Из десяти крупнейших городов ни в одном не обойдется без второго тура на выборах бургомистров. И только в Дуйсбурге в него вышел кандидат от АдГ, причем почти без шансов победить: у его конкурента из СДПГ 46%, у него самого — около 20%. Гельзенкирхен c вышедшим во второй тур кандидатов «Альтернативы» — одиннадцатый.

Если брать все города с численностью населения больше 100 тысяч человек, то кандидаты АдГ попали во второй тур в трех. Еще один — Хаген, и там теоретически борьба может оказаться острой.

А, наоборот, в первом туре победители определились в четырех городах: Хамм, Херне, Нойс и Гютерсло. В трех первых выиграли действующие бургомистры от социал-демократов, в четвертом кандидатка от ХДС.

Отдельно хочу обратить внимание на результаты в Золингине, после ножевой атаки в котором в прошлом августе началась новая волна дебатов о миграции (и отчасти вызванных ими политических перемен). Кандидат в градоначальники от «Альтернативы» даже близко не приблизился там ко второму туру.

Разница между АдГ и «Зелеными» вроде как сокращается, так что, может, и третьего места по общему числу голосов у крайних правых не будет. Я лично об этом узнаю утром.

Спасибо, что вы здесь! И хороших снов:)

В либеральном Потсдаме АдГ выдвинула в бургомистры местного депутата Халеда Уве Саида. Он родился в 1974 году в Дрездене и о своем происхождении не распространяется: отвечая на вопрос про свое имя на сайте Abgeordnetenwatch, он написал, что "имя никакой роли не играет". А еще он учился в Питере, где, по его словам, приобрел "бесценный зарубежный опыт" и восемь лет проработал на (неназванного, возможно, уже несуществующего) немецко-российского производителя программного обеспечения.

Table.Media публикует график на основе данных от МВД: при Добриндте на границах разворачивают на 12 человек в день больше, чем в последние, «жесткие», месяцы «светофора» (верхний круг: неразрешенные въезды, средний - те самые высылки с границы, нижний — контрабандисты: посветлее — до Добриндте, потемнее — при нём). Table пишет, что в ХДС/ХСС удовлетворены: «ужесточение оказало сдерживающий эффект» и заставило потенциальных мигрантов без необходимых документов задуматься о том, нужно ли им в Германию (ну, допустим), от себя добавлю, что неконтролируемой конфронтации с соседями (Польшей, прежде всего) это не вызвало. «Сигнал оказался несравнимо четче, чем у „светофора“, который пытался одновременно пропагандировать жестокость и гуманность», — говорят источники Table.

Только вот странно, что в ХДС/ХСС до сих пор сравнивают себя со «светофором». Особенно с учетом того, что сами же признают: перехватить тему у «Альтерантивы» не получилось, все новые опросы (пару дней назад YouGov) фиксируют, что она на первом месте. В дебатах с Борисом Пальмером, экс-«зеленым» мэром Тюбингена (все хочу написать о них, но поздно, наверное), один из лидеров АдГ Маркус Фронмайер четко показал, как это работает: «жесткие меры нового правительства, говорите? Да они разворачивают 2% просителей убежища? Это ж курам на смех, граждане дорогие!»

Politico рассказывает, что на прошлых выходных в Вашингтон ездила Беатрикс фон Шторх — она отвечает в «Альтернативе для Германии» за партийную стратегию, — и не одна, а с кузнецом Йоахимом Паулем — кандидатом в бургомистры Людвигсхафена, второго по численности населения города Рейнланд-Пфальца, отстраненным местным избиркомом от голосования из-за сомнений в его приверженности «свободному демократическому порядку». Фон Шторх собиралась поговорить о состоянии демократии в Германии с представителями Совета нацбезопасности, Госдепа и бюро Джей Ди Вэнса.

Пауль — не единственный отстраненный кандидат АдГ. На выборы в городе Лаге (это Северный Рейн-Вестфалия) не пустили Уве Детерта. Оба подали в суды, оба их проиграли. Профессор публичного права Андреас Ничке на Verfassungsblog интересно разбирает, в чем там дело.

Самое важное - двойственность роли главы муниципальной власти в немецкой системе. Он, с одной стороны, избранное лицо (причем — необычный случай для немецкой парламентской демократии — избранный напрямую), а с другой — чиновник, представитель исполнительной власти, и в силу этого второго своего качества может исполнять свои обязанности только в случае, если нет сомнений в его готовности в любой ситуации выступать за свободный демократический порядок. Законы о муниципальных выборах нескольких земель, включая, собственно, Северный Рейн — Вестфалию и Рейнланд-Пфальц, прямо требуют от кандидатов в руководители коммунального уровня гарантировать приверженность ему.

Но что можно считать «гарантией»? Суды в обоих случаях пришли к выводу, что лишь полное отсутствие всяких сомнений. Любое свидетельство, ставящее под сомнение приверженность кандидата конституционным принципам, трактуется против него. В случае Йоахима Поля им оказалось его активные связи с «новыми правыми» (известно, например, что в прошлом году он пригласил представителей этого течения на большую встречу, от которой открестилось даже его местное бюро АдГ). Как сказано в решении, «новые правые» определяют «истинных немцев» через «этнокультурную идентичность», что несовместимо с зафиксированным в Основном законе принципом равенства человеческого достоинства. В свою очередь, Детерта отстранили за распространение в соцсетях рейхсбюргерской пропаганды. Это движение не признает легитимность ФРГ, выступает за возвращение Германии к границам 1937 года (то есть с современной Калиниградской, например, областью в составе) и отметилось в деле о попытке вооруженного захвата Бундестага и организации путча два года назад. Расистские и антисемитские высказывания тоже можно найти в его аккаунтах, писала Welt.

Что важно: в случае Пауля и его «связей» с «новыми правыми» суд пришел к выводу, что государственный служащий обязан активно дистанцироваться от любых группировок и течений, которые противодействуют и очерняют государство, конституционные органы и конституционный порядок. То есть Пауль, чтобы претендовать на должность бургомистра, должен был, грубо говоря, публично заявить, что не разделяет идеологию «новых правых».

Отдельно автор статьи в Verfassungsblog напоминает ещё об одном остром вопросе: следует ли автоматически дисквалифицировать кандидатов (и отстранять чиновников), состоящих в «доказано экстремистской» или «находящейся под подозрением в экстремизме» партии? Это две последние ступени на лестнице проверки организаций, которой занимается МВД. «Альтернатива» была в мае объявлена «доказанно правоэкстремистиской», но оспорила это решение в суде, и пока дело рассматривается, спустилась на ступеньку ниже - до статуе «подозреваемой». Так вот, Ничке тут напоминает, что принадлежность даже к «доказанно экстремистской» структуре служит лишь показанием для дополнительной проверки соответствующего лица, а не доказательством его враждебности Основному закону. Здесь он аккуратно спорит с судом в Рейнланд-Пфальце, который счел членство Пауля в «подозреваемой» партии достаточным основанием для сомнений в его приверженности свободному демократическому порядку.

Продолжение 🔽🔽🔽

Начало 🔼🔼🔼

Свою статью Ничке заканчивает тем, что в ситуации, когда избиркомы могу отстранять кандидатов от выборов из-за их сомнений в приверженности свободному демократическому порядку, а суды могут эти решения отменять, необходимо снабдить комиссии дополнительными правовыми компетенциями. Чтобы эти решения, принимаемые в очень сжатые сроки, не вызывали вопросов об их правовой состоятельности.

Честно говоря, не уверен, что лично мне недостаток правовых компетенций у членов комиссий кажется единственной проблемой. В одном из решений судов по искам политиков из АдГ сказано, что они могут отменять решения комиссий только в случае «явных ошибок». Проще говоря: суды оценивали не приверженность снятых кандидатов свободному демократическому порядку как таковую, а то, были ли у избиркомов основания сомневаться в ней. То есть, на самом деле, возможности судов заметно ограничены, а полномочия избирательных комиссий очень широки.

В то же время я могу понять и аргументы против принципиального изменения системы. Например, против того, чтобы решение о снятии кандидатов по этому основанию принимали суды. В таком случае процесс может растянуться на месяцы и фактически сорвать выборы. К тому же, АдГ существует уже больше десяти лет, активно — как минимум, восемь, а скандалы, подобные нынешнему, остаются единичными — значит, все, в общем-то, работает.

Тем временем о несостоявшемся кандидате в бургомистры и вашингтонском госте Йоахиме Пауле уже есть статьи в двух Википедиях - немецкой и английской. Не каждому муниципальному политику из Германии достается такое внимание.

Обращение к книге «Волчье время» журналиста Харальда Йенера, вышедшей по-русски через неполных два года после начала полномасштабной агрессии против Украины, стало в русскоязычной дискуссии общераспространенным приемом. Но я предлагаю посмотреть на один фрагмент из книги в немецком контексте, причем в современном. Речь об исходе в послевоенную Германию миллионов немецких беженцев с востока Европы. Книга была издана в 2019-м, то есть через четыре года после миграционной волны 2015-го. Предположу, что Йенер — либеральный культурный журналист — писал это со вполне осознанной оглядкой и на те события. И я думаю, что именно то восприятие исторического прошлого Германии, которое он тут эксплицирует, во многом предопределило «политику открытых дверей»:

«Расизм продолжал жить; теперь он развивался внутри нации. В то время много говорилось о «немецких племенах» и о том, что их смешение угрожает сложившимся региональным особенностям этнических групп, будь то верхнебаварцы, франконцы, тюрингцы, мекленбуржцы или шлезвигцы. После падения Третьего рейха идея национального единства померкла, но высокомерие осталось. Понятие «народ» было скомпрометировано, и люди снова стали определять себя по региональной принадлежности. Внутригерманскую миграцию многие воспринимали как мультикультурное нападение на самих себя. Трайбализм расцвел пышным цветом, люди отмежевывались от собственных сородичей – не говоря уже о богемских и бессарабских немцах, банатских швабах, силезцах и померанцах, то есть о «всяких там поляках»<...>

Малейшие особенности религиозной практики или праздничных традиций переселенцев вызывали у местных враждебное недоверие <...> Если раздоры на религиозной почве порой случались между католиками, например между баварцами и судетскими немцами, то протестантам ужиться с католиками было еще труднее. Франконский пастор общины Бюргляйн в 1946 году сетовал: «Недопустимо, что конфессия, существующая сегодня в нашей протестантской Франконии еще на правах гостьи, бесцеремонно пытается хозяйничать в наших церквях и вмешивается в наши дела».

<...>«Общительность беженцев считалась болтливостью, выражение эмоций – неумением владеть собой, вежливость – услужливостью. Так, например, одна местная крестьянка не открывала дверь пожилой соседке-беженке, которая привыкла выражать благодарность поцелуем руки».

Люди постоянно чем-то возмущались: то якобы характерной для беженцев неряшливостью, то их заносчивостью. Различий, которые сегодня кажутся незначительными и несущественными, в те дни было достаточно, чтобы вызвать раскол между теми или иными этническими группами. Въевшийся в сознание людей за годы нацизма расистский лексикон вновь вошел в обиход. Районный председатель баварского объединения крестьян доктор Якоб Фишбахер в своей речи, получившей широкий резонанс, заявил, что женитьба баварского крестьянского юноши на северонемецкой блондинке – это позор, который можно приравнять к кровосмешению, и призвал крестьян отправить понаехавших в Баварию пруссаков обратно на восток, а «еще лучше – прямо в Сибирь».

Ненависть к чужакам, питавшая подобные речи, коренилась в том, что приток переселенцев и в самом деле вызвал эрозию местных традиций. Веками формировавшиеся региональные особенности оказались под угрозой. Насколько они были уязвимы, показала баварским, швабским или голштинским ревнителям народных традиций уже первая волна мигрантов, предшествовавшая «великому переселению народов». Во время войны массы эвакуированных из крупных городов людей, потерявших жилье в результате бомбардировок, устремились в сельские районы, и власти вселяли их в дома местных жителей с такой же воинственной безапелляционностью, с какой затем размещали и переселенцев. Горожане шокировали деревенских жителей своими свободными нравами, хотя на многих их манеры, наоборот, произвели сильное положительное впечатление. Эти пять миллионов горожан, в том числе множество веселых молодых женщин, которые и в деревне не желали отказываться от своей привычки к вечеринкам и танцам, сильно повлияли на местные традиционные представления о нравственно-этических ценностях».

Ни в одном из трех больших городов Северного Рейна-Вестфалии (с населением свыше 100 тыс.), где кандидаты АдГ вышли во второй тур, они не смогли победить. То есть, как и писал Юсупов, в этом регионе избиратели центристских партий четко держатся брандмауэра.

В Мюнстере будет «зеленый» бургомистр, а вот в Кёльне — крупнейшем городе региона — нет.

А в городе Мюльхайм-на-Руре (население 170 тысяч), рассказывают нам любезные местные жители, кандидатка от СДПГ, которая по итогам первого тура занимала второе место с отставанием в 10%, в итоге обошла кандидата от христианских демократов на 67 голосов. Местные «Зеленые», очевидно, подсобили.

В Кёльне СДПГ вернула себе городскую власть спустя десять лет, а вот в Дортмунде проиграла выборы бургомистра впервые с 1946 года — христианским демократам.

Не так давно на одном мероприятии я без особого почтения отозвался о рубрике Der Andere Blick швейцарской газеты Neue Zürcher Zeitung (вообще говоря, одной из очень мною ценимых). Это такая не подводящая отдушина для тех, кому (ну, разные, наверное, бывают люди) сама NZZ кажется недостаточно правой. И меня спросили, в чем проблема: мол, важно же воспринимать разные точки зрения.

Важно.

Только вот в свежем выпуске там пишут буквально так:

«Прошлая коалиция социал-демократов, «Зеленых» и свободных демократов с законом об отоплении, запретом на рекламу сахара, локдаунами и полуобязательной вакцинацией имела репутацию миссионеров, несущих свет истины, который поначалу выглядел как авторитарное всезнайство, а в итоге остался в памяти как конфуз».

Проблема в том, что даже если в тебе отзывается основной тезис этого текста (что немецкие правительства — ну точнее, если знать идеологическую линию издания, немецкие левые партии — настроены чрезмерно патерналистски), то невозможно проигнорировать простой факт, состоящий в том, что и локдауны, и ключевые дискуссии о вакцинации пришлись не на «светофор», а на предшествовавшее ему правительство. В котором пост министра здравоохранения занимал христианский демократ Йенс Шпан. Которого вот буквально на соседней странице та же NZZ хвалит за то, что, будучи геем, он «не политизировал» свои сексуальные предпочтения и не присоединился к ЛГБТК+движению.

Ну и отдельно забавно, что, ругая нынешнюю министрку здравоохранения (тоже из ХДС) за намерение штрафовать за курение в машинах при детях и ее предшественника (из СДПГ) за планы по дополнительному информированию об опасности пребывания на открытом солнце, уважаемая автор статьи вообще ни разу не упоминает слово «каннабис». И обещания христианских демократов (конечно же, поддерживаемые в широких, так скажем, правоконсервативных кругах, включая АдГ) отменить его даже частичную легализацию. Как говорится, это — ….

… но читать Der Andere Blick я при всем том, конечно, буду и дальше…

«Турбогражданство» за три года — официально всё. За отмену одной из главных реформ «светофора», предназначавшейся для того, чтобы стимулировать интеграцию в немецкое общество, проголосовала коалиция и АдГ. Ставших немцами по этой схеме с прошлого лета было всего несколько сот человек.

Отдельно обращу внимание на голосование СДПГ. По социал-демократам и без меня специалистов хватает (вы и сами знаете, кто недавно требовал повысить себе зарплату за наши с вами подписки).

Но обратите все-таки внимание: социал-демократы были среди инициаторов реформы гражданства, а теперь голосуют за ее отмену даже более дисциплинированно, чем «Альтернатива» (там больше народу отсутствовало и нашлось даже двое воздержавшихся).

Опять же, боюсь ошибиться, но в широком контексте недавних и продолжающихся публичных и непубличных споров это выглядит как стремление держаться коалиционных соглашений (что, учитывая продолжающее падение рейтинга СДПГ, можно увидеть и не в очень идеалистическом свете).

Запрет называть вегетарианские стейки «стейками» — как и, например, легендарное решение по не отрывающимся крышечкам — отражает, ко всему прочему, один из ключевых парадоксов европейской системы власти в ее нынешнем варианте.

Реальные полномочия наднационального уровня очень ограничены (каких-то компетенций у ЕС нет в принципе, а большинство из оставшихся требуют для реализации согласия национальных правительств). Но если ты орган власти, ты не можешь не принимать решения вообще — иначе зачем ты нужен, тебя легче упразднить. В результате, периодически принимаются вот такие вот решения, которые показывают: «смотрите, я — Европарламент и я полновластен» — и при этом мало что меняют в реальности, но создают много шума.

И здесь происходит удивительная смычка с евроскептиками разных мастей, которым только этого и надо, чтобы доказать — смотрите, граждане, Брюссель отнимает у вас власть!

… к крышечкам, кстати, не знаю, как вы, а я — привык, и мне они теперь кажутся даже удобными, чтобы каждый раз не покупать новую бутылку😬😬😬

Сейчас будет не про Германию, но очень хочется поделиться. Это, пожалуй, самое впечатляющее, что я прочитал за эту неделю о политике.

Итак, как вы, наверное, слышали, у нас тут по соседству, во Франции, сменился четвертый премьер за неполные два года. Что стало непосредственным результатом того, что Макрон в 2024-м внезапно распустил парламент и на выборах ни одна из политических сил не получила большинства.

И вот:

Политик-центрист, близкий к процессу принятия решений, сказал POLITICO, что сторонники Макрона раздражены своим лидером. Источник, попросивший об анонимности, чтобы говорить открыто, заявил, что многие законодатели считают, что президент специально создает хаос, чтобы открыть дорогу к власти крайне правому «Национальному объединению» — и вернуться самому в 2032-м.

Если это хотя бы отчасти правда, то я уверяюсь в том, что после четыре? пяти? семи? лет пребывания у власти любой человек должен подвергаться принудительному психологическому лечению. Желательно — в стационаре, чтобы предотвратить угрозу для окружающих.

Нравятся два первых комментария к предыдущему посту!

Не то, что я большой знаток Жижека (вообще-то наоборот), поэтому упустил момент, когда он стал критиком наследия 1968-го года. Но вот наткнулся на его интервью ZEIT, и оно показалось любопытным. Приведу здесь фрагменты, а в следующем посте свой - гхм - комментарий.

«Что касается политического стиля MAGA, то как раз левые должны отдавать себе отчет: без 1968-го Трамп был бы немыслим.

ZEIT: Какое отношение этот политический стиль имеет к студенческим протестам 1968 года?
Жижек: Мы живем в эпоху бесстыдства. И она восходит к студенческим бунтам 1968 года на Западе. Идея там была такая: стыд — это способ угнетения. Если ты не можешь говорить то, что действительно хочешь, — это угнетение. Поэтому протестующие учащиеся целенаправленно использовали бесстыдство и, например, публично употребляли обсценную лексику. Мой учитель психоанализа Жак Лакан, наблюдая за этим в 1968 году в Париже, сказал своим студентам: если вы окончательно потеряете стыд, то однажды получите нового угнетателя, который будет хуже предыдущих. Это предсказание сбылось: республиканцы переняли жестокое бесстыдство движения шестидесятых годов как руководящий принцип.

ZEIT: Но разве строгие моральные нормы послевоенного общества не заслуживали восстания?
Жижек: Пожалуй, но большой ошибкой радикальных левых было рассматривать стыд, например при сексуальном раскрепощении, как нечто консервативное. Мысль была в том, стыд мешает человеку делать то, что он действительно желает. При этом великое учение Фрейда заключается в том, что стыд — это неотъемлемая часть сексуальности, без него она невозможна. Сегодня же модельным стало извращение, наивная идея: делай, что хочешь, и ни в чем себе не отказывай <…>
Моя формула: лучше лицемерие, чем открытое бесстыдство.

ZEIT: Чем лицемерие лучше? Ведь именно в этом политиков часто и обвиняют — в нечестности и непрозрачности.
Жижек: Тем не менее лицемерие никогда не бывает просто лицемерием. Заметьте, даже у тех, кто творит нечто ужасное, сохраняется минимум этики. Который оказывает на них моральное давление и заставляет их думать: «Совсем уж беззастенчиво я не могу, надо найти какое-то оправдание с этической точки зрения». И вот именно этот последний остаток угрызений совести как раз исчезает. В эпоху бесстыдства быть политиком означает беззастенчиво и бескомпромиссно использовать власть, без лицемерных моральных оправданий.

ZEIT: Многие политические комментаторы, в том числе и вы сами, критиковали «воукизм» за чрезмерную морализацию и практики публичного осуждения. А теперь вы говорите, что нам нужно больше морали в общественной жизни.
Жижек: Я никогда не говорил, что «воукизм», политкорректность и «культура отмены» заходят слишком далеко — это обычные претензии либералов-центристов. Как раз наоборот: я считаю, что эти политические стратегии недостаточно амбициозны и остаются форами культурного самовыражения высших социальных классов.

… Ситуация не дает особых поводов для надежд. Но из нее можно извлечь несколько уроков. Левые должны быть прагматичными и сосредоточиться не на нескольких социальных группах, а обновить концепцию эксплуатации и включить в нее, например, уничтожение окружающей среды. И они должны руководствоваться такими мотивами, как защита устоявшегося образа жизни, семьи или борьба с преступностью.

ZEIT: Почему они должны отстаивать ценности, которые считаются консервативными?
Жижек: Потому что консерваторы этим ценностям угрожают — своей жестокостью и бесстыдством. Левым не нужно страшиться того, чтобы выступать за простую, нравственную жизнь, за то, чтобы совместная семейная жизнь сочеталась с социальной солидарностью. Нельзя просто отмахиваться от нужд среднестатистического гражданина. Например, когда люди говорят, что у них в районе есть проблемы с агрессивными мигрантами, нельзя заведомо объявлять это расизмом.

Продолжение 🔽🔽🔽

Начало🔼🔼🔼

Наверное, кому-то актуальные политические предложения Жижека могут показаться довольно самоочевидными и в этом смысле не слишком ценными. Как и его упреки в адрес современных левых, ведь они, казалось бы, сделали работу над ошибками и в образе недискриминационных отношений («новая этика») представили миру обновленный этический кодекс (помним, что для Жижека наличие такого рода норм, даже если они не совершенны и подвергаются коррумпированию, лучше, чем полное их отсутствие).

Но тут можно обратить внимание ещё на один его пассаж:

ZEIT: Как можно вернуть обществу чувство стыда?
Жижек: Нам нужна институт, который помогал бы молодым людям обрести моральную автономию. Раньше этим занималась патриархальная семья. Конечно, я против того, чтобы просто вернуться к таким порядкам, но в то же время считаю, что сегодня многие отвергают их с наивной категоричностью. В 1930-ые годы Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно описывали функционирующую патриархальную семью как основу для развития моральной автономии. Согласно их концепции, отец должен учить детей следовать внутреннему голосу, а не просто подстраиваться под окружающих. Сегодня внешняя сила, которая побуждала бы к автономии, часто просто отсутствует.

Мне кажется, здесь — после декларации («нам нужен институт») — скрывается довольно важная мысль: что индивидуальная свобода всё-таки важнее, чем набор общепринятых норм сам по себе. Точнее, что эти нормы не будут работать, если нет механизма, который бы позволял их индивидуализировать и интериоризировать/присвоить.

С одной стороны, этот механизм (или «институт», как его называет Жижек) призван помочь человеку противостоять давлению сверху и «сбоку» (то есть власти и так называемого «большинства»). Но с другой, этот механизм и сам должен быть встроен в социальную систему, чтобы его было проблематично дискредитировать или репрессировать. Нормы не могут не адаптироваться под такой механизм, иначе они просто не выдержат соприкосновения с ним. Примерно так, возможно, закрытые общины становятся универсалистскими религиями.

В этом контексте становятся понятнее претензии Жижека к современным левым: они не избавились от группового мышления (а через идентичности в каком-то смысле ввели его в культ) и пытались придать медиа, в том числе социальным, не свойственную им функцию. Потому что на роль тренера по независимости духа они ну никак не подходят. Наоборот: именно от медиа (а также от государств и корпораций) и нужно отстраиваться в современном мире.

Впрочем, где взять этот самый «институт автономии», о котором говорит Жижек, все равно не вполне понятно…