стандарта доказательства — баланс, правдоподобный вывод, единственный разумный ответ и т. д.

Роль философии здесь — в экспликации и анализе "призрачных предпосылок" (как их называет Леон Голдстейн) и рациональных процедур историков. Это не неопозитивизм, а скорее sophisticated form of explanatory realism, который признает сложность отношений между свидетельством и теорией. Прогресс — это кумулятивное увеличиение консенсуса по разным (КОНКРЕТНЫМ) утверждениям о прошлом внутри разнородного сообщества исследователей. Консенсус — не просто индикатор истины, а результат применения сообществом эпистемических добродетелей и разделяемых когнитивных ценностей. "Средние века" — это не про факт, а про организацию знания; это скорее иинтерпретативные виды (interpretive kinds), а не естественные. Задача — не открыть, а обосновать эвристическую ценность категоризации через ее объяснительную силу. В общем анализ исторического (историографического) мышления через философские термины освежает представления о том, как мы получаем историческое знание.