Начнем утро с мощной цитаты гёрлицкого социолога Раджа Коллморгена из того самого Mitte Studie фонда Эберта — о том, что происходит на востоке Германии. Построссияне и не только, заварите кофе покрепче и скажите: чувствуете знакомый вкус?

«С одной стороны, все социалистические общества были чрезмерно политизированы — и в то же самое время деполитизированы. Чрезмерная политизация проявлялась в безостановочном и всепроникающем вмешательстве авторитарного, планово-командного государства. Такая политика была нормой, моделью политики вообще, которая вызывала отторжение, даже ненависть, но в то же время признавалась [единственно возможной]. Ведь за все, что было плохого, отвечало государство, и при этом можно было на всех законных основаниях ожидать от этого государства решения всех жизненных проблем. В то же время мы наблюдали фатальную деполяризацию, если вслед за Ханной Аренд иметь в виду пространство и практики автономного гражданского общества и его посреднические усилия по продвижению интересов граждан (Interessenvermittlung). В ГДР это наблюдалось лишь в зачаточном виде и в немногих нишах.

Это патерналистско-популистское понимание политики проявилось не только в переломный период 1989/90 годов, когда оно было дополнено новой культурой протеста и смены системы («любая система может быть свергнута силой улицы»). Скорее, эта политическая ментальность – можно сказать, совершенно непостижимым образом – у многих восточных немцев в процессе объединения вовсе не была уничтожена, а показала себя чрезвычайно адаптивной, став еще одним слоем опыта. И проявлялась это приспособление [к новым реалиям] не только в ожиданиях от государства, на которое теперь возлагалась ответственность за появление «цветущих ландшафтов», но, как ни парадоксально, также в разочаровании по поводу смысла и результатов демократического участия. Ведь, с одной стороны, уже к 1991 году интересы большинства восточных немцев, в том числе тех, кто был вовлечен в партии и ассоциации, стали казаться практически не имеющими значения для реальной, стремительно перекодированной в «западногерманскую», политики объединения в боннских, а затем берлинских средоточиях власти. Для восточногерманского большинства как все выглядело? Предприятия закрыты, «народная собственность» распродана, а жизнь самих восточных немцев потеряла общественную значимость. Так продолжалось вплоть до времен так называемого миграционного кризиса: политика оставалась далекой, чуждой, западногерманской <...>. С другой стороны, [тогда же в 1989/1990] многие [на востоке] убедились, что политики только в тот момент бросают взор на граждан, когда происходят массовые протесты и когда голосуют (больше) не за партии центра, а за их радикальных конкурентов <...>

В Восточной Германии мы имеем дело с формированием и уже, в общем-то, с консолидацией политической культуры, которая <...> фокусируется на бунте и (массовом) протесте как основном средстве, не видит ценности в деятельности партий и объединений и скептически, порой откровенно отчужденно, относится к политическим институтам, организованным акторам и укорененных в них (западным) элитам. И в то же время она ориентирована на государство и политическую власть. <…>

Если драматически заострить, то в последние годы западногерманский «центр» общества из-за ускорения трансформации пережил процессы политико-культурной эрозии и переориентации, которые превращают его в автохтонный восточный «центр». Западные средние слои ощущают растущую материальную и социальную неуверенность, чувствуют таяние собственной общественной значимости и параллельно диагностируют угасающую способность «своего» политического класса решать проблемы. В этом дискурсивном пространстве неуверенности, утрат и обесценивания, которое порождает критику, дистанцирование и даже отчуждение от классических демократических партий, средний класс Восточной Германии пребывает с самого момента объединения. В этом смысле мы имеем дело с моментом, когда восточногерманское общество оказалось в авангарде [исторического процесса]».

Rossmann и Vorwerk вышли из Ассоциации семейного бизнеса в ответ на заявленный её руководством «новый курс» по отношению к АдГ.

Насчет отношения "Альтернативы для Германии" к Израилю. Это партийная разбивка ответов на вопрос: "Есть ли у Германии особые обязательства по обеспечению безопасности Израиля в связи с историко-моральной ответственностью за Холокост?" в свежем исследовании Körber Stiftung. Ни у одной другой партии нет такого подавляющего большинства сторонниц и сторонников, считающих, что этих обязательств у Германии нет.

Я могу легко допустить, что для многих израильтянок и израильтян в нынешних историко-политических обстоятельствах причины не так важны, но декларируемое сочувствие Израилю со стороны АдГ имеет идеологический характер — только, в первую очередь, антимусульманского свойства.

У истории с пенсиями, которая, возможно, близится к финалу (относительно счастливому — правда, с деталями вроде угроз в адрес молодых бунтарей, что, если они не прекратят, отключат газ исключат из списков на следующих выборах, о чем пишут Politico и Table), была предыстория. О ней неделю назад рассказывал тот же Spiegel.

Если очень коротко, то смысл в следующем: что проблема с законопроектом возникнет, стало понятно ещё в конце июня, незадолго до того, как министерство труда во главе с сопредседательницей СДПГ Бербель Бас разослала текст коллегам по правительству. Перед этим драфт законопроекта изучали во фракциях, и именно тогда референты ХДС подсчитали, что он обойдется в эти пресловутые 120 млрд до 2040 года, которые стали камнем преткновения.
Когда эти данные получил «Молодежный Союз», его руководство сразу же забило тревогу: в таком виде законопроект не пройдет. О чем они сообщили коллегам по фракции, в Минтруда - и 7 июля президиуму ХДС. Все согласились с сомнениями молодежи. 6 августа законопроект был представлен на рассмотрение правительства — без изменений.

Молодые христианские демократы были ошарашены, но сохраняли надежду, что законопроект удастся скорректировать на стадии внесения в Бундестаг. На первом же заседании фракции ХДС после летней паузы Йоханнес Винкель, это глава христианско-демократической молодежи, взял слово и обозначил проблему. Та же реакция: аплодисменты, никаких возражений, наоборот, поддержка двоих депутатов не из группы 18 (число «молодежных» депутатов). То же повторилось на заседании президиума партии в сентябре — никаких споров, сигналы поддержки. И молчание Фридриха Мерца и главы фракции Йенса Шпана.

Когда 13 октября, ещё через месяц, «Молодежный Союз» впервые публично обозначил свою позицию, они тут же получили публичное же одобрение от старших товарищей из руководства фракции. И Фридрих Мерц тоже сообщил, что понимает недовольство молодежи и в конце декабря пообещал обсудить ситуацию с социал-демократами.

8 ноября Bild сообщил, что Мерц поддерживает законопроект социал-демократки Бас. «Молодежный ХДС», если верить Spiegel, до последнего надеялся, что это слухи. Дальше — началось. Публичная дискуссия, моментами переходящая в перепалку, обсуждение различных сценариев, вплоть до вынесения пенсионного законопроекта в увязке с вотумом доверия.

Неделю спустя Мерц выступил на конференции «Молодежного Союза», где некогда были собраны его самые преданные фанаты, мечтавшие о переменах после эры Меркель. Теперь он упрекал их в наивности, говорил, что с их подходом выборы не выиграть — и говорил: «Нет, не может быть, что вы это всерьез». Прошло два дня, на представительной экономической конференции леволиберальной Süddeutsche Zeitung в Берлине Мерц пошутил: мол, не ожидал — не ожидал, что тут его встретят теплее, чем среди родной молодежи, но «такие, как говорится, времена».

По данным Spiegel, одно за другим публичные выступления канцлера вызвали у молодых христианским демократов настоящую бурю во внутренних чатах: не для того мы поддерживали его и обещанный им новый курс, чтобы «тупо шутить» и удивляться, что пошло не так. И, да, начались разговоры о том, что правительство меньшинства было бы лучше, чем такая коалиция.

Излишне говорить, что у социал-демократов своих претензий достаточно: они и на высылки с границ согласились, и на реформу bürgergeld, и отзыв Брозиус-Герсдорф проглотили — чтобы в итоге канцлер не мог обуздать свою же партию по техническому, в общем, вопросу.

Продолжение⤵️

Начало⤴️

Управленческий стиль Ангелы Меркель иногда называли «президентским». Но не в том смысле, что в парламентской республике она была влиятельно, как президент – в президентской. А в том, что на посту канцлера она напоминала президента немецкого, то есть дистанцированного, надпартийного политика, который больше модерирует, чем приказывает. Этот подход, и так-то небесспорный (он превращал экзистенциальные дискуссии в процедурную рутину), и окончательно выхолощенный Олафом Шольцем, Мерц критиковал в письмах, которые рассылал своим соратникам в бытность лидером оппозиции. За колебания, задержки, публичные споры, откладывание решений.

Его собственный политический стиль Spiegel называет «патриархальным»: взять в какой-то момент слово иобъявить, как будет — чтобы так и было. Примерно, как в истории с согласием на соглашение Mercosur, анонсированным Мерцем, когда никакого согласия не было. Источники Spiegel жалуются: канцлер мало вникает в подробности законодательного процесса — отсюда его непонимание, как можно столько спорить о деталях. Такой подход иногда работает — когда все очень боятся твоего начальственного недовольства, потому что очень в тебе заинтересованы, и начинают, ворча и перевирая, но плюс-минус выполнять твою волю.

А если не боятся? А если не очень заинтересованы? Внешнее впечатление получается не лучше, чем было от «светофора».
Если бы Фридрих Мерц был среди читателей этого канала (moin, lieber Friedrich!), он бы, вероятно, ответил, что так и нужно управлять слабой коалицией в период кризиса: страх перед худшим должен подстегивать действовать, а направление канцлер задаст. Ну вот как с пенсионной реформой, которая в итоге должна стать фундаментальнее, чем кто-то мог бы предположить (снова возвращаю вас к каналу Алекса).

Не знаю, Фридрих… Честно? Я могу понять эту логику, но не совсем уверен. Там у тебя 54% думает, что правительство не доживет до 2029-го.

Но! если проканает — будет круто.

Дисклеймер: то, что я пишу, это не правила общения in diesem Sinne — потому что я не считаю, что могу диктовать взрослым людям какие-то правила коммуникации, — это принципы, которыми я сам руководствуюсь (или буду руководствоваться), реагируя на дискуссию.

Честно говоря, я планировал приурочить этот текст к 1500 подписчиц и подписчиков, но, во-первых, еще год ждать, что ли было бы в этом что-то кокетливое, а во-вторых, разговоры в чате в последние дни заставили ускориться.

Прежде всего, моя внутренняя аксиоматика:
— мне кажется, взаимодействовать с другой, даже радикально другой, точкой зрения — это в общем случае хорошо, а не плохо. И я из тех, кто считает, что нехватка этого взаимодействия породила значительную часть проблем, которые переживает современный европейский политический дискурс.
— я думаю, что разнообразный ресентимент, который можно повстречать сегодня в самых разных политических, географических, культурных, медийных пространствах, отчасти порожден чувством «непризнанности» у тех, кто его испытывает.
— человек больше его высказывания, тотальный бан как идея мне не очень симпатичен.
— дискуссия не должна быть просто способом выразить все, что наболело лично у вас. Высказывание должно иметь общий для всех смысл, в идеале — углублять заявленную тему.

Отсюда проблема, с которой, я думаю, сталкивались все, кто размышлял о всяких либертарианских утопиях: чтобы дерегулирование не уничтожило само себя (в нашем случае способствовало бы представленности разных мнений), нужно предварительно некоторое регулирование.

— Я категорически не приветствую личные оскорбления. Выпады, окей, возможны, оскорбления — нет. Точно отделить одно от другого сложно, но, более или менее, различие сводится к тому, что оскорбление претендует на характеристику человека («вы — идиот»), а выпад — его высказывание, действие и т.д.. И еще: оскорбление не оставляет пространства для трактовок, выпад — в моем понимании нечто более изящнее, даже, в идеале, светское. Но это все условность, конечно, поэтому я тут буду ориентироваться на собственные ощущение.
— Я очень против враждебности к какой-либо группе людей. Как определить, что это она? Довольно просто: представьте, что о группе, к которой принадлежите вы или ваши близкие, говорят подобным образом. Если вам не ок, то и другим тоже. И тут сразу уточнение: к «дискурсивной враждебности», то есть такой, которая «освещена» длительной историей , я отношусь особенно жестко. И особенно когда она уже порождала массовую агрессию/способствовала ей. Иными словами, намеки на антисемитизм, расизм, украинофобию — под особым подозрением. И еще одна оговорка: групповая ненависть, которую испытывают жертвы агрессии и их близкие по отношению к агрессорам, очень понятна. Хотя я могу представить себе ситуации, при которых я прекращу и ее проявления.
— Мне совсем не нравится, когда разговор переходит в личную перепалку. Она не порождает никаких новых универсальных смыслов. Ниже напишу, что буду делать в таких случаях впредь.
— Эксплуатация моих текстов для продвижения своей повестки — дорога в никуда. Иными словами, я прошу держаться заданной темы. Расширение возможно, но должно иметь обоснования.
— Серийные сообщения с одним и тем же посылом мне тоже не нравятся, особенно если в них скриншоты/нарезки и т.д. Это очень захломляет. Тут сразу скажу: оставляю за собой право оставлять одно.
— Хороший тон — подтверждать свои высказывания, особенно так называемые «хоттейки», претендующие на обобщения высокого уровня, либо прямыми ссылками, доказывающими, чтобы вы их не из головы взяли, либо ходом рассуждений.

Что с того?
— Возможно, вы заметили: обычно я объясняю логику удаления ваших комментариев, теперь, если заметите такое, отсылаю вас к этому посту.
— Если я делаю прямое замечание, а вы не реагируете, то оставляю за собой право на какое-то время ограничить для вас возможность писать в чат.
— Я оставляю за собой право и редактировать этот пост, и корректировать свои действия (он уже edited😬😬😬).

Самое главное: спасибо всем, кто, совершенно не ориентируясь на меня, достойно, глубоко и увлекательно дискутирует!

Метауровни конфликта вокруг пенсионного законопроекта, который в случае провального голосования в пятницу может закончиться полноценным правительственным кризисом.

Уровень #1, конкретно-исторический: из 18 членов восставшего «Молодежного ХДС/ХСС» в Бундестаге пятнадцать — депутаты первого созыва. То есть именно та поросль, которая пришла в берлинскую политику вслед за Мерцем, поверив в нарратив о том, что он вернет ХДС/ХСС «к корням». И именно они теперь требуют от него ответов.

Кто их неволил изучить историю и соцопросы и выяснить, что свободные демократы (необходимая подпорка для домеркелевского ХДС), как минимум, с середины 2024-го имели все более теоретические шансы пройти в Бундестаг, God knows. Наверное, в политике так не работает.

Всего «первоходов», многие из них с похожими надеждами, среди христианских демократов 60 человек (общая численность фракции — 208).

Table.Media узнал имена 21 депутата от ХДС/ХСС, которые сообщили друг другу, что будут голосовать против пенсионного законопроекта. Из них 16 — новички в Бундестаге, 5 — не из христианско-демократической "молодежки".

Метауровни пенсионного конфликта, второй — общеисторический.

Впечатляюще будет, если политический уклад, державшийся десятилетиями, погубит то, о чем десятилетиями и было известно: коалиции христианских демократов и социал-демократов, в прежние времена известные как «большие» — это всегда непростое украшенье. Особенно с большинством в 12 голосов — одним из самых маленьких в истории послевоенной парламентской демократии в ФРГ. И оно сейчас у партий, представители которых годами повторяли, что «большие» коалиции времен Меркель ослабили и их, и немецкую демократию в целом. Причем тогда эти коалиции христианских демократов и социал-демократов еще были действительно «большими». В них влияние потенциальных бунтовщиков купировалось тем, фракции и без них контролировали значительно больше половины мест. Такими были две из трех коалиций Меркель с социал-демократами за исключением последней (2017-2021), когда фрагментация партийной системы дала о себе знать во всю силу.

И тут мы переходим к метауровню третьему — личному. Все довольно подробно изложено в этом тексте: особенно для таких внутренне нестабильных конструкций, как «большая коалиция», важна налаженная коммуникация и наличие сильных связывающих фигур. Сейчас же «ведомство федерального канцлера, фракция и партия работают не вместе, а рядом». Во второй половине правления Меркель, как раз когда начала ощущаться усталость от ее коалиционного стиля, особую роль в ХДС/ХСС приобрел Вольфганг Шойбле — министр финансов (2009—2017), президент Бундестага (2017-2021). Десятилетиями он был ориентиром для коллег по фракции. В разгар миграционной волны 2015 года он защитил тогдашнего министра внутренних дел Томаса де Мезьера, в том числе от внутрипартийной критики со стороны, близкой к Фридриху Мерцу. И, да, ко всему прочему, он был создателем «черного ноля», немецкого долгового тормоза, левым вы его не назовете. Незадолго до смерти в декабре 2023 года, когда ХДС/ХСС во главе уже с Мерцем успешно торпедировал через Конституционный суд бюджетный маневр с перенесением ковидных фондов на модернизацию экономику, чем похоронил перспективы «светофора», Шойбле предупреждал коллег: не делайте вид, что финансовое положение вас не касается, думайте о том, что будет, когда вы окажетесь у власти. Но в этом случае его уже не услышали.

Ещё один пример — из другой политической констелляции. На рубеже нулевых Ханс-Христиан Штрёбеле, первый в истории «зеленый» политик, получивший прямой мандат в Бундестаге (то есть выигравший выборы в округе), был представителем внутрипартийной оппозиции. Он считал, что партия во главе с Йошкой Фишером слишком сильно отворачивается от своих идеалов ради коалиции с социал-демократами Герхарда Шрёдера. Это было такое же хрупкое единство, как сейчас, с большинством сначала в 9 голосов, а потом и вовсе в 5. И когда Шрёдер поставил на голосование вопрос об участии бундесвера в афганской операции, Штрёбеле поддержал это решение — потому что иначе коалиции грозил раскол, подобный нынешнему. Более того, прозондировал почву, чтобы голосов «против» не было слишком много.

Другая эпоха, «Зеленые» — младшие партнеры, но идея похожая: найдется ли авторитетный диссидент, для которого стабильность важнее его позиции? Это вопрос того, ощущается ли эта стабильность при всех оговорках как лучший из возможных раскладов.

Впрочем, в примере со Штрёбеле и Шредером есть еще одно важное отличие от сегодняшней ситуации, о нем поговорим, так сказать, на следующем метауровне.

Метауровень последний: метаироничный

К нему как раз подоспели новости: «Левая» объявила, что воздержится при голосовании за пенсионную реформу. Это значит, что Мерцу и Бас больше не нужна поддержка всего ХДС/ХСС для ее проведения: вместо 316 хватит 252 голосов. И то, что левые решили именно воздержаться, а не проголосовать «за» – это большая джентельменская услуга канцлеру, который по-прежнему против сотрудничества с этой партией. Теперь не придется признавать, что реформа проведена ее голосами.

И тем не менее: голосование будет поименным — а значит, сразу станет ясно, сколько христианских демократов проголосовали «против», насколько велико брожение внутри партии Мерца.

И тут мы возвращаемся к событиям ноября 2001 года и Хансу-Христиану Штрёбеле. Канцлер от СДПГ Шредер тогда не просто попросил о согласии Бундестага на ввод немецких войск в Афганистан, он увязал его с вотумом доверия себе. Ведь само согласие на военную операцию можно было бы получить и голосами оппозиционного тогда ХДС/ХСС, который тут же и объявил, что поддержит инициативу (а христианско-демократической фракцией тогда руководил, знаете кто? Правильно: Фридрих Мерц). Но Шредеру было важно манифестировать единство коалиции вокруг своей фигуры – то есть ровно то, чего сейчас добивается Мерц. Поэтому он и поставил вопрос о доверии к себе. И именно, чтобы не допустить правительственного кризиса, Штрёбеле тогда поддержал Шредера.

Но, на самом деле, Шрёдер тогда мало чем рисковал: до очередных выборов оставалось меньше года, партия во главе с ним уверенно лидировала в опросах, даже в случае недоверия он наверняка добился бы сохранения поста и на досрочных выборах.

Чего не скажешь сейчас о Мерце, который у власти меньше полугода, с провальным рейтингом и который в случае, если ему пришлось бы увязывать пенсионную реформу с вотумом, рисковал бы всей своей политической карьерой. Вероятно, именно поэтому руководители коалиционных партий искали более мягкие методы воздействия на своих депутатов. Теперь «Левая» еще больше отдалила экстремальный сценарий. Но повторюсь: поименное голосование не в силах отменить даже она.

В ожидании пятничного пенсионного голосования (обсуждение по расписанию должно начаться в 11:20) Table.Media рассказывает о вчерашней встрече членов федерального правительства с министр-президентами земель. Через два часа после начала заседания Фридрих Мерц похвалил однопартийца и министра цифровизации Карстена Вильдбергера за то, что он согласовал с землями уменьшение вдвое отчетности компаний и ускорению процедур при строительстве.

И тут слово взял министр защиты окружающей среды Карстен Шнайдер из СДПГ. Который заявил, что вынужден выступить в роли «кайфолома», поскольку бумага не была согласована с его министерством, а стала результатом работы ведомства канцлера и федеральных земель. Мерц немедленно возразил, что, нет, участвовали все.

На что Шнайдер ответил упреком, который разносится по медиа через разные источники и по разным темам: «Господин канцлер, вы, очевидно, недостаточно погружены в тему». Шнайдер уже ранее заявлял, что опасается, что «дебюрократизация» обернется угрозами для природы. Министр-президенты, если верить Table, считали, что спор внутри федерального правительства разрешен и, вероятно, были несколько фраппированы.

Для решения, о котором идёт речь, достаточно согласия федерального канцлера. Но спор, пусть и за закрытыми дверями, выглядел, очевидно не очень. Решайте сами, какой нарратив вам нравится больше: о новом коммуникационном провале Мерца или о зацикленности левых политиков на экологической повестке.

На итоговой пресс-конференции этот эпизод упомянут не был, зато пришлось сообщить о том, что по ключевому пункту повестки договориться не удалось: о принципах компенсирования землям расходов, которые на них накладывают инициативы федерального правительства. Перенесли на первый квартал следующего года.

319 голосов за пенсионный пакет, большинство — 316. Ждем публикации, кто как голосовал.

да, все, как написал Алекс: из ХДС/ХСС семеро проголосовали против, двое воздержались, один человек не участвовал. Иными словами, Мерц и Шпан добились того, что законопроект о пенсиях прошел благодаря голосам коалиции. Кризис не усугубился.

Из христианских демократов, проголосовавших "против", один не входит в "Молодежный Союз" (хотя по возрасту мог бы). Это Николас Циппелиус (1987 г.р.) из Карлсруэ. Он — депутат Бундестага с 2021-го, в нынешнем составе фракции возглавляет рабочую группу по экономическому сотрудничеству и развитию, хдс-ный эксперт по Китаю (возможно, самопровозглашенный — см. комментарий).

По поводу пенсий, насколько я вижу, публично высказался один раз, с вертухи обвинив социал-демократа Лаутербаха (экс-министра здравоохранения и члена Бунедстага), что тот всё врёт про позицию ХДС. Тот, впрочем, тоже заходил с козырей, заявив, что (молодые) христианские демократы обслуживают интересы АдГ.

Поскольку тема этого канала обозначена как «закоулки немецкой политики», давайте туда и заглянем. 3 ноября Конституционный суд в Карлсруэ подтвердил незаконность обысков и изъятия техники у журналиста, который в своем тексте сделал ссылку на архив и интернет-платформы linksunten.indymedia — восемь лет назад запрещенной МВД.

Сразу же обозначу контекст, в котором меня занимает эта история: в РФ, как вы, наверное, знаете, действует закон о «нежелательных организациях». Он дает Генпрокуратуре право произвольно объявлять таковой любую фактически без объяснения причин. Я не юрист, поэтому не берусь характеризовать этот закон точно, но к нему наверняка подходят определения типа «неправовой», «чрезвычайный», «репрессивный» и т.д. — поскольку он фактически не оставляет возможность оспорить решение исполнительного органа власти в суде. Распространение контента, созданного «нежелательной организацией», в том числе ссылки, также считаются «правонарушением».

В Германии существует так называемый «закон о ферайнах», который дает МВД право запрещать организацию — если она действует вопреки «свободному демократическому порядку». Это не просто красивое словосочетание, оно требует от ведомства обоснования своих действий. Которые, в противном случае, могут быть оспорены в суде. Что несколько месяцев назад успешно проделал крайне правый, конспирологический, близкий к АфД и пророссийский журнал Compact. В отличие от него, linksunten.indymedia оспорить решение МВД не смогло.

Это — первый крайне левый интернет-портал (антиглобалистского профиля), запрещенный в 2017 году на основании «закона о ферайнах». В 2020-м в интернете был выложен его архив. Два года спустя журналист небольшого фрайбургского СМИ в небольшой информационной заметке сделал на него ссылку, а полгода спустя в редакцию и к нему домой пришли с обысками — по подозрению «в поддержке дальнейшей работы» запрещенной организации.

В итоге, сначала земельный суд в Карлсруэ встал на сторону журналиста, а теперь Конституционный подтвердил это решение. Судьи КС согласились с тем, что обыски, причем не только в редакции, но и дома у журналиста, ограничивают свободу распространения информации, что прямо запрещено Основным законом. Это важно, потому что хоумофис давно стал частью журналистской рутины, и суд подтвердил, что на него распространяется та же защита, что и на помещения редакции. Кроме того, КС счел, что основанием для обыска у журналиста не может быть абстрактное подозрение в том, что он своей работой нарушает какие-то законы (поскольку конституционная норма о свободе слова имеет приоритет).

Чего в решении КС не хватило, пишет Катарина Лёйш из Йенского университета, на которую я тут ссылаюсь, — это разъяснения, что же всё-таки считать «поддержкой дальнейшей деятельности» запрещенного ферайна. Между тем этот вопрос ключевой для журналистов.

Каковы критерии для того, чтобы счесть, что имела место поддержка? Должна ли использоваться другая шкала оценки, если в тексте дается гиперссылка на внешний контекст? Имеет ли значение, приведена ли ссылка «напрямую» или просто описано, что в интернете можно найти и открыть архив запрещенной онлайн-платформы?

Так или иначе, земельный суд Карлсруэ выделяет следующие критерии, которым должно соответствовать действие — в данном случае опубликованная статья — чтобы быть признанным актом поддержки. Необходимо определить, «соответствует ли объективно статья тому, чтобы целевая аудитория восприняла ее как рекламу или поддержку деятельности; цель поддержать деятельность запрещенной организации явно распознаваема; публикаторы берутся за дело организации, попавшей под запрет, и собственным контентом дают ей площадку».

Но в решение Конституционного суда эта — или другая — интерпретация не попала. А значит, можно представить, что в будущем полиция подготовится лучше и, прежде чем возбудить дело против журналистки или журналиста, как-то подробнее — и по-своему — обоснует, в чем проблема с линком на запрещенную организацию. И это сохраняет риски самоцензуры.

Кстати, из статьи узнал, как это по-немецки: Schere im Kopf — ножницы в голове.

Тут, наверное, нужно внести три уточнения легалистского свойства:

— В России "нежелательными" объявляют иностранные и международные структуры, для совсем доморощенных есть максимально расширенное "иноагенство" (теперь достаточно "иностранного влияния путем убеждения"), экстремизм и терроризм. Впрочем, в Германии под запрет по закону о ферайнах попал, к примеру, Хамас.

— Квалифицирующий признак для "нежелательных" в РФ все же есть — "угроза основам конституционного строя Российской Федерации, обороноспособности страны или безопасности государства" (и еще несколько про "воздействие" на голосования). То есть теоретически этот статус можно оспорить, и вопрос все-таки в сочетании формулировки с реальным институциональным контекстом. В реальности это не удалось пока никому (попыток тоже было немного, как я понимаю).

— В Германии важно еще то, что свобода слова и журналистика пользуется особой конституционной защитой. Иными словами, МВД, запретившему СМИ, нужно специально доказывать, что именно антиконституционная деятельность, а не информирование была его основной деятельностью. Именно это не удалось ведомству в случае с Compact, а в деле linksunten.indymedia жалоба была сформулирована так, что Конституционный суд не стал рассматривать вопрос свободы слова и оставил запрет в силе. В России, конечно, властям нет дела: Медуза ты или Талибан Фонд Сороса.