Война, идеология и создание европейской системы безопасности

Войны можно разделить на два типа. Первый – кабинетная война. Она ведётся между государственными лидерами за сферы влияния и реализацию своих интересов. В таких конфликтах чётко разграничиваются комбатанты и нонкомбатанты, а боевые действия носят ограниченный характер.

Второй – это идеологическая война. Идеология делает войну "справедливой", наделяя одну сторону моральным превосходством, а другую делая исчадьем ада. Это сильно затрудняет заключение мира – ведь со злом нельзя договориться. Также это расширяет круг участников боевых действий: сторонами конфликта являются не только солдаты и правительства, а члены общества или даже кто-то за его пределами. Масштаб войны и связанное с ним насилие значительно увеличивается.

Историк Йорн Леонхард отмечает, что создание европейской системы международных отношений можно рассматривать как попытку предотвратить идеологические войны. Серия идеологических конфликтов была запущена Реформацией. Каждый европеец был связан с причиной войны по признаку своей веры. Религиозные войны начинались как гражданские, однако при поддержке единоверцев из зарубежа приобретали международный характер. Они стали одними из самых кровавых в истории.

Международные соглашения 1648-1713 гг. создали европейский правовой порядок. Его основной целью была деидеологизация войны. В результате появились суверенные государства, основной задачей которых было предотвращение гражданских войн. Соглашения разрешали лишь ограниченные кабинетные войны между государствами, которые должны были вестись по установленным правилам. Доктрина iustus hostis уравнивала моральный и юридический статус участников боевых действий.

Самой большой угрозой европейскому порядку стала идеология нации и народного суверенитета, появившаяся во время Французской революции. Клаузевитц писал:

Внезапно война стала делом народа — народа численностью в тридцать миллионов, каждый из которых считал себя гражданином <…> Народ стал участником войны; вместо того чтобы быть делом лишь правительств и армий, как прежде, в ход была пущена вся мощь нации. Доступные ресурсы и усилия превзошли все обычные границы; ничто больше не сдерживало энергичность, с которой могла вестись война, и, следовательно, противники Франции оказались перед величайшей опасностью.

Созданная Венским конгрессом новая система международной безопасности смогла сдерживать угрозу тотальных войн на протяжении века. Однако в 1914 году пороховая бочка взорвалась, и "народные" войны вновь погрузили Европу в хаос. В ходе Второй мировой к национальному суверенитету добавились новые идеологические конфликты, что лишь усилило разрушительный характер войны.

В нынешних конфликтах меня пугают две вещи. Во-первых, их идеологизация: «традиционные ценности против либеральных», «демократия против авторитаризма», «угнетатели против угнетённых», «наша нация против их нации». Подобное мышление сильно масштабирует конфликт и затрудняет мирное урегулирование. Во-вторых, полная неспособность международных институтов предотвратить насилие. Когда дипломатия оказывается бессильна перед идеологизированными противостояниями, самые темные периоды истории рискуют повториться.

Выстрел в ногу не сделает Америку снова великой

Трамп ввел 25% пошлины на товары из Канады и Мексики. WSJ о том, как это повлияет на американскую экономику на примере производства автомобилей:

Возьмём автомобильную промышленность США, которая на самом деле является североамериканской отраслью, поскольку цепочки поставок в трёх странах тесно интегрированы. В 2024 году Канада поставила почти 13% от общего объёма импорта автозапчастей в США, а Мексика – почти 42%. По мнению экспертов отрасли, автомобиль, произведённый на континенте, пересекает границы не менее шести раз, поскольку компании закупают компоненты и добавляют стоимость наиболее экономически эффективными способами.

И от этого выигрывают все. Офис торгового представителя США сообщает, что в 2023 году эта отрасль внесла в экономику США более 809 миллиардов долларов, что составляет около 11,2% от общего объёма производства в стране, поддерживая «9,7 миллиона прямых и косвенных рабочих мест в США». В 2022 году США экспортировали в Канаду и Мексику автомобилей и запчастей на сумму 75,4 миллиарда долларов. В 2023 году этот показатель вырос на 14% и составил 86,2 миллиарда долларов, согласно данным Американского совета по автомобильной политике.

Реакция на торговую войну говорит о политических группах очень многое.

Левые внезапно оказались защитниками свободного рынка. Берни Сандерс пишет в Twitter, что с точки зрения экономистов введение пошлин ухудшит положение американцев. Где он был все эти пятьдесят с лишним лет?

Показательно также молчание псевдолибертарианцев, поддерживающих Трампа. По подсчетам Tax Foundation, введение пошлин в его первый срок эквивалентно увеличению налоговой нагрузки на одно домохозяйство на 625 долларов. Разве это не нарушение принципа самопринадлежности? Неужели Трампу можно, а демократам нельзя?

Федеральная вертикаль: как центр управляет российскими регионами?

В российской политической системе существует напряжение между “вертикалью власти” и федеративным устройством. Федерация предполагает самоуправление регионов, в то время как вертикаль – это управление сверху вниз.

Как решается эта проблема?

■ Исследователь Станислав Климович называет это проблемой множественного принципала. Губернатор подотчётен двум принципалам – избирателям и федеральному центру. Если он выбирает избирателей, это может угрожать интересам центра и в конечном счете режима.

■ После возвращения губернаторских выборов в 2012 году режим вновь столкнулся с этой проблемой. Как показывает Климович, для её решения он стал ослаблять связь губернатора с регионом. Главным механизмом стал отбор кандидатов, для которых именно федеральный центр является приоритетом.

■ Климович анализирует биографии губернаторов и делит их на две категории: инсайдеры и аутсайдеры. Карьера инсайдеров привязана к региону, в то время как карьера аутсайдеров – нет. Аутсайдеров можно разделить на два типа: варяги, не имеющие никакого отношения к региону, и возвращенцы, чья карьера началась в регионе, но продолжилась за его пределами.

■ Исследование показывает, что количество губернаторов-инсайдеров значительно сократилось. Если в 2008 году 75% губернаторов были инсайдерами, то к 2019 году их число составило лишь 40%. Большая часть назначенных аутсайдеров – варяги.

■ Также возросло число губернаторов, имеющих карьерный опыт на федеральном уровне. Если в 2008 году их было вдвое меньше по сравнению с губернаторами, чья карьера проходила в регионах, то с 2017 года их численность сравнялась.

Губернатор, не связанный с регионом, меньше ориентируется на местных жителей и больше зависит от федерального центра. В результате баланс между федерализмом и вертикалью власти смещается в пользу последней.

Книга, которая могла спасти нас от войны

В 1898 году русский предприниматель Иван Блох, разбогатевший на железных дорогах, написал книгу «Будущая война и её экономические последствия». В этом 4000-страничном труде он предупреждал о катастрофических последствиях войны в индустриальную эпоху. Перед созывом Гаагской мирной конференции книгу прочитал Николай II.

В отличие от морализаторского пацифизма Толстого, Блох предлагал холодный анализ выгод и издержек. Он обращал внимание на технический прогресс, который привёл к созданию мощного оборонительного вооружения — тяжёлой артиллерии, пулемётов, высокоточных винтовок и бездымного пороха.

Все это, писал Блох, приведёт к огромным потерям и сделает наступление крайне затратным. Армии окажутся в окопах на гигантских фронтах, а отсутствие решающих сражений затянет войну и многократно увеличит жертвы. Блох назвал грядущий конфликт «rendez-vous со смертью».

Но не менее страшными, по его мнению, будут экономические и социальные последствия:

Призыв в армию почти всего мужского населения приведёт к разрушению торговли и промышленности, росту цен, прекращению кредитования, бюджетному кризису и бедствиям среди мирного населения. А когда война закончится из-за общего истощения, согласятся ли солдаты, многие из которых выходцы из социалистических районов, просто сложить оружие?

Николай II хвастался подчинённым, что прочитал книгу. Вдохновившись, он предложил созвать мирную конференцию в Гааге, которая состоялась в 1899 году. Блох был на ней делегатом от России. Николай выступил с антивоенной речью, которая разошлась по мировым газетам. Его и Блоха номинировали на Нобелевскую премию мира.

В 1914 году Россия вступила в Первую мировую войну, за которой последовала революция и гражданская война.

Источник

Социальное доверие – это лекарство от страха

В книге "The Culture Transplant" экономист Гаретт Джонс приводит интересные примеры разницы в уровне социального доверия между странами.

В 1997 году гражданка Дании Аннет Соренсен была арестована полицией Нью-Йорка. Прохожий увидел, как Аннет отправилась обедать, оставив коляску со своей 14-месячной дочерью у входа в ресторан, и вызвал полицию. Задержанная объяснила американским властям, что в Дании оставлять детей на улице – абсолютно нормальная практика. "В конце концов, кто может украсть ребенка?" – заявила Соренсен.

В скандинавских странах уровень социального доверия самый высокий в мире. Примерно 65% респондентов здесь на вопрос “Можно ли доверять большинству людей?” отвечают положительно. В США этот показатель ниже – особенно в крупных городах с их социальной атомизацией и низким качеством управления. Приехав в американский мегаполис, люди из стран с высоким доверием искренне не понимают, почему кто-то не доверяет незнакомцам.

В странах с высоким и низким доверием различное отношение к государству. Как пишет Джонс, в Японии ребенка учат подходить к любому японцу в том случае, если он потерялся. В США ситуация иная – ребенок должен подходить только к полицейскому. Этот культурный факт прекрасно иллюстрирует то, о чем я уже писал ранее, – когда ты не доверяешь своим согражданам, единственным спасением остается государство.

Томас Гоббс ввел в политическую философию проблему "естественного состояния" – то есть ситуации, где вместо сотрудничества люди враждуют друг с другом. Основная причина вражды – это отсутствие доверия. Каждый просто боится, что другой не будет сотрудничать. В качестве решения Гоббс предлагал поставить страх на службу людям. Они должны передать право на управление собой сильному государству, страх перед которым подтолкнет их к сотрудничеству между собой.

Социальное доверие предлагает решение проблемы, не основанное на страхе. В обществах, где оно существует, каждый просто знает, что другому можно доверять. Это обеспечивает высокий уровень кооперации и, как следствие, высокий уровень жизни. К сожалению, доверие не падает с неба – это результат длительной социальной эволюции. Мы не можем выделить какой-то один фактор, который позволяет людям в Дании и Японии доверять друг другу несмотря на все препятствия современного мира.

Как защититься от здравого смысла?

Идеологии всегда упрощают реальность и поэтому с неизбежностью содержат заблуждения. В современном мире их носители сталкиваются с разными мнениями и критикой своих взглядов.

Каким образом идеологические группы удерживают сторонников от сомнений и здравого смысла?

Философ Майкл Хьюмер в своей новой книге предлагает интересный ответ. Он утверждает, что у идеологий существуют системы защиты — особые убеждения, встроенные в идеологию, которые делают её чрезвычайно устойчивой к опровержению с помощью аргументов.

Рассмотрим несколько таких систем.

1. Ставить мои взгляды под сомнение — аморально.

Патриоты считают неправильным сомневаться в действиях своего правительства, а сектанты — в правоте своего вождя. Прогрессисты клеймят несогласных “трансфобами”, “гомофобами”, “мизогинами” и прочими ярлыками. Приняв такую систему защиты, человеку становится почти невозможно пересмотреть свои взгляды. Ведь как только он начинает сомневаться, у него появляется страх стать “плохим человеком”.

2. Несогласный — либо предатель, либо жертва ложного сознания.

Для марксистов любой оппонент — это классовый враг, заражённый ложной идеологией. Для националистов каждый критик работает на вражеские державы или мировое еврейское правительство. Приняв эту защитную стратегию, человек может отвергать любые аргументы как вражеский псиоп.

3. Истины и рациональности не существует.

Прогрессисты часто говорят, что истина и рациональность – это изобретения западного человека. Они созданы, чтобы угнетать другие группы. Люди попроще отвечают на критику известной цитатой из Большого Лебовски: "well, duude, it's just your opinion, maan". Отрицание истины и рациональности – это просто удобная уловка, позволяющая избежать конфронтации с оппонентами и связи с реальностью.

Хьюмер отмечает, что сторонники идеологий в глубине души понимают, что заблуждаются. Иначе зачем прибегать к столь явно несостоятельным тактикам в ведения дискуссии?

Верят ли политики в то, что говорят?

Политики часто говорят о ценностях: патриотизме, демократии, правах человека. Но действительно ли они в них верят?

Рассмотрим две гипотезы:

➊ Политики – альтруисты. Они искренне верят в каждую ценность, которую декларируют.

➋ Политики – эгоисты. Они используют ценности лишь как инструмент и на самом деле в них не верят.

Первая гипотеза выглядит крайне сомнительно. Люди прежде всего руководствуются интересами – собственными, своей семьи, своей группы. Даже когда человек отказывается от личных выгод ради общего блага, это чаще связано с желанием соответствовать нормам, а не с чистым альтруизмом. Политика не исключение: слишком многое в ней завязано на борьбу за власть и ресурсы.

Вторая гипотеза кажется более убедительной. Пример – недавнее интервью Василия Якименко, в котором он признался, что участвовал в кремлевской молодежной политике исключительно ради денег. Но настолько откровенный цинизм встречается нечасто. Большинство людей испытывают дискомфорт, если их слова противоречат их убеждениям.

Я думаю, что ближе всего к истине следующая гипотеза:

➌ Политики – эгоисты, НО они искренне верят в ценности, которые озвучивают.

Этот тезис может показаться парадоксальным. Ведь интересы политиков и благо избирателей часто вступают в конфликт. Как можно быть эгоистом и при этом верить в ценности, которые по определению выше индивидуального интереса?

Ответ на этот вопрос дает эволюционная психология. Мы привыкли считать, что функция убеждений – отражать реальность. Но Хьюго Мерьсе и Дэн Спербер в книге «Загадка разума» доказывают, что убеждения имеют в первую очередь социальную функцию. Они помогают не только понимать мир, но и влиять на других. Мы формируем рациональные аргументы не столько для поиска истины, сколько для того, чтобы убедить окружающих в своей правоте.

Можно возразить: если цель убеждений – воздействие, то зачем в них искренне верить? Почему просто не соврать? Ответ дает теория самообмана психолога Роберта Трайверса: люди начинают верить в то, во что им выгодно верить. Политик, который искренне верит в собственные политические убеждения, звучит гораздо убедительнее того, кто притворяется. Он вызывает гораздо больше доверия и его гораздо реже уличают во лжи.

В политике убежденность – мощное оружие. Авторитарным лидерам она помогает создавать политические организации и мобилизовывать сторонников. Для Ленина и Сталина твердые марксистские убеждения были не просто взглядом на мир, а способом максимизации собственной власти. В демократиях все работает схожим образом: искренние рассуждения о справедливости, правах человека и патриотизме помогают политикам завоевывать доверие и продвигаться по карьерной лестнице. Они не рыцари из сказок: в случае конфликта между интересом и ценностью выбор всегда будет за первым.

Не стоит делать ставку на "хороших" людей. Единственная надежда – это хорошие институты. Они создают стимулы для эгоистичных политиков работать на общее благо.

Американские полицейские – расисты?

Существует представление, что американские полицейские постоянно убивают безоружных черных, и основная причина этого – их расизм. Так ли это? В книге Progressive Myths либертарианский философ Майкл Хьюмер суммирует исследования на эту тему.

■ Шанс безоружного черного быть убитым полицией очень низок. В 2019 году американские полицейские убили 36 черных. Это произошло в стране с населением 330 миллионов человек, 41 миллион из которых – черные. По подсчетам Хьюмера, у черного гораздо больше шанс погибнуть от удара молнии, чем от полицейской пули.

■ Черные составляют 13% населения США, но 25% жертв среди безоружных, убитых полицейскими. Можно ли объяснить эту диспропорцию расизмом полиции?

■ Хьюмер предлагает обратить внимание на гендерную диспропорцию. Мужчины составляют 50% населения США, но среди безоружных, убитых полицией, их 95%. Полиция стреляет в мужчин в 21 раз чаще, чем в женщин. Следует ли из этого, что полицейские – сексисты? Очевидно, нет. Мужчины попросту чаще контактируют с полицией. Они совершают 88% всех убийств полицейских.

■ Аналогичная ситуация и с расовой диспропорцией. Полицейские чаще всего контактируют с теми, на кого вызвали полицию. В черных сообществах полицию вызывают чаще. Исследования показывают, что расовый состав людей, на которых вызывают полицию, соответствует расовому составу безоружных, убитых полицейскими.

■ Возможно, расистами являются те, кто вызывает полицию в чернокожих сообществах. Но наиболее вероятное объяснение заключается в том, что среди черных попросту выше уровень преступности. Черные составляют 13% населения США, но совершают 40% убийств и 40% убийств полицейских. Именно поэтому на них чаще вызывают полицию и по ним чаще стреляют полицейские, а не из-за расизма.

■ Также есть интересное экспериментальное исследование. Лоис Джеймс и коллеги исследовали поведение полицейских в симуляторах для подготовки. Они создали видеосценарии, в которых подозреваемые доставали оружие или безобидный предмет, а полицейские должны были решить, стрелять или нет. Исследование показало, что полицейские медленнее стреляли в черных подозреваемых (1,3 секунды против 1,1 для белых) и реже ошибочно открывали по ним огонь (1% против 14% для белых).

Американские полицейские не расисты. Они сто раз подумают, прежде чем выстрелить в черного. И главная причина этого – пристальное внимание мейнстримных медиа к каждому такому случаю. Это показывает, что гражданское общество в США может оказывать сильное влияние на полицию. Как пишет Хьюмер, если бы СМИ освещали все случаи полицейского произвола, а не только инциденты с черными, общий уровень жестокости полиции мог бы существенно снизиться.

Парадокс власти

Россия – самая сильная держава в своем регионе, однако ее ведущая роль постоянно ставится под сомнение соседями. Многие из них предпочитают прозападный курс.

Почему так?

В своей статье специалист по теории игр Лайонел Пейдж утверждает, что причина этого – так называемый парадокс власти (paradox of power). Для иллюстрации он обращается к одной из басен Эзопа. Лев, лиса, шакал и волк заключают союз для совместной охоты. Однако когда добыча поймана, лев забирает её целиком, и никто не может оспорить это решение – ведь он самый сильный.

Обычно слабые игроки предвидят такой исход. Они предпочитают либо вовсе не вступать в альянсы с превосходящим по силе игроком, либо подорвать его возможности, чтобы он не мог забрать себе всю добычу. Это порождает парадокс: самый сильный не может доминировать именно потому, что он самый сильный. Подобная ситуация неоднократно возникала в советском политбюро – Берия, например, был расстрелян именно из-за своего политического веса.

Парадокс власти очень хорошо объясняет международную политику на постсоветском пространстве. Когда развалился Советский Союз, отколовшиеся от него государства были значительно слабее России. Опасаясь её доминирования, они выбрали курс на евроинтеграцию и вступление в НАТО – антироссийский оборонный союз. Россия болезненно воспринимает такой сценарий, так как считает, что по праву сильного должна играть ведущую роль в регионе. Однако она сталкивается с сопротивлением слабых именно потому, что слишком сильна.

Единственный способ преодолеть парадокс власти – убедить потенциальных союзников в том, что тебе можно доверять. Как отмечает Пейдж, основной урок теории игр заключается в том, что кооперация поддерживает сама себя. Россия должна заработать репутацию сильного, но надежного партнера. Только тогда она сможет в полной мере воспользоваться своей силой, сотрудничая с союзниками. Примером такой “мягкой силы” являются США: они помогали европейским партнерам в двух мировых войнах, не требуя слишком много взамен. Источником подлинной мощи является доверие.

Как появился патриархат?

Послушал подкаст, где антрополог Ангарика Деб утверждает, что он был следствием аграрного общества.

Патриархат — это социальная система, в которой мужчины обладают более высоким статусом, чем женщины. Деб отмечает, что на протяжении большей части человеческой истории общества не были патриархальными. Антропологи нашли множество свидетельств высокого уровня гендерного равенства среди охотников и собирателей. В своей недавней статье Деб доказывает, что время отдыха в этих сообществах распределялось между мужчинами и женщинами поровну.

Ситуация изменилась с появлением аграрного общества. Исследования показывают, что около 5000 лет назад генетическое разнообразие мужчин и женщин стало неравномерным: небольшая группа мужчин сумела монополизировать доступ к женщинам. Этот процесс совпал с переходом к сельскому хозяйству.

Как аграрная экономика породила гендерное неравенство?

■ Разделение труда. По словам Деб, ключевая причина заключается в том, что в аграрных обществах женщины производят меньше калорий. Среди охотников и собирателей женщины, занимаясь сбором, добывали столько же пищи, сколько мужчины охотой. Однако в сельском хозяйстве физическая сила играет решающую роль, поэтому тяжелая работа в поле ложится в основном на мужчин, которые становятся главными поставщиками калорий.

■ Рост рождаемости. В земледельческих обществах семьи имеют больше детей, что приводит к тому, что женщины проводят больше времени в состоянии беременности и за ними закрепляется роль заботы о потомстве. Это делает их менее мобильными и более зависимыми от мужчин.

■ Социальная изоляция. В аграрных обществах женщины, выходя замуж, переезжают в дом мужа, теряя поддержку семьи. Это снижает их способность защищать свои интересы.

■ Собственность и мужская сила. В аграрных обществах главным источником ресурсов становится земля, которую необходимо защищать. В этих условиях мужская физическая сила приобретает дополнительное значение.

Все эти факторы значительно усиливают переговорные позиции мужчин и позволяют создать социальные нормы, закрепляющие их доминирующее положение.

Два тела народа

Исторически основным источником легитимности правителей считалась божественная воля. В Послании к римлянам апостол Павел утверждает: «Всякая власть от Бога». Реальные правители, однако, редко походили на божественных ставленников. Недальновидные, самовлюбленные, подверженные страстям правители часто делали жизнь своих подданных только хуже.

Чтобы разрешить это противоречие, в Раннее Новое время придумали концепцию «двух тел короля». Согласно ей, у правителя есть два тела: политическое и естественное. В своем политическом теле король стремится править справедливо и разумно. В естественном же он может ошибаться – и если это происходит, то причина всегда кроется в окружении, введшем его в заблуждение. Как говорил сэр Роберт Филипс: «Если случилось несчастье, то виноват не король Чарльз сам по себе, а король Чарльз, которому дали неправильный совет». Российская версия идеи – это «царь хороший, а бояре плохие».

В книге «Демократия для реалистов» политологи Кристофер Эйчен и Ларри Бартелс утверждают, что в демократиях место «двух тел короля» заняла идея народной воли. Никакой единой народной воли не существует – в сложных демократических системах нет такого выбора, который удовлетворял бы предпочтениям большинства. Также «воля» не является разумной – средний избиратель мало разбирается в политике, а его решение определяется не рациональным расчетом, а социальной идентичностью и случайными событиями в предвыборный период — экономическими колебаниями, природными катастрофами или даже нашествием акул. Избиратели систематически поддерживают ошибочные меры — например, торговые пошлины, жесткие экономические регуляции или бессмысленные военные интервенции.

Тем не менее, демократический политик не может признать иллюзорность народной воли или безответственность большинства избирателей. Как и в монархиях, где любые ошибки приписывали дурным советникам, в демократиях негативные последствия решений списывают на влияние демагогов или корыстные интересы элит. Народная воля, подобно политическому телу короля, остается сакральным объектом, который нельзя подвергать сомнению – иначе система перестанет работать. Любой демократический политик должен это понимать.

Либеральная? Нет, антипутинская оппозиция

Российскую несистемную оппозицию часто называют либеральной. Я думаю, что это неверно, и далее объясню, почему.

Либерализму сложно дать определение. Если вы посмотрите статью, посвященную ему на Стэнфордской философской энциклопедии, то вместо определения обнаружите лишь вопросы, по которым либералы не согласны друг с другом. Однако мы можем оттолкнуться от одного необходимого условия либерализма – веры в моральное равенство. Либералы считают, что все люди обладают равным моральным статусом – на этом основана либеральная доктрина прав человека.

Очевидно, что не все российские оппозиционеры разделяют эту идею. Многие из них считают, что русские как нация значительно хуже других. Иногда нас сравнивают с агрессивными милитаристскими орками, иногда, в более мягкой версии этих взглядов, утверждают, что мы имеем предрасположенность к “сильной руке”. В обоих случаях делается вывод, что мы не заслуживаем правительства, которое уважало бы наши права, – а лишь диктатуру или оккупационную администрацию. Эти взгляды представляют собой самый обычный расизм, который несовместим с либеральными убеждениями.

Возможно, российская оппозиция либеральна в другом смысле. Под либерализмом часто подразумевают прогрессизм западного типа или wokism. Воукисты не верят в моральное равенство, а скорее выступают за защиту тех, кого считают угнетенными – чего бы это ни стоило. Такое определение не лишено смысла. При распаде Советского Союза будущие российские либералы поддерживали сепаратизм национальных республик. Это можно объяснить не только стратегическим союзом в борьбе против федерального центра, но и убежденностью, что народы этих стран несправедливо угнетались советской империей. Из этой же убежденности они поддерживали Чечню, а сейчас – Украину.

Однако российские оппозиционеры расходятся с woke-движением по многим пунктам. Самый важный – отношение к Западу. Типичный прогрессист ненавидит Запад и винит его во всех проблемах современного мира. Типичный российский оппозиционер, наоборот, боготворит Запад и ассоциирует себя с ним. Кроме того, российские оппозиционеры, в отличие от воукистов, не имеют единой позиции по вопросам культуры, миграции, экономики и ближневосточного конфликта. Думаю, прогрессисты вряд ли оценили бы их шутки про поездки Лаврова в Африку.

Как тогда определить оппозицию? Думаю, правильнее называть ее антипутинской. Если разобрать взгляды Путина на отдельные тезисы и для каждого найти противоположность, то получится примерный набор взглядов среднего российского оппозиционера. Он пришел к своим убеждениям, отталкиваясь не от идеологии, а от Путина. Там, где у Путина нет явной позиции – у него ее тоже не будет. Там где, она есть, он займет ровно противоположную. Он любит Запад, потому что Путин не любит. Он не патриот, потому что Путин говорит, что он патриот. Он против российского флага, потому что под ним обычно стоит Путин. И так далее.

Политические взгляды большинства людей формируются не из-за идеологии, а через идентичность. Мы определяем себя через отличие от других. Поэтому, чтобы понять убеждения человека, часто достаточно взглянуть на тех, кого он ненавидит.

Коллеги из Political Animals запускают курс про национализм!

Я думаю, что это отличная возможность получить новые знания по двум причинам.

Во-первых, без понимания национализма невозможно понять современную политику. Конфликт между Россией и Украиной, противостояние Израиля и Палестины, рост правых популистов на Западе — во всех этих процессах национализм играет одну из центральных ролей. После периода глобализации наступил откат: мы вновь чертим границы, и чаще всего — по национальному признаку.

Во-вторых, это лучшее предложение на рынке. В отличие от большинства российских спикеров, Political Animals постоянно озвучивают интересные идеи и читают научную литературу не только на русском (примеры: 1, 2, 3). Учитывая качество преподавания политологии в России, я думаю, что на этом популярном курсе вы погрузитесь в тему гораздо глубже, чем студенты-политологи в стенах российских университетов.

В ожидании курса прочитайте нашу публичную дискуссию о нациях, социальных конструктах, рациональности и этике: 1, 2, 3.

Левые помогают черным?

У Майкла Хьюмера встретил интересную мысль: американские воукисты не помогают черным, а делают им только хуже. Ложная идеология мешает черным интегрироваться в общество.

Прогрессисты пытаются убедить черных в том, что в Америке есть системный расизм. При этом единственным доказательством этого тезиса является миф о том, что американские полицейские постоянно стреляют в черных. В реальности это происходит очень редко, а когда происходит, у нас нет никаких оснований считать, что расизм был причиной.

Левые активисты и медиа подают и раскручивают каждый такой случай как пример системного расизма. Например, они утверждали, что офицер полиции Дориан Уилсон стрелял в Майкла Брауна, когда тот просто стоял, подняв руки вверх. Что кроме расизма могло заставить человека так поступить? На массовых митингах активисты поднимали руки вверх перед полицией в знак солидарности с Брауном.

Экспертиза, однако, установила, что в момент выстрела Браун бежал на Уилсона. Все это случилось после того, как подозреваемый в краже Браун атаковал Уилсона в его же машине. После расследования и судебного вердикта активисты начали утверждать, что слоган "руки вверх" – это лишь метафора большей социальной проблемы расистского насилия (которой на самом деле не существует). Нет худшего примера догматизма – они признают, что готовы соврать лишь бы продвинуть свою ни на чем не основанную повестку.

По мнению Хьюмера, такая риторика лишь усугубляет разобщенность в обществе. Черным внушают, что они окружены враждебной системой – это формирует у них недоверие к белым и государственным институтам. Недоверие мешает им налаживать конструктивные социальные и экономические связи, которые могли бы способствовать их интеграции и процветанию. В итоге те, кто якобы борются за права черных, на самом деле лишь усиливают их изоляцию.

На самом деле, они не готовы услышать.

Альтернатива для Германии нарастила поддержку в наиболее бедных регионах, тогда как социал-демократы, напротив, теряют этот электорат.

Эти выборы только подтвердили то, о чем уже давно говорят социальные ученые: за левых голосуют образованные и обеспеченные элиты, а правым, наоборот, отходят голоса "рабочего класса".

Еще в 1958 году британский социолог и левый активист Майкл Янг в своей книге "Подъем меритократии" выразил сомнения в способности лейбористов удержать голоса рабочего класса. По его мнению, ключевой причиной этого является меритократическая идеология.

Получая высшее образование, левые активисты начинают гордиться своей эрудицией и академическими достижениями, что создает пропасть между ними и теми, чьи интересы они намерены представлять.

Парадокс равенства

Читая о прошедших выборах в Германии, наткнулся на интересный график. С начала 2010-х годов немецкие молодые женщины начали становиться значительно более левыми, чем мужчины. На самом деле, это общемировой феномен. Схожие цифры можно увидеть в большинстве западных демократий.

Почему так происходит?

Хорошее объяснение этого тренда можно найти в психологии. Психологи говорят о парадоксе гендерного равенства: чем больше в обществе равенства между мужчинами и женщинами, тем более явной становится разница в их поведении. Это проявляется в выборе сферы деятельности, личностных чертах, сексуальных связях и многом другом.

Причина парадокса проста — мы разные. В патриархальных обществах женщины вынуждены перенимать некоторые мужские черты. Когда общество становится более эгалитарным, женщины могут выбирать то, что им больше по душе, — так различия между нами становятся более заметными.

Именно это объясняет разрыв в политических предпочтениях между мужчинами и женщинами на Западе. Эти страны попросту самые эгалитарные. Исследования показывают: чем более богатой и равной является страна, тем больше в ней разницы в моральных суждениях между мужчинами и женщинами. Опросы в США демонстрируют этот разрыв по таким политическим вопросам, как аборты, социальное перераспределение, ядерное оружие и милитаризм.

Женщинам просто больше нравятся левые — и никто не заставит их голосовать за кого-то другого.

Как сделать страну богаче? Позови китайцев

У экономиста Гаррета Джонса встретил интересную мысль о том, как бедные страны могут увеличить благополучие своих граждан. Джонс предлагает им пригласить в страну китайских иммигрантов и сподвигнуть их остаться на всю жизнь, например, освободив от налогов.

Как это поможет экономике?

Во-первых, китайские иммигрантские сообщества супер успешные. Много внимания уделяется образованию и предпринимательству, у китайцев также высокий уровень сбережений. Во-вторых, в странах, где Китайские мигранты представляют большинство, таких как Сингапур и Тайвань, очень высокий уровень жизни и государственного управления. В-третьих, в Китае все еще много небогатых людей, которые могли бы легко согласиться на переезд.

Даже несмотря на снижение доверия в обществе и вероятность этнических конфликтов, такая политика со временем может окупиться. Если китайцы попадут на высокие позиции в правительстве и в бизнесе, то это с высокой вероятностью приведет к экономическому росту. Со временем это также может повлиять на национальную культуру и заставить людей изменить свои экономические установки на более эффективные.

Как отмечает Джонс, "миграция создает трансплантацию культуры, делая места, куда приезжают мигранты, очень похожими на те, которые они покинули".

Ссора в Овальном кабинете – что это было?

Украинское руководство, очевидно, не хочет трамповской сделки. Что они должны были сделать, чтобы её избежать и не лишиться финансирования? Ответ прост – им надо было убедить Трампа в том, что они на самом деле готовы к сделке, а Россия – нет. На вчерашней встрече случилось обратное.

Зеленский начал пресс-конференцию с заявления, что ни на какие компромиссы он не готов, и стал показывать Трампу фотографии военнопленных. Далее в каждом ответе на вопросы журналистов он прибегал к жёсткой риторике в отношении российского руководства и давал понять, что придерживается максималистских требований. Трамп большую часть встречи был дружелюбен и несколько раз эксплицитно давал понять, что продолжит поддерживать Украину, если сделка провалится. Главным лейтмотивом его ответов было желание заключить мир.

Под конец, отвечая на вопрос, Трамп сказал, что агрессивная риторика лишь отдалит соглашение. Вице-президент Вэнс добавил, что словесные выпады Байдена в адрес России провалились как тактика. И тут Зеленский начал спорить с Вэнсом, утверждая, что Россия не будет соблюдать режим прекращения огня. Здесь важен контекст: до этого участники встречи отвечали на вопросы журналистов, и тут Зеленский вдруг начинает спор. Причём его тезис заключается в том, что переговоры с Россией бесполезны. Тут Трамп, который всё время говорил о переговорах, конечно, не выдержал, и началась перепалка, которую мы увидели в соцсетях.

Как я сказал вначале, если украинское руководство не хотело сделки, но хотело денег, оно должно было убедить Трампа в своей договороспособности. Зеленский полностью провалил эту задачу. Зачем надо было все 50 минут говорить, что не пойдёшь на компромиссы? Зачем начинать спор на пресс-конференции? Зачем отвечать на тезис, который направлен не против тебя, а против политических оппонентов тех, с кем ты ведёшь переговоры? Возможно, это некомпетентность, а возможно, просто перенапряжение.

Последствия ссоры нам только предстоит узнать.

Наследократия – почему наследство становится важнее работы?

The Economist пишет, что сегодня в странах Запада капитал все чаще передается по наследству и это формирует наследократию – общество, где финансовый успех зависит не от работы, а от происхождения. К концу 2010-х стоимость наследства составила 10% ВВП. Это значительно превышает показатели второй половины XX века и постепенно приближается к цифрам начала прошлого столетия. В 2025 наследники в богатых странах получат по наследству 6 трлн. долларов.

Почему так?

Издание выделяет 3 основных фактора:

■ Рост стоимости активов. В первую очередь это касается недвижимости: её стоимость стремительно растёт из-за ограниченного предложения, вызванного государственными регуляциями. Например, стоимость жилья, принадлежащего британцам, возросла с 1 трлн. фунтов в середине 90-х до 7 трлн. на данный момент.

■ Демографические тренды. Поколение бэби-бумеров накопило огромные активы и передаёт их наследникам. В США люди старше 65 лет владеют 50% национального богатства (82 трлн. долларов).

■ Замедление экономического роста. В последние годы экономический рост в развитых странах замедлился. Чем ниже рост ВВП, тем важнее становится переданное богатство. В странах с высокой динамикой, таких как Ирландия, роль наследства меньше, а в Германии и Италии – значительно выше.

Современная экономика всё больше напоминает страницы реалистических романов XIX века, где успех определяет не талант или трудолюбие, а удачное рождение или брак.

Что делать?

■ Налоги на наследство. В последние десятилетия во многих странах они были снижены или вовсе отменены. В The Economist считают, что справедливая налоговая политика могла бы перераспределить часть сверхкрупных состояний и снизить зависимость общества от наследственных капиталов.

■ От себя добавлю, что развитым странам также следует придерживаться политики экономического роста, важной частью которой является дерегулирование. Регуляции сдерживают рост. В условиях его замедления наследственный капитал становится важнее труда.

Принято считать, что свободный рынок – это источник несправедливости. Философ Джон Томаси в книге Free Market Fairness доказывает обратное: рынок создает экономический рост, который приводит к более честному распределению ресурсов. Пример Ирландии это подтверждает: либо мы создаём экономику, где успех строится на труде и таланте, либо превращаемся в общество, где главное — родиться в “правильной” семье.