Последствия гитлеровского режима оставили в нем глубокий след — как политический, так и лингвистический. Все неудобное или угнетающее нарекалось "фашистским". Однажды коллега показал Эрдешу выводок котят. Пол взял на руки одного из них, но котенок оказался не из робкого десятка — Эрдеш тут же был оцарапан. Пол аккуратно вернул его на место и продекларировал: "Фашистский котенок!" Его коллега, удивленный таким заявлением, поинтересовался — это как же котенок может быть фашистом? Эрдеш ответил: "Если бы ты был мышью, ты бы знал!"


из брошюры "Paul Erdős. Mathematical Genius, Human (In That Order)"

Легенда, которую я услышал от отца: однажды Леви-Чивита читал курс в аудитории, которая находилась на втором этаже здания. Студенты, в качестве розыгрыша, решили позаимствовать у торговцев фруктами, работавших на улице, осла, и каким-то образом заволокли этого осла на второй этаж в аудиторию. Леви-Чивита зашел в класс, чтобы начать лекцию. Раскладывая свои рукописи на кафедре, он осмотрел аудиторию и затем сказал: "Похоже, к нам присоединился еще один студент", после чего продолжил читать свой курс.


воспоминания Андреаса Бласса

Безикович учился крайне быстро, и очень быстро поднялся до довольно продвинутого уровня в английском. Но свободно говорить у него так и не вышло, и он имел весьма заметный русский акцент. Он никогда не использовал артиклей перед существительными. Однажды, на одной из своих лекций, аудитория начала смеяться из-за его акцента. Безикович повернулся к публике и сказал: "Друзья, на Земле живет 50 миллионов англичан, которые говорят на вашем английском, и двести миллионов русских, которые говорят на моем английском". Смех резко прекратился.


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Работа студента-математика, ровно как и работа любого математика (который, к слову, и сам всегда должен оставаться учеником), должна быть самостоятельной. Лекции и книги — это лишь рекомендации, стимулы к самой работе, приглашения к ней: математик должен пропускать все сквозь себя, должен ко всему подходить критически и не принимать ничего, что он бы мог посчитать не обоснованным строго.


из речи Жоржа де Рама гимназистам (из книги Souvenirs de Georges de Rham — O. Burlet)

Арнольд, когда я был на втором курсе, переехал на Винницкую улицу — где-то там он жил. На втором и третьем курсе я ходил на семинар Гельфанда и он ходил на семинар Гельфанда. И, если не было сильного дождя, мы с Арнольдом шли от университета до этой Винницкой улицы и он учил меня какой-то математике. У греков это называлось «перипатетической школой» — они считали, что мысли лучше усваиваются во время ходьбы, поэтому они часто вели беседы не сидя, а гуляя. Вот так — значительная часть моего образования сложилась в этих беседах с Арнольдом.


воспоминания А.Г. Кушниренко о В. И. Арнольде (из выпуска «Люди мехмата»)

Немецкой письменной речью НГ владел прекрасно — овладеть ею ему помогла еще работа его с Ю.Г. Рабиновичем над переводом его статьи о плотностях на немецкий язык (я помню, что рефераты для "Zentrallblatt fur Mathematik" он писал прямо на беловик без помарок). Немецкой устной речью он владел хуже: к интересным строчкам о первом знакомстве с Л.А. Люстерником следует добавить воспоминание Н.Г. о том, что, приехав в Германию, он обнаружил, что жители там очень плохо говорят по-немецки. Он встретил только одного человека, говорившего по-немецки исключительно чисто и ясно, но на комплимент НГ — "Как Вы хорошо говорите по-немецки!" — тот, улыбнувшись, ответил: "Это потому, что я русский!"


из книги о Н.Г. Чеботареве ("Николай Григорьевич Чеботарев (1894—1947)")

Будучи моложе меня на шесть или семь лет, он был блестящим, остроумным, эксцентричным, оригинальным. Я помню, как однажды по коридору пронесся оглушительный смех Бете, заставивший меня выбежать из своего кабинета и посмотреть, что могло так развеселить его. Через три двери, в кабинете Бете, стоял Фейнман, говоря и жестикулируя.
Он рассказывал о своем провале на медосмотре перед призывом в армию, воспроизводя свой, теперь уже знаменитый жест: когда врач попросил его показать руки, он вытянул их перед ним, обратив одну ладонь кверху, а другую книзу. Когда же доктор сказал ему: «Не эту сторону!», он перевернул обе руки. Этот и другие случаи, произошедшие с ним на медосмотре, накрыли волной смеха весь этаж.
Я познакомился с Фейнманом в свой первый или второй день в Лос-Аламосе, и тогда же поделился с ним своим удивлением по поводу того, что формула Е = mc^2 — в справедливость которой я, конечно, верил теоретически, но не очень-то «чувствовал ее на самом себе» — действительно являлась всеобъемлющей основой, на которой создавалась бомба. Ведь то, над чем была сосредоточена работа всего проекта, зависело от этих нескольких маленьких значков на бумаге. Сам Эйнштейн, когда еще до войны ему в первый раз сообщили о радиоактивных явлениях, характеризуемых эквивалентностью массы и энергии, как говорят, ответил: «Ist das wirklich so? Ist das wirklich so?» (Так ли это на самом деле?)


воспоминания С. Улама о Р. Фейнмане ("Приключения математика")

" Soit X un espace analytique complexe. Le but de ce travail est de munir son auteur du grade de docteur ès-sciences mathématiques et l’ensemble H(X) des sous-espaces analytiques compacts de X d’une structure d’espace analytique. "

Пусть X — комплексное аналитическое пространство. Цель данной работы — присвоить ее автору степень доктора физико-математических наук, а множеству H(X) компактных аналитических подмножеств X — структуру аналитического пространства.


из диссертации Адриена Дуади (1935-2006)

Во многих случаях математика - это бегство от реальности. Математики находят убежище в своем собственном монастыре и обретают счастье в занятиях, не связанных с мирскими делами. Для некоторых занятие математикой подобно принятию наркотика. Иногда похожую роль играют шахматы. Страдая от того, что происходит в этом мире, некоторые замыкаются в своей самодостаточности в математике (а кто-то вообще занимается ею исключительно по этой причине). Тем не менее, нельзя с уверенностью утверждать, что это единственный ответ; для многих других математика - это то, что получается у них лучше всего остального.


воспоминания С. Улама ("Приключения математика")

Я же формулами манипулирую не так чтобы очень, поэтому мой способ занятия математикой примерно такой: сидишь и в буквальном смысле смотришь в потолок или на доску. Но смотришь не с тем, чтобы формулу написать, а чтобы глаз на чем-то остановился… И медитируешь. Ощущения бывают разные, но самые правильные мысли всегда очень успокоенные. По прошествии времени (иногда очень значительного), действительно, раздается щелчок и вдруг понимаешь, что это правильно. Как будто занавес подняли, и ты увидел то, что всегда здесь было, но от твоего взгляда ускользало. Поэтому главное просто выйти в правильное состояние, и тогда тебе откуда-то сверху решение спускается. Я глубоко убежден, что спускается именно «сверху» в плане того, что не вы сами из себя придумываете. У меня были многочисленные попытки придумать из себя. Это приводит к очень большому нервному напряжению и незначительным результатам. Если хотите, это можно сравнить с описаниями откровений в христианской традиции. Вокруг человека летают ангелы и, если он сумет их разговорить, они что-нибудь интересное скажут. И тогда сразу возникает ощущение гармонии, «математическое» ощущение. Видимо, у Данте в его «Божественной комедии» идет речь о гармонии сфер: когда сферы трутся друг о друга, раздается музыка. Так вот, математики эту музыку слушают.


из интервью И.А. Панина

В первый день мы занимались математикой вплоть до часа ночи. Я ушел в спальню на второй этаж, он же остался внизу в комнате для гостей. В 4:30 утра я услышал звон кастрюль и сковородок на кухне. Он продолжал греметь ими — таким необычным способом он давал мне понять, что уже пора вставать. Я сполз к нему на первый этаж примерно в 6 утра. Какими были первые его слова? Не "Доброе утро" или "Как спалось?", а "Пусть n — целое, и предположим что k это..."


воспоминания Майка Пламмера о Пале Эрдеше

Один весьма известный советский математик, прибывший в Гарвард, должен был читать курс анализа первокурсникам. Он спросил у своих коллег по кафедре, чему он должен научить студентов, и ему ответили — пределы, непрерывность, дифференцируемость, и немного неопределенные интегралы.
Тогда он спросил: "Так, а что читать на второй лекции?"


абсолютно неавторитетный источник из интернета

– На что были похожи ваши беседы с Суслиным?

– Обычно я приходил к нему в лабораторию и спрашивал: «А чем вы занимаетесь в настоящий момент? А вот ответьте мне на такой-то вопрос…» И Суслин просто начинал рассказывать, прямо передо мной решать какие-то задачи, думать вслух. Потом следовало пятнадцатиминутное курение в полном молчании, и все закручивалось снова. У меня хватало ума не лезть на рожон и не задавать лишних вопросов. Я просто старался впитывать все, как губка; даже если я чего-то не понимал, это не имело никакого значения. Просто слушал Суслина, как ребенок слушает отца, и это сыграло колоссальную роль. Тот рисунок мысли, та методология, которой я научился у Андрея Александровича – это высшее, что я освоил в процессе познания математики. Техника – техникой, ее вы можете отыскать в книгах, а вот методологии вас никто учить не станет, тот же Суслин специально ее никогда не формулировал. Прочувствовать же ее можно только через такую вот медитативную передачу знаний от большого йоги к маленькому, так же, как передаются самые сокровенные знания почти в любой религии.


из интервью И.А. Панина

Клеро, разработав теорию вопроса, спешно принялся за необходимые огромные вычисления. В этом ему помогал астроном Лаланд, известный своим атеизмом, и одна из первых ученых женщин – Гортензия Лепот, жена парижского часовщика. (В честь этой женщины Гортензией впоследствии назвали известный цветок, вывезенный из Индии). Перед самым появлением кометы Клеро опубликовал свой огромный труд, к которому Вольтер написал эпиграф:

«Кометы, которых боятся, словно ударов грома,
Полно вам пугать народы, населяющие Землю;
Двигайтесь по гигантским эллиптическим путям;
Приближайтесь к светилу дня, удаляйтесь от него;
Распускайте ваши пламенные хвосты,
Мчитесь в пространство, все время возвращаясь…»

(Оригинал:
Comètes que l’on craint à l’égal du tonnerre,
Cessez d’épouvanter les peuples de la Terre,
Dans une ellipse immense achevez votre cours,
Remontez, descendez près de l’astre des jours,
Lancez vos feux, volez, et revenant sans cesse,
Des mondes épuisés ranimez la vieillesse.)


из книги "Лаплас", Б.Н. Воронцов-Вельяминов (серия "Жизнь замечательных людей"); речь идет о первом предсказанном появлении кометы Галлея в 1759 году — подтверждение обращения комет показало, что небесная механика Ньютона действительно работает

Юджин Вигнер был признанным экспертом в математической физике; он обладатель Нобелевской премии. В конце 1940-ых, после Второй Мировой войны, Вигнер в числе многих известных ученых в этой области был завсегдатаем семинара по матфизике, который проходил в университете в Чикаго. Однажды доклад читал сравнительно молодой ученый, прекрасно владевший нововведенной терминологией в области. Он говорил о гидромеханике, но в рассказе фигурировали векторные расслоения, дифференциальные формы, характеристические классы и точные последовательности — почти все на семинаре были потрясены. После окончания доклада Вигнер поднялся, чтобы задать вопрос (самого Вигнера все знали как скромного и очень тихого человека). Он спросил:

— Извините, я хочу задать вопрос. Не уверен, как правильно его сформулировать...Ну, просто...Давайте я выражусь следующим образом...То есть...Хочется знать...Надеюсь, вы не против, если я скажу...Э-э-э, я думаю, что...Я хочу спросить: куда же в итоге течет вода?


из книги "Mathematical Apocrypha", S. Krantz

Великий астроном грешил тем, что рассматривал жизнь с точки зрения бесконечно малых.


Наполеон Бонапарт о Пьере-Симоне Лапласе, отрывок из воспоминаний, написанных Наполеоном на острове Святой Елены

Однажды докладчик на семинаре в Калифорнийском университете несколько раз упомянул книгу авторства С., называя ее второй по степени бездарности книгой о математике. Не сдержав свое любопытство, один из нас после семинара пошел к нему узнавать о происхождении такого прозвища. Он ответил: "С. написал еще одну книгу."


воспоминания С. Кранца ("Mathematical Apocrypha")

Один директор пары научных институтов сказал мне: "Все академики делятся на две категории — директора и завлабы. Завлаб все свои силы тратит на научные исследования, и за это боги посылают ему замечательные открытия. Директорам же в качестве компенсации за отсутствие научных открытий боги посылают много денег".


воспоминания В.И. Арнольда (из статьи "Переориентация науки на "прикладные исследования" приведет к снижению интеллектуального уровня страны")

...Каждый день я садился за рабочий стол, проводил за ним час или два, исследуя большое число комбинаций, и не приходил ни к какому результату. Однажды вечером, вопреки своей привычке, я выпил черного кофе; я не мог заснуть; идеи теснились, я чувствовал, как они сталкиваются, пока две из них не соединились, чтобы образовать устойчивую комбинацию. К утру я установил существование одного класса этих функций, который соответствует гипергеометрическому ряду; мне оставалось лишь записать результаты, что заняло несколько часов.


Анри Пуанкаре о своей работе над "фуксовыми" (автоморфными) функциями

Арнольд, конечно, был знаком в группе не только со мной, но мы как-то оказались за одной партой, в ряду у окна, по-моему, второй сзади или последней. Вскоре Арнольд стал для меня Димкой, что, впрочем, не уменьшило ореола вокруг него в моих глазах. Однако этот ореол не давил на меня, не мешал мне в общении с ним, хотя Димка и не скрывал своих математических достоинств. Открытость Арнольда, его весёлость, эмоциональная искренность привлекали к нему и делали отношения лёгкими в хорошем смысле слова. Иногда я узнавал от Димки неожиданные для меня вещи, не имеющие прямого отношения к математике. Так, зашла между нами речь об утренней зарядке и о том, что делать её надо, но трудно, так как лекции и занятия начинаются так рано, а ещё надо около часа добираться до университета. На это Димка заметил, что у него есть особенные трудности в этом отношении, так как его утренняя зарядка включает несколько (кажется, пять) обязательных компонент. Не помню порядка, в котором они были названы Арнольдом, но они включали следующее: прослушивание музыкального произведения, чтение стихотворения, чтение отрывка из философского произведения, собственно физическая зарядка и душ с растиранием. Я был сильно впечатлён этим сообщением. Мне такое и в голову не приходило и было не под силу. Вскоре, всё ещё под впечатлением от этого разговора, я подарил Арнольду небольшую книжку высказываний Марка Аврелия, дореволюционное издание, подаренное мне Марией Александровной Скрябиной. Я тогда недавно её прочёл, она произвела на меня большое впечатление, и мне захотелось разделить это впечатление с Димкой. Он поблагодарил, взял книгу, но о своих впечатлениях от Аврелия не рассказывал.


воспоминания А.В. Архангельского о В.И. Арнольде (из статьи "Вспоминая об Арнольде (Мои студенческие годы в МГУ, книга "Мы — математики с Ленинских гор")