Привет! Меня зовут Никита Карцев.

В большинстве записных книжек я записан как кинокритик. Кто-то помнит меня еще по «Московскому комсомольцу», где я начинал в середине нулевых. Кто-то — по самым разным глянцевым изданиям, профильным и не только, где я регулярно публиковался до середины десятых. Кто-то — по рубрике в «Кино в деталях» на СТС, где я появлялся больше десяти лет. Кто-то — по работе в «Искусство кино», где я публикуюсь с 2014 и работал главным редактором с 2023 по 2026.

Параллельно с этим я занимаюсь околокритической и отчасти кураторской деятельностью. Четыре года работал программным директором «Горький Fest» в Нижнем Новгороде. В 2024-2025 делал лабораторию совместно с фестивалем «Короче», где мы анализировали фильмы конкурса короткого метра — и даже спродюсировали первый альманах с его участниками, который в прошлом году показали на открытии. Участвовал в жюри «Кинотавра» и «Зеркала». Представлял фильмы, вел киноклуб, собирал отдельные программы. Буквально через пару месяцев буду делать кино-уикэнд в Якутске, что для меня — очередной вызов и возможность впервые побывать в большом и значимом для российского кино (и вообще кино) регионе.

Но параллельно — или вместе с этими процессами — я много лет не просто думаю и пишу о кино, но и нахожусь в постоянном творческом поиске: собственного голоса, собственного пути в режиссуре.

Иногда эти поиски заводили меня в дебри авторской, почти DIY, околоэссеэстичной документалистики. Иногда — в большое индустриальное производство.

Если посмотреть сторонним взглядом, в моей фильмографии трудно уследить какой-то осознанный творческий путь. Скорее это выглядит как попытка ломиться сразу во все двери. Сложно представить форму аудиовизуального произведения, в которой я бы себя не попробовал. С самым разным результатом.

От съемки полулюбительского видеоклипа и его премьеры на MTV — до участия (провального) в тендере на производство трейлера для блокбастера. От обсуждения (не случившегося) замысла документального фильма про Massive Attack в их офисе в Лондоне в Сохо — до невидимой (то есть не отраженной в титрах) многомесячной редакторской работы над одним из хитовых сериалов для «Кинопоиска».

Этот канал — попытка навести порядок в собственной биографии, своем портфолио, а заодно и голове.

Склеить в одну, пусть и мозаичную, сложную картину мира весь свой разнообразный опыт, все свои субличности.

Сформулировать, нащупать и подсветить то стержневое, сущностное, что руководило мной все эти годы. Что меня интересовало в первую очередь в, на первый взгляд, таких разных проектах, на которых я работал в самых разных ролях. От редактора — до автора, от сценариста — до ведущего, от креативного продюсера — до режиссера. От стен музея и библиотеки — до интерфейса компьютерной игры. От СТС — до платформы Premier. От YouTube — до «ВК видео», от ММКФ и «Короче» — до «Артдокфеста».

Здесь же я буду фиксировать стадии работы над новыми проектами в режиме открытой лаборатории, что-то среднее между мудбордом и классическим work in progress.

И, конечно, искать единомышленников.

Что я точно про себя знаю: я умею запускать необычные коллаборации, видеть неочевидные связи, вычленять смыслы, соединять разных людей, бренды и даже институции в один большой метасторителлинг.

Потому что в окружающем нас мире все и каждый, вместе и по отдельности — это одна сплошная, не прекращающаяся история.

И рассказывать их — моя самая большая страсть вот уже больше двадцати лет.

Пока я только грожусь запустить собственное медиа, любимки собрались — и запустились!

Отчаянно рекомендую.

Жизнь в России 2026 be like

Читать интервью автора одного из самых чудесных, хрупких и эмпатичных фильмов прошлого года для, наверное, самого тупого и роботизированного издания во вселенной

Когда мне говорят, что нужно как можно большему числу людей донести свою точку зрения, что надо разговаривать с, условно, оппонентами, что нет разницы, с кем, куда и что, — я впадаю в то же самое оцепенение, как сейчас

Самый угар, когда именно эти — бездарные, пластмассовые, не столько даже циничные или бесчеловечные, сколько бездушные, мертворожденные медиа пытаются представить как норму, как мейнстрим, как что-то влиятельное и обладающее властью, с чем надо считаться и куда нормально ходить, делать фотосессии и интервью. Чтобы расширить аудиторию. Или просто еще раз рассказать о таком важном для себя фильме

В том-то и дело, что они именно властью, а точнее связями с властью и спущены сверху. Не трудом, талантом и компетенцией заслужили свои общественные роли, а бесконечной лояльностью. И существуют до тех пор, пока их содержат, навязывают и запихивают в глаза и уши

И пока гасится и душится все остальное

Фильмы без рефлексии, медиа без эмпатии, люди без ценностей — это все такая же декорация культурной жизни, как и суверенный интернет

Подлость ситуации ровно в постоянном сокращающемся числе альтернатив. Мы постоянно вынуждены делать выводы об окружающей жизни на искаженном материале

С одной стороны лидеры рынка, надув щеки от собственной значимости, говорят, что их некро трэш, от которого трещат все платформы, «убрал бы любой проект Нетфликса, если бы нас туда пустили»

С другой — люди с альтернативным (а на самом деле — нормальным, понятным во всех уголках земного шара) чувством прекрасного объявляются «нишевыми», «маргинальными»

Это все полируется сверху самым мудацким аргументом про «обычных зрителей», которым типа нужны вот такие ценности, сюжеты и страна, а не другие

Который цинично упускает из виду, что выбор людей изначально был фальсифицирован. Что информационную трибуну занял новообразовавшийся за пару лет разрешенный белый список из журнала Москвичка, кинокуратора Бебутова и мессенджера Макс

А все остальные были в лучшем случае признаны устаревшими, а в худшем — экстремистами и уголовниками

Надо ли говорить, что какой бы ни был общий тренд и негласный запрос, здесь все равно будет появляться что-то живое. Просто потому, что жизнь, как и любовь, никогда не перестаёт (и всегда в конечном итоге побеждает смерть.) В этот момент все мертвое вокруг активизируется, как стая ворон. И давай тебя приглашать — то на завтрак, то на должность, то в тюрьму

Дело в том, что все мертвое на самом деле знает, что оно мертво. Что оно существует только в паразитарном режиме, поднимая и отряхивая от пыли все разрушенное и выброшенное на обочину живое

Чем дольше это происходит, тем чаще случаются эти взаимные проникновения, как то интервью, которое я упоминаю в начале — едва ли сделанное по любви, уважению и взаимопониманию. Больше оно напоминает еще один акт насилия

Все потому, что мертвое не только знает, что оно мертво. Но и то, что это — необратимо. А потому оно все стремится превратить в себя, все умертвить

И чем оно живее — тем сильней

При этом при всей полноте власти именно мертвое — ровно в силу своей бесплодности — абсолютно эфемерно

Вот оно здесь, проникает во все сферы частной жизни, отравляя все вокруг. Но стоит ветру подуть в другую сторону — и от этой гари, от этого трупного яда не останется и следа

История с открытием на месте бывшего ЦДК «Дома» журнала «Чтиво» сложнее — и больнее, — чем кажется на первый взгляд.

Это и без долгих размышлений неприятная даже на слух новость. Буквально там, где была жизнь, единственное в своём роде место на карте Москвы и медиатека с бесплатным доступом к, например, документальному архиву из Лейпцига, теперь — «простая еда от королей сэндвичей Москвы»

Но дальше разглядывать эту новость только неприятнее. Примечательно и симптоматично в ней все, до последней детали. Эта обезличенная, словно сочиненная нейросетью, самодовольная радость в тексте, это акцентное фото красного «кресла главного редактора» по центру.

Весь этот циничный нарциссизм и интеллектуальное мародерство — готовое соперничать с главными мастерами жанра а ля Кристина Потупчик, которая воровала для своего мерча принты с надписью «Будет хуже» у совместного проекта «Медиазоны» и группы «Кровосток», а теперь шрифт — да и название — у онлайн-издания «Москвич».

Когда я придумывал контент-план для своего микро медиа «портфолио», я в какой-то момент обалдел от того количества работы, от которой я отказался за последние четыре с половиной года.

В диапазоне от ведения шоу на Первом канале до работы в отборочной комиссии ММКФ, откуда тогда только-только ушли Шепотинника и еще половину прошлой команды. А уж от скольких прошлых своих работ и деловых связей я отошел, просто не счесть.

От фестиваля типа актуального и экспериментального кино с президентом в каске до рубрики в индустриальной телепередаче, переключившей свой фокус внимания с проблемного авторского на беспроблемное эфирное кино и сериалы.

Совсем недавно из, скажем так, художественных разногласий, я тихо ушел из состава жюри одного из самых старых кинофестивалей в России, потому что не обнаружил в себе критериев для оценки ровно того произведения, которое там наградили главным призом.

Ничем из выше перечисленного не горжусь, никому ничего подобного не желаю. И все же такая новость, как с «Чтивом», заставляет сильнее, чем обычно, скрипеть зубами от злости.

Да, да, я в курсе, что ЦДК тоже располагался в кинотеатре на правах арендаторов. И про помещение, которое изначально было в собственности у «Москино». Как и про то, что до «Чтива» там уже пытался обосноваться со своим киноклубом один из вечно молодых режиссеров, который за свое отточенное недоумение при ответе на любые неудобные вопросы и деланное прекраснодушие получил целую кафедру в Вышке.

Как вижу все карьерные достижения моих более мудрых и гибких коллег, чем я, что остались в России.

И все же, когда я натыкаюсь на то, как эти мародеры не просто радуются вновь обретенному «Дому», но и красноречиво игнорируют, что заселяются туда на место выселенных жильцов, — я сатанею.

Дело даже не в том, что я впрягаюсь за друзей. За более чем 20 лет в кино — особо друзей я не нажил. Более того, Минаев и компания приходят туда и на смену тем, с кем у меня были (а зачастую и остаются) самые яростные эстетические разногласия.

Но это были (и остаются) люди с самостоятельным мышлением, своей системой ценностей. Свободные и ценные как в своих открытиях, так и заблуждениях.

С ними можно было спорить. Убеждать. Смотреть кино. Показывать кино. Сочинять кино.

У тех людей, которые пришли на их место, из всего возможного на земле списка интеллектуальных удовольствий остались только сэндвичи.

Да что там, всегда только они и были.

Что третий (на самом деле все три) сезон «Эйфории», что фильм The Drama (на самом деле — все фильмы А24) — кино эпохи победившего маркетинга.

Такое чувство, будто андроиду дали в руки раскраски — и вот он за руку с чатом GPT собирает сцену за сценой, одну глупее и кринжовее другой.

С каких пор одного только факта, что у тебя скоро свадьба, а тебя одолевают неврозы и сомнения, недостаточно для кино? К чему это нагромождение дури, постоянное усложнение и сдвгшный монтаж?

Это какой-то жуткий бич нашего времени, который охотно перенимают отечественные бракоделы, когда главным становится не история, персонажи, характеры, а количество мемов, которые можно запустить в интернете до, во время и после премьеры. Сам фильм остается только поводом для пиарактивностей, спусковым крючком, темой для смолтока, но не источником серьезных переживаний и вообще какого бы то ни было чувственного опыта. Главное, чтобы все клево выглядело на постере, вирально распространялось в промокампании и проблемно звучало на бумаге.

В этих фильмах есть концепт, какие-то отсылки, плакаты с Бергманом на стене и цитаты из Ницше в диалогах. Такие фильмы прекрасно промоутировать, удобно описывать в рецензиях, находить для них в своем анализе место в истории кино между разделом «ерничество Рубена Эстлунда» и «невротическая кома Ларса фон Триера».

Единственное, что с ними невозможно делать, так это их смотреть.

Чтобы не быть (в первую очередь для себя) таким ретроградом, для которого нынешняя реальность и ее герои исключительно не та и не эти, попробую реабилитироваться рассказом о том, что меня вдохновляет в наши окаянные дни

Тем более что мое брюзжание на то и на этих в первую очередь связано с постоянным мучительным поиском авторитетов, попыткой найти тех и там, кто чуть крепче стоит на ногах. Но при этом не на чужих головах и не на горле собственной песни

Короче, в порыве бессонницы в очередной раз наткнулся неведомым путем на «Школу злословия» с Леонидом Парфеновым, так и не вышедшую в эфир

Так как это по сути слитые рабочие файлы, просто исходники, без монтажа, то в кадр попало чуть больше, чем обычно, размышлений ведущих. Там Татьяна Никитична и в первую очередь Авдотья Андреевна усиленно пытаются найти изъян в публичном образе, рабочих принципах, ходе мыслей своего героя, когда его еще нет ни в кадре, ни в одной с ними гримерке

Предъявлять Парфенову (Дуня только самый первый раз назовет его Леонидом, после чего до конца выпуска будет обращаться фамильярно «Леня», хоть и издевательски на «вы») будет решено за стиль

Типа он ставит стиль выше содержания, ему важнее как, а не что. И вообще — с наслаждением Авдотья договаривает свою мысль до конца — Парфенов по сути и есть антикультура

Тут вступление заканчивается и мы перемещаемся в студию, где Парфенов первые двадцать минут еще что-то объясняет про то, что такое профессия репортёр, про либеральные ценности, про свое видение мира, в котором — да, да — все не так однозначно. А ближе к концу приходит к очевидному выводу, что его пригласили сюда не для беседы, а для партсобрания. После чего встаёт и — впервые в истории конкретной передачи и за все ее 50 выпусков — уходит

Тут меня уже было не остановить: я пересмотрел речь Парфенова про избиение Кашина — точнее про возвращение тотальной цензуры — на вручении премии Листьева (отдельно обратил внимание на слова благодарности в адрес жены, которую он называет кормилицей и особенно отмечает стойкость и солидарность с выбранным ее мужем извилистым карьерным треком)

Я даже послушал относительно недавние ответы на вопросы читателей в «Парфеноне», где Леонид Геннадьевич анализирует фильм «Господин никто против Путина» не через оптику Американской киноакадемии, а от лица русского интеллигента, который одинаково сочувствует каждому школьнику, его родителю и учителю не только в конкретном Карабаше, но и по всей России

Вспомнил я и давнюю цитату, тоже из одного из интервью, что сегодня остаться приличным человеком в России для большинства культурной интеллигенции не так уж трудно. Достаточно пересесть с бизнес-класса хотя бы на комфорт плюс

Вспомнил, наоборот, и то, как бесился какое-то время назад, слушая, как Парфенов в прогулке с Пивоваровым по Парижу нахваливает импрессионистов. Или песню про кухни коллектива «Бонд с кнопкой»

Что поделать, на то и даны нам авторитеты, чтобы не только на них равняться, но и яростно с ними спорить, освобождаясь от их влияния, их вкуса, их стиля, чтобы выработать свой

На то дает добро и сам герой, справедливо замечая все в том же «Парфеноне», что не бывает вопросов, которые нельзя задавать. Если, конечно, вы на самом деле заинтересованы в ответе

Так что и в «Школе злословия», за вычетом неподобающего тона (который сегодня в интернете и везде считается новым профессионализмом, взамен того, который отстаивал Парфенов), спор предвзятого художника и как бы непредвзятого журналиста — сущностный и важный

На самом деле это разговор про тонкую грань между ремеслом, профессией, автоматизмом, стилем, мастерством — и моралью

У курка есть автоматизм, у фашизма есть стиль, у палача есть ремесло

Но ведь и мораль, не нащупав форму, разойдясь с поступками и делами, попросту не аккумулируется в образ. Не доходит до адресата. Остается пустым звуком

Ладно там с передачей, фильмом, книгой — тут еще можно раз-другой дотерпеть до финальных титров, не сорваться ни в грубость, ни в глупость, ни в штамп

Сделать жизнь — как писал Владимир Владимирович по совсем другому поводу — значительно трудней

С детства любимое слово!

По приглашению Елены Коржаевой обстоятельно побеседовали про разное для подкаста Cinepromo.

Первый подобный разговор после ухода из «Искусства кино». Хотя вопросы в основном были про то, что со мной случилось до прихода в журнал (и заметно на это решение повлияло).

В частности, меня спустя годы догоняют вопросы о Зине Пронченко и ее реакции на «Кино 3.0».

Так я понял, что за тем постоянным стрессом, который сопровождал меня почти два года работы над фильмом, я так ни разу обстоятельно не сформулировал, зачем я на самом деле за это взялся.

Конечно же, я не снимал никакой антологии российского кино. «Кино 3.0» — это вполне четкое и артикулируемое авторское высказывание, где есть не только сюжет, но и персональный комментарий ко всем текущим событиям.

Каждое подобранное событие в новейшей истории я рассматривал как архетипическое. И сцены из цитируемых фильмов подбирал к ним из той же логики. Вот почему фрагменты из «Кино 3.0» подходят для комментирования почти любой новости до сих пор. Потому что вокруг и сегодня — как 10, 20, 30 лет назад — с неизменным постоянством в инфополе господствуют то война, то наводнение, то пожар, то теракт.

Неслучайно выбрана и фигура безмолвной рассказчицы — гостьи из будущего, юной Лилу Даллас, которая из относительно далекого 2052 года смотрит на наши беды как на список событий из учебника истории, плейлист в ютубе, а не ежедневное кровавое шоу. Это она освобождена от шока, бессилия, злобы. Я — во всяком случае уж точно на время работы над «Кино 3.0» — нет.

В те дни, чтобы оставаться на плаву, я все время повторял про себя две мантры. Одну я упоминаю в видео: все, что вы видите в «Кино 3.0» — это документ эпохи, но и все, что вы там не видите — тоже документ эпохи.

Вторая мантра звучала так: все это — было.

Не в том смысле, что прошло безвозвратно, а в том, что нам ничего из того, что я цитирую в «Кино 3.0», не привиделось.

Что русская культура не только не привела нас всех туда, где мы оказались в 22 году, а изо всех сил этому сопротивлялась. Как сопротивлялась бы любая культура на ее месте.

Что в нашей — совсем недавней истории — было место и боли, и ужасу, и свободе, и состраданию, и милосердию, и покаянию. И что нет никаких оснований утверждать, что все это вдруг из русской культуры исчезло.

Даже если это пропало из публичных фильмов, как из моего фильма за время согласований с платформой пачками пропадали люди, события и явления.

Что хоть ты оставь на месте нашей истории один сплошной черный квадрат — и то он будет всем своим видом не только напоминать о горе, но и взывать к человечности.

Посмотреть «Кино 3.0» можно бесплатно по ссылке на платформе Premier.

Кексу на той неделе исполнилось 7 лет, а сегодня все утро мы с ним провели в ветклинике. Последние три недели он то хромал, то не хромал, подозревали разное, от безобидного вывиха до какой-нибудь паршивой дисплазии. В итоге со второй попытки он дал себе сделать рентген, после чего выявили окончательно артроз. Штука неприятная, неизлечимая, но не смертельная. Учитывая, что Кекс и так аллергик и на постоянных таблетках от зуда, появление еще одной хронической проблемы — это просто еще один фокус внимания. Еще одна точка приложения эмпатии.

Я по-разному реагировал на этот процесс, особенно не по себе было, когда был в отъезде, а Кекс у родителей, где, по их тревожной интерпретации, буквально «отказался ходить». Сегодня, оказавшись после всех мытарств в какой-то чудесной клинике, больше похожей на космический корабль, какую-то укрытую от посторонних глаз капсулу доброты, Ноев ковчег, где отовсюду — от девушек в регистратуре до хирурга-ортопеда — пульсирует поддержка и принятие — несмотря на неприятные процедуры с рентгеном и всякие необратимые диагнозы, стало легче.

И все же эти семь лет с Кексом, которые, несмотря на пару столкновений с реальностью в прошлом в виде вспышек дикой аллергии, когда он, пока я не разобрался что к чему, за пять минут в одиночестве прогрызал лапу до кости, можно было назвать относительно безоблачными.

Ничего фатального и ужасного нет и в этом артрозе. Тем более, что чау-чау как порода предрасположены к проблемам с суставами. Но все же это какой-то еще один сигнал о стремительности и безвозвратности жизни. Я же только вчера вез его на руках от заводчицы домой на руках пушистым комочком. Какие еще артрозы и прочие атрибуты пенсионной жизни.

Глядя на Степу, который сейчас как раз готовится к прямохождению, трудно поверить в какие бы то ни было болезни, угасания, конечность. Смотря на Кекса, я наоборот чувствую и себя будто очнувшимся после долгого марафона с высунутым языком на плече.

В конце концов, когда я только начал укачивать Степу семь месяцев назад, первым делом о моем новом статусе отца дали знать как раз хрустевшие, как наст на морозе, колени.

Жизнь с младенцем или другим живым существом, которое полностью зависит от тебя, учит воспринимать мир вокруг не как абстрактное пространство для достижения целей, а как череду материальных воплощений добра и зла.

Детский стульчик в кафе, пандус или подъезд на уровне земли, пеленальный столик, ширина прохода в детском вагоне сапсана, лавочки на улице, зелёные дворики, свет в ветклинике и улыбка на входе — даже все вместе это не сможет в полной мере никого сберечь, обезопасить от жизни как таковой. Может лишь ее амортизировать. Обнять. Утешить. Что не помешало как минимум одному хозяину пса в очереди нахамить по стандартам районной ветклиники, невзирая на весь гуманизм вокруг.

Я сам себя гораздо привычнее чувствую либо в роли хромой собаки, которая нуждается в снятии боли, чтобы встать с пола и пойти, либо младенца, который тоже боится сделать шаг, но совсем по другому поводу.
Короче, того, кому нужна помощь и защита от взрослых.

Самим быть этой помощью, поддержкой и опорой — быть взрослым — я никак не научусь. Все не могу привыкнуть.

Ладно, отвлечемся от личного дневника.

Перепалка Нойза с Гуфом — наша версия бифа Кендрика с Дрейком.

Непонятно только, почему оба не записывают свои демки в русском павильоне в Венеции.

Когда вокруг наседает какой-то тотальный нарратив, который как будто отбирает у меня право думать о своем, а не о великом — мне хочется думать о своем только сильнее.

Поэтому просто так и не по какому поводу, пока ты сидишь рядом на диване, играешь с нашим сыном и просишь отпустить тебя «в душевую кабину», хочу еще раз вне очереди (или первый здесь публично? я запутался) признаться в любви и поблагодарить за все, что со мной происходит с тех пор, как мы познакомились — включая сына, который копошится на своем пледе под диваном.

«Что ты там скрываешь? Опять там каких-то своих амазонок лайкаешь?» — да сейчас, сейчас покажу, чуть-чуть потерпи.

«Степа, пойдем попу помоем, сделаем подарок папе перед душем» — мне? Еще один подарок? Опять? Да сколько можно! (Да, пожалуйста)

«Ну что ты там делаешь? Пост что ли пишешь?» — пишу, пишу!

Пишу тебе спасибо за все и за всех. Включая слово «лиминально», которое тоже у меня появилось благодаря тебе, и теперь каждый раз, когда на него натыкаюсь — например, в телеграм-канале Лизы Поповой, который тоже мне показала ты — и про которую тоже ты мне впервые рассказала — я вспоминаю о тебе.

«Да что ты скрываешь от меня?»

Люблю тебя, мензурик! Разве это скрыть.