На встрече в Дартмуте со мной приключилась забавная история. Поздно вечером я пошел в спальную комнату общежития. Было темно, но я попытался лечь, не включая свет. Когда я сел на свою кровать, то оттуда послышались визги и стоны. Кто-то уже занял мое место! Я стал на ощупь искать другую, а с моей кровати раздался голос: «Мистер Улам?» Я ответил: «Да». Тут же последовал вопрос: «Если данная группа такая-то и такая-то, имеет ли она такие-то свойства?» Подумав с минуту, я ответил: «Да», и привел краткое обоснование: «Если она компактная, то имеет». «А если она некомпактная?» — последовала попытка продолжить дискуссию. Было поздно, я устал, и мне безумно хотелось сказать: «Если она некомпактная, тогда черт с ней!» Я замял разговор и заснул.


воспоминания С. Улама («Приключения математика»)

Одной из изюминок Пола Эрдеша была его необычная манера речи. Детей он называл "эпсилонами", жен — "боссами", а их мужей — "рабами", музыку он называл "шумом", ведение лекции "проповедованием", Бога — "верховным фашистом", брак — "пленом", а, соответственно, развод — "освобождением". Смертью он называл прекращение занятиями математикой, когда же кто-то действительно умирал, он использовал слово "ушел".
Однажды Улам и Эрдеш гуляли вместе по берегу, и Эрдеш остановился, чтобы посмотреть на детей.
— Смотри, Стэн! Какой замечательный эпсилон!
Улам указал на сидящую на скамейке рядом мать этого ребенка, очень красивую женщину, и спросил:
— А как тебе заглавная эпсилон?


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Об этом сам Андрей Николаевич сказал так: «Очень существенно в науке (как в поэзии, музыке и т.п.), что человек... при надлежащих моральных качествах воспринимает свою работу, как особенно ответственный долг...» И в этом мне видится великая заповедь: важнейшим стимулом жизни должен быть долг, добровольно принимаемый на себя человеком.
В ответ на вопрос: «Чем Вы руководствуетесь в жизни, Андрей Николаевич?» — он ответил так: «Я всегда считал,что истина — это благо». Поиск истины может стать одной из жизненных целей.


воспоминания В.М. Тихомирова об А.Н. Колмогорове ("Слово об учителе")

Мой милый друг!
Ты начинаешь свое последнее письмо словами, что отвечаешь мне так скоро, руководствуясь только эгоистическим мотивом. На это я мог бы возразить, что эгоизм, исходящий от Тебя, является в моих глазах таким милым пороком, что я искренне желал бы, чтобы Ты никогда от него не избавлялась. Я не могу удержаться, несмотря на неявный отказ от всякой благодарности, просвечивающий в начале Твоего письма, от того, чтобы не сказать Тебе, как сильно я был обрадован тем сердечным тоном, который звучит в его строках, и как он благотворно повлиял на мое все еще несколько подавленное душевное состояние. Между тем, зная моего дорогого друга, я уверен, что это не только слова, что она озабочена мной и настойчиво желала бы слышать что-нибудь о состоянии моего здоровья; тут я не церемонюсь, что погрешаю против первого правила условий эпистолярного стиля, и пишу вначале и главным образом про свою персону...

....То, что Ты останешься моей ученицей в лучшем смысле слова, пока Ты хочешь и можешь чему-нибудь научиться у меня, я бы не подчеркнул специально, если бы одно место в Твоем письме не навело меня на это. Ты считаешь, что если не в качестве друга, то в качестве ученицы можешь меня обременить,— так звучит употребляемое Тобой скверное слово. То, что Ты не опасаешься, по крайней мере как друг, я мог бы, будь я злым человеком, истолковать в смысле, против которого Ты бы бурно протестовала. Говоря серьезно, милая, дорогая Соня, будь уверена, я никогда не забуду, что именно я обязан моей ученице тем, что обладаю не только моим лучшим, но и единственным настоящим другом. Поэтому, если Ты сохранишь и в будущем прежнее отношение ко мне, то можешь быть твердо уверена: я также всегда преданно буду поддерживать Тебя в Твоих научных стремлениях.

Ну, о себе хватит. Мне думается, этого будет достаточно до Твоего скорого возвращения. Итак, я заканчиваю, во-первых, просьбой указать мне двумя строками точно время Твоего возвращения, хотя бы из Гейдельберга, поскольку согласно Твоему намерению Ты там пробудешь один день. Затем предостерегаю не верить утверждению, что в Германии такая же весна, как на Цюрихском озере. Нужно ли говорить Тебе о том, как я рад вскоре снова увидеть Тебя?

Твой К. Вейерштрасс


письмо К. Вейерштрасса к С. Ковалевской, Берлин, 25 апреля 1873 года

Как-то при мне в больничную палату вошел парикмахер, чтобы постричь и побрить Андрея Николаевича. Увидев меня, он спросил: «Это Ваш сын?» Андрей Николаевич ответил: «Научный сын».


воспоминания П.Л. Ульянова об А.Н. Колмогорове ("Влияние А.Н. Колмогорова на мою жизнь")

Но здесь дело приняло совсем другой оборот. Краткий диалог между Ириной Владимировной и Андреем Николаевичем я, с его слов, представил себе так:

И.В.: Что-что? Всемирное значение русского искусства? И о ком же речь, интересно узнать?
А.Н.: Ну, вот, Серов...
И.В.: Серов??? Да он весь с потрохами сидит в портретах Дега!!!

Это «потроха» Андрей Николаевич произнес с особым ударением, — по-видимому, оно как-то сильно задело его.
Через некоторое время это и вовсе стало нашим излюбленным присловьем: когда хотелось срезать кого-то, поколебать чью-то репутацию, не утруждая себя аргументами, мы говорили :«И вообще, он весь с потрохами сидит в портретах Дега!»...
С тех пор прошло полвека. Каждый раз, бывая в Петербурге, я стараюсь обязательно зайти в Русский музей. Подходя к серовским залам, я вспоминаю смущение моего учителя в тот первый наш ленинградский вечер. В России, насколько мне известно, нет портретов Дега. Я рассматривал альбомы Дега, те, которые мог достать. Там были и портреты. Я долго их рассматривал, надеясь отыскать в них потроха моего любимого Серова. Пока мне это что-то не удалось.


воспоминания В.М. Тихомирова об А.Н. Колмогорове ("Слово об учителе")

Много говорили о математике, звучали тосты, конечно, и за самого Андрея Николаевича. Когда все стали более раскованными, Сергей Борисович Стечкин вдруг громко обратился к Андрею Николаевичу: «Мы слышали от Павла Сергеевича Александрова, что кто сидит рядом с Колмогоровым 10 минут, получает задачи на кандидатскую диссертацию; кто 30 минут — на докторскую. А Ульянов сидит рядом с Вами уже более трех часов. Что же это значит?» Андрей Николаевич, однако, не поддержал этот, хоть и шутливый, да не совсем, разговор. Заметил только, что сам он от Павла Сергеевича ничего подобного не слышал. Поздно вечером Андрей Николаевич откланялся — он ехал в Комаровку.


воспоминания П.Л. Ульянова об А.Н. Колмогорове ("Влияние А.Н. Колмогорова на мою жизнь")

Ричард Фейнман был физиком скорее "математического" сорта; он лауреат Нобелевской премии. Его второй брак, который, по его же словам, был заключен "на отскоке", не отличался особым успехом. Было решено, что развод пойдет всем на пользу. В те времена по закону один из супругов должен был выдвинуть обвинения против другого. При этом было принято, чтобы это делала именно жена. Обвинение миссис Фейнман было таким: "Он встает утром и сразу же начинает заниматься математическим анализом. Вечером он играет на бонго".
Брак был расторгнут.


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

На пасхальные праздники профессор Эллио [прим. ред: школьный учитель Анри Пуанкаре] уехал в Париж, где встретился со своим старым другом Лиаром. В беседе с ним он произнес слова, которые стали столь знаменитыми, что многократно цитировались впоследствии, как только речь заходила об Анри Пуанкаре: «В моем классе в Нанси есть математическое чудовище».


из книги А. Тяпкина, А. Шибанова "Пуанкаре"

В октябре 1872 года Пуанкаре появляется в классе специальной математики профессора Эллио. Никто из учеников его не знает, никто не имеет представления о его характере и привычках. О том впечатлении, которое произвел Анри на первых занятиях, рассказал впоследствии Колсон, будучи уже профессором Политехнической школы. Забравшись на одну из верхних скамей аудитории, новичок, к глубокому удивлению присутствующих, достал из кармана вместо тетради похоронное извещение. Все решили, что он сделал это по ошибке. Но Пуанкаре явно намеревался использовать этот листок для записи лекции и изредка что-то чертил на нем или набрасывал несколько слов. На следующих уроках он довольствовался тем же самым листком, который легко было узнать по траурной кайме. Нет, новичок не производил впечатления серьезного или сильного ученика, но торопиться с выводами не следовало. Ведь получил же он первую премию на Общем конкурсе!
Профессор Эллио тоже обратил внимание на необычного слушателя, который в отличие от других вовсе не стремится как можно подробнее записать его лекции, а ограничивается небрежными набросками на случайных клочках бумаги. Его раздражает и возмущает эта нерадивость и несобранность. Ну ничего, он проучит самонадеянного лицеиста! На одной из лекций, когда Анри сидел с задумчивым видом безучастного зрителя, ни разу не взяв в руки карандаш, терпению Эллио пришел конец. Завершив свои громоздкие и трудоемкие математические выкладки, профессор вопреки обычному распорядку занятий прервал изложение и вызвал Анри к доске. Недоуменный и возбужденный гул сопровождает Анри, неуверенно спускающегося по ступенькам длинной лестницы, протянувшейся через всю аудиторию. На это и рассчитывал преподаватель: привлечь внимание всего класса к недобросовестному ученику и примерно наказать его за пренебрежение к святым истинам математики. Сухо попросив Анри повторить одно из доказательств только что прочитанной лекции, Эллио с бесстрастным видом отошел к окну, заранее предвкушая поучительное для всех присутствующих зрелище. «Чтобы облегчить вашу задачу, разрешаю вам воспользоваться записями», — коварно добавляет он. К удивлению преподавателя, Анри спокойно приступает к выводу и без тени смущения и видимых усилий восстанавливает доказательство теоремы. Эллио задает другой вопрос, потом третий... Растет изумление преподавателя и восхищение аудитории. Естественно и непринужденно Пуанкаре воспроизводит все наиболее трудные места прослушанной лекции. Лишь иногда, словно собираясь с мыслями, он на короткое время замолкает, сосредоточенно помаргивая глазами. Эллио понял, что перед ним незаурядный, весьма одаренный юноша. С этого момента между профессором и учеником возникла глубокая дружеская симпатия.


из книги А. Тяпкина, А. Шибанова "Пуанкаре"

Норберт Винер был своеобразным человеком и это обстоятельство ухудшалось его близорукостью. Однажды он гулял по одной улице в Германии в 1920-ых, осматривая окрестности. Он чуть ли не вбежал в одного мужчину, шедшего в противоположную сторону -- тому пришлось даже сойти с пешеходной дороги, чтобы не столкнуться с ним. Мужчина оказался гордым немецким офицером. Он протянул Винеру свою визитку и вызвал на дуэль, сообщив, что с ним в скором времени свяжется его секундант. Очень расстроенный, Винер проконсультировался со своим другом-немцем. Назначив себя секундантом, он пообещал Винеру урегулировать конфликт. Когда секундант офицера позвонил, друг Винера сообщил ему, что в силу того, что Винер -- ответчик в дуэли, то он имеет право выбора оружия, и выбирает оное в лучших традициях своей родной земли: судьба дуэли должна решаться броском топора или томагавка с расстояния трех шагов.
Вызов на дуэль был тихо отозван.


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Пол Эрдеш, знаменитый математик прошлого века, был в восторге от идеи, что у Бога есть специальный том, содержащий идеальные доказательства каждого математического утверждения. "Это из Книги" — высшая похвала, которую мог дать Эрдеш особенно замечательному доказательству.
Эрдеш сомневался в существовании Бога, но говорил: "Вы можете не верить в Бога, но вам стоит верить в Книгу."


из статьи "In Search of God’s Perfect Proofs", Erica Klarreich

Однажды Уоррен Эмброуз, профессор MIT, зашел в аудиторию, и студенты обратили внимание, что на обуви одной его ноги шнурки завязаны, а на другой — нет. Когда один из них указал Эмброузу на незавязанный шнурок, тот сказал: "Боже. Я завязал левый, и решил что правый завяжется из соображений симметрии."


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

После того, как Джон Нэш получил Нобелевскую премию по экономике в 1994, в его честь была проведена небольшая церемония в университете Принстона. Нэша пригласили дать небольшую речь. Первое, что он сказал: "Надеюсь, мне теперь одобрят кредитную карту".


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Во времена расцвета коммунизма в Венгрии известного математика Пала Турана остановил патруль. Патрули собирали квоту — людей, которых надо отправить в Сибирь в исправительные лагеря. В процессе обыска один из полицейских обнаружил у Турана оттиск его статьи, которую тот напечатал в одном советском журнале еще до войны. И Турана решили отпустить. В этот же день он написал Эрдешу письмо, начинавшееся словами: "Сегодня мною было открыто самое замечательное приложение теории чисел..."


из книги Hungarian Problem Book I, Szego (встречается и в других источниках, в частности, книгах и самого Турана)

… из уст в уста передавались парадоксальные задачи, например: «В закрытом цирке с одинаковой скоростью движутся голодный лев и христианин, которые обладают одинаковой максимальной скоростью. Какую тактику нужно избрать христианину, чтобы лев его не поймал? И как нужно двигаться льву, чтобы позавтракать?». Абрам Безикович был мастером сложных конструкций, которые могли открыть парадоксальные истины, он не стремился к абстракциям и обобщениям, он был «решателем проблем», а не строителем систем.


из недавно изданной книги "Saint Petersburg Mathematicians and their Discoveries"

В библиотеке Калифорнийского университета (UCLA) на одной из полок хранится весьма уникальный том. Вполне вероятно, самиздат, но сплетенный и оформленный очень качественно — он ничем не уступает другим книгам библиотеки в этом отношении. Называется так:

"Секс, криминал и функциональный анализ. Часть I: Функциональный анализ", J.D. Stein.

из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Много времени я проводил с другими поляками, попавшими в Кембридж — Тарским, Стефаном Бергманом и Александром Вундхайлером. Все они были глубоко несчастны, и более всех Вундхайлер. Он всегда испытывал своего рода «вселенскую скорбь». Мы часто сидели пред моим маленьким радиоприемником, который я оставлял включенным на целый день, и слушали новости о войне. Он проводил у меня целые часы, во время которых мы, сидя в темноте, пили бренди из стаканчиков для зубных щеток. Это был талантливый математик, очень вежливый, приятный и умный человек, ум которого было довольно сложно оценить — это был ум мудрого критика, которому, правда, недоставало чего-то для математической изобретательности. Нет, я не имею в виду талант. Очень трудно охарактеризовать талант к изобретению, даже к изобретению в небольших масштабах. Кроме того, подобный талант существует в непрерывном спектре и во многом определяется удачей. Наверное, существует такая штука, как «удача по жизни». К примеру, люди, о которых говорят, что они везучи в картах, обладают, возможно, некими скрытыми талантами к тем видам игр, в которых имеет значение ловкость. Подобно скрытым переменным в физике, эта способность не обнаруживает себя явно, и я называю ее «удачей по жизни». Нередко замечают, что в науке бывают люди, которым везет настолько, что начинаешь думать, что здесь кроется что-то еще.
Но Вундхайлеру не хватало этой особенной искорки.


воспоминания С. Улама ("Приключения математика")

Однажды Давид Гильберт пришел на похороны своего ученика, трагически погибшего в молодом возрасте. Его попросили сказать несколько слов. Гильберт начал говорить о том, каким хорошим молодым человеком был покойный. Он был очень талантлив и имел большое будущее. Действительно, он работал над одной очень интересной проблемой: "Значит, пусть ε > 0..." после чего Гильберт начал читать лекцию об этой задаче.


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Я организовывал две лекции Эрдеша в университете Пенсильвании. Однажды мы повели его на обед. Он заказал фруктовый коктейль, который подавался c трубочкой, верхний конец которой, торчащий из стакана, был прикрыт небольшой бумажной салфеткой. Эрдеш устроил целое представление, пытаясь выпить коктейль через эту салфетку. В конце трапезы официантка спросила нас, не хотим ли мы кофе, на что все согласились, кроме одного Эрдеша, который сказал: "У меня есть кое-что покруче кофе", после чего торжественно достал свой амфетамин.


воспоминания С. Кранца ("Mathematical Apocrypha")

Последствия гитлеровского режима оставили в нем глубокий след — как политический, так и лингвистический. Все неудобное или угнетающее нарекалось "фашистским". Однажды коллега показал Эрдешу выводок котят. Пол взял на руки одного из них, но котенок оказался не из робкого десятка — Эрдеш тут же был оцарапан. Пол аккуратно вернул его на место и продекларировал: "Фашистский котенок!" Его коллега, удивленный таким заявлением, поинтересовался — это как же котенок может быть фашистом? Эрдеш ответил: "Если бы ты был мышью, ты бы знал!"


из брошюры "Paul Erdős. Mathematical Genius, Human (In That Order)"