когда ты растешь в нестабильной семье, да еще и в нестабильной стране, твоей дефолтной характеристикой становится базовое недоверие к миру
проявляется оно в том, как начинается и заканчивается любое взаимоотношение — от разового, рассчитанного на несколько минут, или краткосрочного (в течение одного проекта, одного трудового или брачного договора) — до пожизненного (с родителями или наоборот детьми)
такие отношения всегда проходят через две стадии
а) люди постоянно притворяются кем-то «найс» в начале коммуникации. причем этот «найс» — такой собирательный образ, сюда входят гипертрофированная вежливость, быстрое сокращение дистанции, уменьшительно-ласкательные суффиксы, панибратские обращения, короче «свои люди, сочтемся»
б) мгновенная утилизация, игнор, а то и прямые или косвенные обвинения после завершения коммуникации — или на том моменте, когда она для одной из сторон перестает быть выгодной
это может выражаться в повседневных межличностых отношениях: сначала окружать тебя мощным лавбомбингом, обещаниями супер, круто, быстро, качественно и эмпатично все сделать — а потом включить могильное молчание/направленную агрессию, как только получены деньги/иной результат
это может выходить на более масштабный уровень: вы сначала подпишите договор, возьмите кредит, воспользуйтесь услугой — а потом полный игнор, когда ты сталкиваешься с любой трудностью
наконец, это становится государственной политикой: ты главное прими условия контракта, нам нужен именно ты, мы считаем тебя настоящим героем — а дальше уже совсем другое дело (и каждый сам за себя)
обе эти стадии происходят из точки абсолютной потери контакта с собственными эмоциями, с самим собой
мне это снова и снова напоминает великую сцену из «Дома, который построил Джек», где серийный убийца репетирует перед зеркалом ту самую «найс» улыбку и обращение, чтобы получить доступ в дома к простым обывателям
то, как выглядит социальная реклама вокруг, фильмы и сериалы, которые поддерживает государство, смолл-токи, выставки, рабочая коммуникация, человеческая коммуникация — подавляющее мое число контактов с внешним миром — носит скорее ритуальный характер
люди никогда ничего не говорят прямо — и уж точно то, что они на самом деле думают. причем не только в тех ситуациях, когда это может иметь последствия. в подкрепление (как бы своей) позиции они постоянно приводят в пример некие внешние авторитеты (такие же обобщенные усредненные конструкции), обтекают свои эмоции и игнорируют (в лучшем случае) или атакуют/обесценивают твои (сплошь и рядом)
люди не умеют сплачиваться в солидарности, сочувствии, горе
радоваться за других — и за себя
признавать себя ценностью, идти за своим интересом, стремиться создавать и поддерживать безопасность вокруг, принимать во внимание психологический комфорт как равноправный с комфортом физическим, материальным
люди мгновенно объединяются вокруг ненависти, отрицания (мы не знаем, «за» что мы, но всегда знаем «против» чего и кого)
так происходит коллективный психический перенос
игнорируя раз за разом прямой источник фрустрации и находя каждый раз легальную и общественно приемлемую жертву для выплеска агрессии
мигранта, релоканта, жителя Котельников, Патриков, Лондона, Пхеньяна, соседа в лифте, комментатора в телеграме, сына, дочь, мать, отца, Гамлета, Минотавра
пока ты находишься в нестабильной системе, мало что можно противопоставить такому поведению
эта лукавость, ритуальность, фасадность — способ выжить, заблокировав доступ к той части травмирующего опыта, который, как тебе кажется, невозможно ни изменить, ни остановить
у возврата к себе есть много дорог и нет единого на всех рецепта и правильного пути
но каждый такой возврат начинается с первого шага, который ты делаешь, чтобы выйти из травмирующих отношений
трудно быть гуманистом, сидя под обстрелами
но и без взрывов беспилотников над головой — трудно сохранять в себе доброе и вечное, находясь под постоянным, а тем более нарастающим давлением внешней угрозы
проявляется оно в том, как начинается и заканчивается любое взаимоотношение — от разового, рассчитанного на несколько минут, или краткосрочного (в течение одного проекта, одного трудового или брачного договора) — до пожизненного (с родителями или наоборот детьми)
такие отношения всегда проходят через две стадии
а) люди постоянно притворяются кем-то «найс» в начале коммуникации. причем этот «найс» — такой собирательный образ, сюда входят гипертрофированная вежливость, быстрое сокращение дистанции, уменьшительно-ласкательные суффиксы, панибратские обращения, короче «свои люди, сочтемся»
б) мгновенная утилизация, игнор, а то и прямые или косвенные обвинения после завершения коммуникации — или на том моменте, когда она для одной из сторон перестает быть выгодной
это может выражаться в повседневных межличностых отношениях: сначала окружать тебя мощным лавбомбингом, обещаниями супер, круто, быстро, качественно и эмпатично все сделать — а потом включить могильное молчание/направленную агрессию, как только получены деньги/иной результат
это может выходить на более масштабный уровень: вы сначала подпишите договор, возьмите кредит, воспользуйтесь услугой — а потом полный игнор, когда ты сталкиваешься с любой трудностью
наконец, это становится государственной политикой: ты главное прими условия контракта, нам нужен именно ты, мы считаем тебя настоящим героем — а дальше уже совсем другое дело (и каждый сам за себя)
обе эти стадии происходят из точки абсолютной потери контакта с собственными эмоциями, с самим собой
мне это снова и снова напоминает великую сцену из «Дома, который построил Джек», где серийный убийца репетирует перед зеркалом ту самую «найс» улыбку и обращение, чтобы получить доступ в дома к простым обывателям
то, как выглядит социальная реклама вокруг, фильмы и сериалы, которые поддерживает государство, смолл-токи, выставки, рабочая коммуникация, человеческая коммуникация — подавляющее мое число контактов с внешним миром — носит скорее ритуальный характер
люди никогда ничего не говорят прямо — и уж точно то, что они на самом деле думают. причем не только в тех ситуациях, когда это может иметь последствия. в подкрепление (как бы своей) позиции они постоянно приводят в пример некие внешние авторитеты (такие же обобщенные усредненные конструкции), обтекают свои эмоции и игнорируют (в лучшем случае) или атакуют/обесценивают твои (сплошь и рядом)
люди не умеют сплачиваться в солидарности, сочувствии, горе
радоваться за других — и за себя
признавать себя ценностью, идти за своим интересом, стремиться создавать и поддерживать безопасность вокруг, принимать во внимание психологический комфорт как равноправный с комфортом физическим, материальным
люди мгновенно объединяются вокруг ненависти, отрицания (мы не знаем, «за» что мы, но всегда знаем «против» чего и кого)
так происходит коллективный психический перенос
игнорируя раз за разом прямой источник фрустрации и находя каждый раз легальную и общественно приемлемую жертву для выплеска агрессии
мигранта, релоканта, жителя Котельников, Патриков, Лондона, Пхеньяна, соседа в лифте, комментатора в телеграме, сына, дочь, мать, отца, Гамлета, Минотавра
пока ты находишься в нестабильной системе, мало что можно противопоставить такому поведению
эта лукавость, ритуальность, фасадность — способ выжить, заблокировав доступ к той части травмирующего опыта, который, как тебе кажется, невозможно ни изменить, ни остановить
у возврата к себе есть много дорог и нет единого на всех рецепта и правильного пути
но каждый такой возврат начинается с первого шага, который ты делаешь, чтобы выйти из травмирующих отношений
трудно быть гуманистом, сидя под обстрелами
но и без взрывов беспилотников над головой — трудно сохранять в себе доброе и вечное, находясь под постоянным, а тем более нарастающим давлением внешней угрозы
❤24💔13😎5💯2
Почти три года съемки и без малого четыре месяца ежедневного (иногда круглосуточного) монтажа и работы со звуком, цветом, титрами, которая была совмещена с не прекращающейся съемкой новых сцен — закончились.
Я писал это уже несколько раз: кажется, сегодня закончил свой фильм. Нет, сегодня точно закончил. А нет, подождите, вот сейчас.
Сначала я делал его к конкретному дедлайну, совсем другим и про другое. Он не так назывался и не так был устроен.
Точнее, начинал я сначала именно его. Первый раз — еще в том году, когда мне пришло в голову название. Потом — весной этого года, когда появился план с его первым публичным показом.
И каждый раз я не справлялся с тяжестью этого фильма. С тем уровнем откровенности и бесстрашия, который он от меня требовал. С тем ощущением тщетности всех моих усилий — с мыслями, что такой я, такой мой фильм — никому не нужен.
Поэтому когда я все-таки начал делать этот фильм, я сначала как будто делал вовсе не его. А какую-то шутку, иронию. И над собственным замыслом, и над жизнью вокруг. Это был спасительный выверт психики, чтобы снять на время с себя ответственность.
Но чем дольше я складывал одни эпизоды с другими, тем явнее проступал на экране монитора ТОТ САМЫЙ, изначальный замысел.
Сначала я успокоился и отпустил ситуацию. Потом словил панику. Потом эти сюжеты менялись местами, как в игре в салочки. Снова и снова. День за днем.
Первые мысли о центральном образе фильма появились так давно, что сложно вспомнить, какой конкретно это был год. То ли 2009, то ли 2010, но не в августе, когда Москву накрыл смог от пожара. А 12 июня — это совершенно точно — в День России. Тогда я вышел из квартиры, которую снимали родители в трехэтажном доме, построенном пленными немцами после еще той войны по адресу Упорный переулок 30/8, и увидел мигранта в ярко-оранжевой жилетке — из тех, что жили в нашем подвале, как они живут в подвалах во всех остальных домах в Москве, — который, поднявшись на стремянку, устанавливал триколор во флагшток на стене. Что-то в этом образе прострелило меня навсегда.
Закончил я снимать (или сниматься?) фильм две недели назад, 18 июня этого года, когда камера наружного наблюдения на фасаде домика, который мы, как нам тогда казалось, сняли на все лето, зафиксировала, как мы, озираясь, собираем и выносим в машину вещи, ребенка и себя после сбития беспилотника над соседней улицей.
Впереди все еще достаточно работы: перевести, сделать титры, послать по фестивалям, выгнать и проверить копию.
Но фильм — готов.
И его уже не выдернешь из этого мира. Как не удалить из моей головы все те взрывы, сирены, гул, треск, свист, детское гуление, пение птиц, грохот стройки и прочие шепоты и крики, из которых он состоит.
Я писал это уже несколько раз: кажется, сегодня закончил свой фильм. Нет, сегодня точно закончил. А нет, подождите, вот сейчас.
Сначала я делал его к конкретному дедлайну, совсем другим и про другое. Он не так назывался и не так был устроен.
Точнее, начинал я сначала именно его. Первый раз — еще в том году, когда мне пришло в голову название. Потом — весной этого года, когда появился план с его первым публичным показом.
И каждый раз я не справлялся с тяжестью этого фильма. С тем уровнем откровенности и бесстрашия, который он от меня требовал. С тем ощущением тщетности всех моих усилий — с мыслями, что такой я, такой мой фильм — никому не нужен.
Поэтому когда я все-таки начал делать этот фильм, я сначала как будто делал вовсе не его. А какую-то шутку, иронию. И над собственным замыслом, и над жизнью вокруг. Это был спасительный выверт психики, чтобы снять на время с себя ответственность.
Но чем дольше я складывал одни эпизоды с другими, тем явнее проступал на экране монитора ТОТ САМЫЙ, изначальный замысел.
Сначала я успокоился и отпустил ситуацию. Потом словил панику. Потом эти сюжеты менялись местами, как в игре в салочки. Снова и снова. День за днем.
Первые мысли о центральном образе фильма появились так давно, что сложно вспомнить, какой конкретно это был год. То ли 2009, то ли 2010, но не в августе, когда Москву накрыл смог от пожара. А 12 июня — это совершенно точно — в День России. Тогда я вышел из квартиры, которую снимали родители в трехэтажном доме, построенном пленными немцами после еще той войны по адресу Упорный переулок 30/8, и увидел мигранта в ярко-оранжевой жилетке — из тех, что жили в нашем подвале, как они живут в подвалах во всех остальных домах в Москве, — который, поднявшись на стремянку, устанавливал триколор во флагшток на стене. Что-то в этом образе прострелило меня навсегда.
Закончил я снимать (или сниматься?) фильм две недели назад, 18 июня этого года, когда камера наружного наблюдения на фасаде домика, который мы, как нам тогда казалось, сняли на все лето, зафиксировала, как мы, озираясь, собираем и выносим в машину вещи, ребенка и себя после сбития беспилотника над соседней улицей.
Впереди все еще достаточно работы: перевести, сделать титры, послать по фестивалям, выгнать и проверить копию.
Но фильм — готов.
И его уже не выдернешь из этого мира. Как не удалить из моей головы все те взрывы, сирены, гул, треск, свист, детское гуление, пение птиц, грохот стройки и прочие шепоты и крики, из которых он состоит.
❤37🕊15🐳8🙏2
Вернемся ненадолго к обстоятельству, которое послужило поводом к переименованию канала.
В моем общении с разными людьми, которые взаимодействуют со Степой (от потенциальных нянь до родственников) периодически проскальзывает вопрос: а ты не волнуешься? А вы не волнуетесь?
Иногда этот вопрос поступает в мой адрес. Иногда его задаю я. Иногда, не дожидаясь вопроса, прямо говорю: я волнуюсь, как будет Степа без нас, если мы сейчас уйдем и оставим его с другими.
И в ответе на этот вопрос я часто слышу: ну а чего волноваться, мы же уже знаем, что такое — воспитывать детей. Или утверждение: ну понятно, вы волнуетесь, потому что у вас никогда не было детей.
И на первый взгляд это очень логично.
Но только на первый взгляд.
Потому что на самом деле я волнуюсь не потому (или далеко не в первую очередь), что чего-то не знаю (что так). А потому, что ровно наоборот — я настолько вовлечен в воспитание ребенка, что досконально знаю миллион важных деталей: когда и как он засмеется, а когда заплачет, по какому поводу и что с этим делать. И переживаю ровно потому, что другой человек всех этих нюансов — не про детей вообще, а конкретно про Степу — не знает.
А еще потому, что знаю, как важно эти нюансы учитывать — быть предсказуемым, полностью вовлеченным, закрывать одновременно и физические, но и психические потребности ребенка.
Что его (как и любого другого младенца на земле) безопасность, здоровье, счастье, развитие впрямую зависят не только от крыши над головой, гигиены, еды, сна, но и от того, будут ли с ним держать визуальный контакт, пока он играется сам с собой. Возьмут ли его на руки, когда он плачет. Каким голосом его будут успокаивать, когда он проснется.
А еще знаю, как трудно это выдерживать, контейнировать, контролировать, отдавать, выбирая каждый раз ребенка, а не свою усталость, раздражение, «опыт», «авторитет».
Но гораздо труднее — доверить все это другому человеку.
Даже если у него, в отличие от меня, уже был опыт в воспитании детей.
Особенно, если у него был такой опыт.
В моем общении с разными людьми, которые взаимодействуют со Степой (от потенциальных нянь до родственников) периодически проскальзывает вопрос: а ты не волнуешься? А вы не волнуетесь?
Иногда этот вопрос поступает в мой адрес. Иногда его задаю я. Иногда, не дожидаясь вопроса, прямо говорю: я волнуюсь, как будет Степа без нас, если мы сейчас уйдем и оставим его с другими.
И в ответе на этот вопрос я часто слышу: ну а чего волноваться, мы же уже знаем, что такое — воспитывать детей. Или утверждение: ну понятно, вы волнуетесь, потому что у вас никогда не было детей.
И на первый взгляд это очень логично.
Но только на первый взгляд.
Потому что на самом деле я волнуюсь не потому (или далеко не в первую очередь), что чего-то не знаю (что так). А потому, что ровно наоборот — я настолько вовлечен в воспитание ребенка, что досконально знаю миллион важных деталей: когда и как он засмеется, а когда заплачет, по какому поводу и что с этим делать. И переживаю ровно потому, что другой человек всех этих нюансов — не про детей вообще, а конкретно про Степу — не знает.
А еще потому, что знаю, как важно эти нюансы учитывать — быть предсказуемым, полностью вовлеченным, закрывать одновременно и физические, но и психические потребности ребенка.
Что его (как и любого другого младенца на земле) безопасность, здоровье, счастье, развитие впрямую зависят не только от крыши над головой, гигиены, еды, сна, но и от того, будут ли с ним держать визуальный контакт, пока он играется сам с собой. Возьмут ли его на руки, когда он плачет. Каким голосом его будут успокаивать, когда он проснется.
А еще знаю, как трудно это выдерживать, контейнировать, контролировать, отдавать, выбирая каждый раз ребенка, а не свою усталость, раздражение, «опыт», «авторитет».
Но гораздо труднее — доверить все это другому человеку.
Даже если у него, в отличие от меня, уже был опыт в воспитании детей.
Особенно, если у него был такой опыт.
❤17🕊7⚡5🤝3👏1
Какие выводы я сделал об отцовстве за первые девять с половиной месяцев:
иногда Степе очень нужно вжаться в меня полностью;
иногда это в первую очередь нужно мне.
В остальные дни мы не менее классно проводим время!
иногда Степе очень нужно вжаться в меня полностью;
иногда это в первую очередь нужно мне.
В остальные дни мы не менее классно проводим время!
❤36
Мы часто говорим на терапии, насколько появление ребенка эскалирует все процессы. Сдвигает с мертвой точки давно назревшие решения. Помогает чувствовать и отстаивать личные границы. Сталкивает тебя с собственным детством — а твоих родителей с их опытом (довольно юного) воспитания меня.
В каком-то смысле твой личный фильм тоже выступает в роли такого катализатора. (Не зря их сравнивают с детьми — хотя для меня это сравнение едва ли в пользу фильмов.)
Делать фильм — это такой всепоглощающий (даже пожирающий) труд, что начать, а пуще того — дотерпеть до конца, не просто до финального титра, а всей этой технической лабуды с dcp, просмотровками, субтитрами, плакатами, аннотациями и био режиссера — требует колоссального ресурса.
И либо ты его черпаешь в любви, в счастье, в радости творчества, либо в злости, обиде, страхе, навязчивых мыслях, жгучем желании — как писал Довлатов про первую жену — «доказать ей, какое сокровище она потеряла».
Это никогда не бывает какая-то одна эмоция. Чаще всего они все присутствуют в разных пропорциях. И я раньше постоянно тренировался видеть сквозь ракурсы и монтажные склейки чужих фильмов секреты и внутренние мотивации их авторов.
А теперь я сам стал таким автором.
И как же это обжигающе, если об этом думать. И как освобождающе, если об этом забыть.
В каком-то смысле твой личный фильм тоже выступает в роли такого катализатора. (Не зря их сравнивают с детьми — хотя для меня это сравнение едва ли в пользу фильмов.)
Делать фильм — это такой всепоглощающий (даже пожирающий) труд, что начать, а пуще того — дотерпеть до конца, не просто до финального титра, а всей этой технической лабуды с dcp, просмотровками, субтитрами, плакатами, аннотациями и био режиссера — требует колоссального ресурса.
И либо ты его черпаешь в любви, в счастье, в радости творчества, либо в злости, обиде, страхе, навязчивых мыслях, жгучем желании — как писал Довлатов про первую жену — «доказать ей, какое сокровище она потеряла».
Это никогда не бывает какая-то одна эмоция. Чаще всего они все присутствуют в разных пропорциях. И я раньше постоянно тренировался видеть сквозь ракурсы и монтажные склейки чужих фильмов секреты и внутренние мотивации их авторов.
А теперь я сам стал таким автором.
И как же это обжигающе, если об этом думать. И как освобождающе, если об этом забыть.
❤13🙏7💔6
С большим удовольствием и глубочайшим уровнем подключения смотрю сериал «Паша».
Тема системного расизма в России — одна из самых больных для меня. Не могу это доказать, но твердо уверен, что в отношении к самым бесправным и не защищенным людям стоит искать истоки всех бед остальных граждан.
И наоборот, достаточно подключиться, как к источнику бесперебойного питания, к гуманизму, чтобы любая история, даже если она стоит на самых базовых драматургических приемах, сразу стала сущностной, живой, почти не досягаемой вершиной на местном ландшафте.
«Паша» — что кабинет психотерапевта — разворачивает перед тобой пространство абсолютного принятия, где в полной безопасности можно прожить свои детские травмы (а расизм для подросткового российского общества — как раз одна из таких).
Осталось только разобраться, почему узбека играет казах. Но и этот вопрос, надеюсь, как-то изящно закроется за оставшиеся две серии первого сезона.
Тема системного расизма в России — одна из самых больных для меня. Не могу это доказать, но твердо уверен, что в отношении к самым бесправным и не защищенным людям стоит искать истоки всех бед остальных граждан.
И наоборот, достаточно подключиться, как к источнику бесперебойного питания, к гуманизму, чтобы любая история, даже если она стоит на самых базовых драматургических приемах, сразу стала сущностной, живой, почти не досягаемой вершиной на местном ландшафте.
«Паша» — что кабинет психотерапевта — разворачивает перед тобой пространство абсолютного принятия, где в полной безопасности можно прожить свои детские травмы (а расизм для подросткового российского общества — как раз одна из таких).
Осталось только разобраться, почему узбека играет казах. Но и этот вопрос, надеюсь, как-то изящно закроется за оставшиеся две серии первого сезона.
❤16😁4🕊3😭1
И без того жутко уязвимый последнее время, а тут на выходе из метро увидел сцену: карета скорой помощи с сиреной сдает назад на пешеходном переходе. Заезжает на тротуар. Ее пытается объехать робот-доставщик Яндекса. Люди туда-сюда. Позади скорой скамейка. На ней неподвижно лежит мужчина. Это к нему задом пятится скорая. Рядом с мужчиной на траве устроился большой черный пес. Намордник есть, но спущен ниже морды. Поводок привязан к скамейке, но непонятно, насколько прочно. Рядом картонка с просьбой пожертвовать «на содержание питомника». Так они оба зарабатывали на жизнь.
Пес лает. Мужчина лежит без признаков жизни. Врачи скорой боятся подойти. Водитель кому-то звонит, чтобы вызвать кинологов. Их обступает наряд полиции — рядом Павелецкий вокзал. Один из них тоже кому-то звонит. Мимо ходят прохожие. Останавливаются. Идут дальше. Один встал: это ньюфаундленд, его надо отвлечь, или ненадолго усыпить. Пес лает. И виляет хвостом. Перестаёт. Потом опять лает. Не агрессивно, но настойчиво.
Мужчине говорят: идите своей дорогой. Он говорит: да я собачник просто, люди-то меня не интересуют. От него пахнет перегаром. Уходит.
Другая женщина рвется подойти к собаке: ей просто страшно, вот и лает.
Фельдшер: не надо, не подходите, а то потом вам надо будет вызывать скорую.
Полицейский ей: проходите. Полицейский мне: проходите, не надо тут стоять.
Ушла. Ушел.
Через два часа брел обратно — ни мужчины, ни пса. Только рядом с лавкой миска, из которой он пил воду.
Пес лает. Мужчина лежит без признаков жизни. Врачи скорой боятся подойти. Водитель кому-то звонит, чтобы вызвать кинологов. Их обступает наряд полиции — рядом Павелецкий вокзал. Один из них тоже кому-то звонит. Мимо ходят прохожие. Останавливаются. Идут дальше. Один встал: это ньюфаундленд, его надо отвлечь, или ненадолго усыпить. Пес лает. И виляет хвостом. Перестаёт. Потом опять лает. Не агрессивно, но настойчиво.
Мужчине говорят: идите своей дорогой. Он говорит: да я собачник просто, люди-то меня не интересуют. От него пахнет перегаром. Уходит.
Другая женщина рвется подойти к собаке: ей просто страшно, вот и лает.
Фельдшер: не надо, не подходите, а то потом вам надо будет вызывать скорую.
Полицейский ей: проходите. Полицейский мне: проходите, не надо тут стоять.
Ушла. Ушел.
Через два часа брел обратно — ни мужчины, ни пса. Только рядом с лавкой миска, из которой он пил воду.
🕊12❤7😢2
Нолан три часа показывает, как Одиссей страдает от ПТСР, но так, что даже Циклопа больше жаль, чем самого Одиссея.
❤9
Вообще все несправедливо в этом мире. Реальная война — дело молодых, лекарство против морщин. А как в кино ее снимать — то пока доживешь до седин, пока соберешь бюджет, уже сам стал дряхлым седым бумером, пытающимся оживить детскую книжку-раскраску про мифы древней Эллады.
Как же много силы и власти у стариков, как же среди них мало тех, кто принял свой возраст.
Или хоть что-то понял про жизнь.
Как же много силы и власти у стариков, как же среди них мало тех, кто принял свой возраст.
Или хоть что-то понял про жизнь.
❤15
А также, чтобы добить этот день: посмотрел разговор на троих Першин-Золотарев-Грацевич в ютубе про плюсы работы сценаристом в России-2026, где что ни Буратино с Холопом — то пацан, который держит слово. (Лавров не даст соврать — зря что ли его упоминали всуе в новой версии «Москвы слезам не верит».)
Из всех троих одна Даша хотя бы попробовала подключиться к внутренним травмам, переживаниям и интуиции (ей вообще вечный респект за первые четыре серии «Измен»). Золотарев тоже так устроен чисто физиологически, что невозможно на него всерьез разозлиться. Но мой кумир и главный амбассадор сценарного мастерства в России, который и на самом лучшем дне найдет две, а то и три сцены из Шекспира, чтобы ими вдохновиться, — это Андрей Николаевич Першин.
Отрадно знать, что в мире, где даже Лизе Лазерсон уже крабы встали поперек горла, еще остались люди творческих профессий, которые чувствуют себя на своем месте, с широкой улыбкой на лице и доходами, как у русских футболистов. (Заработанных тоже, видимо, во время товарищеских матчей с Ираном.)
Не тот подкаст назвали «Без души», даю вам слово чушпана.
Из всех троих одна Даша хотя бы попробовала подключиться к внутренним травмам, переживаниям и интуиции (ей вообще вечный респект за первые четыре серии «Измен»). Золотарев тоже так устроен чисто физиологически, что невозможно на него всерьез разозлиться. Но мой кумир и главный амбассадор сценарного мастерства в России, который и на самом лучшем дне найдет две, а то и три сцены из Шекспира, чтобы ими вдохновиться, — это Андрей Николаевич Першин.
Отрадно знать, что в мире, где даже Лизе Лазерсон уже крабы встали поперек горла, еще остались люди творческих профессий, которые чувствуют себя на своем месте, с широкой улыбкой на лице и доходами, как у русских футболистов. (Заработанных тоже, видимо, во время товарищеских матчей с Ираном.)
Не тот подкаст назвали «Без души», даю вам слово чушпана.
❤4👏4😭2
Готовлю субтитры к своему фильму «Укрытие». Пытаюсь разобрать записанную с балкона уличную экскурсию про отношения Марины Цветаевой и Бориса Пастернака. Чтобы восстановить унесенные ветром обрывки фраз, иду в гугл. Там натыкаюсь в том числе на такое в письмах Марины Ивановны:
«Борис!
1-го февраля, в воскресенье, в полдень родился мой сын Георгий. Борисом он был девять месяцев в моем чреве и десять дней на свете, но желание С<ережи> (не требование) было назвать его Георгием — и я уступила. И после этого — облегчение.
Знаете, какое чувство во мне работало? Смута, некая неловкость: Вас, Любовь, вводить в семью, приручать дикого зверя — любовь, обезвреживать барса (Барсик — так было — было бы! — уменьшительное). Ясно и просто: назови я его Борис, я бы навсегда простилась с Будущим: Вами, Борис, и сыном от Вас. Так, назвав этого Георгием, я сохранила права на Бориса. (Борис остался во мне.) — Вы бы ведь не могли назвать свою дочь Мариной? Чтобы все звали и знали? Сделать общим достоянием? Обезвредить, узаконить?
Борисом он был, пока никто этого не знал. Сказав, приревновала ко звуку.»
<…>
«Я живу возле Праги, безвыездно и невылазно, никого не вижу, кроме Али и С<ережи>. Много стихов. Скоро выходит моя книга, может быть получишь одновременно с письмами. Следующий — далекий — этап: Париж. С тобою бы хотела встретиться через год: 1-го мая 1926 г. (а рука по привычке души пишет 25 г. ..!). Сейчас я совсем связана: мальчиком и новизной чувства к нему. А тогда ему будет больше года, я уже буду знать, что у меня за сын и наверно — что у меня сын.
Ты ведь можешь любить чужого ребенка, как своего? У меня все чувство, что я умру, а вам вместе жить, точно он ровесник тебе, а не твоему сыну.
Борис, думай о мне и о нем, благослови его издалека. И не ревнуй, потому что это не дитя услады.
Посвящаю его тебе как божеству».
14 февраля 1925
Их переписка начнется еще в 22 году, когда Пастернак отправит Цветаевой уже в эмиграцию восторженный отклик на сборник «Версты». И быстро станет выходящей за рамки общепринятой морали даже по меркам самой Марины Ивановны, у которой к этому моменту уже была и встреча с Софьей Парнок, и полная драматургических поворотов история отношений с мужем Сергеем Эфроном (включая постродовую депрессию, закончившуюся голодной смертью оставленной в приюте младшей дочери Ирины).
Оборвется переписка Цветаевой и Пастернака почти так же резко, как и началась, еще через 10 лет, в 1935. После первой же очной встречи в Париже на международном конгрессе писателей, где БЛ будет неприветлив и не в духе. В Москве в самом разгаре было дело Мандельштама и разборки со Сталиным.
В 1939 году Цветаева вернется на родину. Потеряет мужа (его расстреляют). Дочь (ее посадят на 8 лет, потом повторно отправят в ссылку в 49-м, уже пожизненно, но реабилитируют в 55-м). С сыном отправится в эвакуацию в 41-м в Елабугу, где покончит с собой, оставив сразу три предсмертные записки, которые на разный лад будут адресованы либо сыну, либо тем, кто должен будет о нем позаботиться. Сына это не спасет. Он погибнет на фронте тремя годами позже в возрасте 19 лет.
Сам Пастернак доживет до 70 лет и умрет в 1960 году, естественным образом (и благодаря раку легких) остановив многолетнюю травлю и обвинения в антисоветчине. Ариадна Эфрос переживет его на 15 лет, но умрет тоже относительно молодой, в 62.
Детей у Ариадны Сергеевны не было.
***
Знаю, умру на заре! На которой из двух,
Вместе с которой из двух — не решить по заказу!
Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!
Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!
Пляшущим шагом прошла по земле! — Неба дочь!
С полным передником роз! — Ни ростка не наруша!
Знаю, умру на заре! — Ястребиную ночь
Бог не пошлёт по мою лебединую душу!
Нежной рукой отведя нецелованный крест,
В щедрое небо рванусь за последним приветом.
Про́резь зари — и ответной улыбки прорез…
Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!
Москва, декабрь 1920
«Борис!
1-го февраля, в воскресенье, в полдень родился мой сын Георгий. Борисом он был девять месяцев в моем чреве и десять дней на свете, но желание С<ережи> (не требование) было назвать его Георгием — и я уступила. И после этого — облегчение.
Знаете, какое чувство во мне работало? Смута, некая неловкость: Вас, Любовь, вводить в семью, приручать дикого зверя — любовь, обезвреживать барса (Барсик — так было — было бы! — уменьшительное). Ясно и просто: назови я его Борис, я бы навсегда простилась с Будущим: Вами, Борис, и сыном от Вас. Так, назвав этого Георгием, я сохранила права на Бориса. (Борис остался во мне.) — Вы бы ведь не могли назвать свою дочь Мариной? Чтобы все звали и знали? Сделать общим достоянием? Обезвредить, узаконить?
Борисом он был, пока никто этого не знал. Сказав, приревновала ко звуку.»
<…>
«Я живу возле Праги, безвыездно и невылазно, никого не вижу, кроме Али и С<ережи>. Много стихов. Скоро выходит моя книга, может быть получишь одновременно с письмами. Следующий — далекий — этап: Париж. С тобою бы хотела встретиться через год: 1-го мая 1926 г. (а рука по привычке души пишет 25 г. ..!). Сейчас я совсем связана: мальчиком и новизной чувства к нему. А тогда ему будет больше года, я уже буду знать, что у меня за сын и наверно — что у меня сын.
Ты ведь можешь любить чужого ребенка, как своего? У меня все чувство, что я умру, а вам вместе жить, точно он ровесник тебе, а не твоему сыну.
Борис, думай о мне и о нем, благослови его издалека. И не ревнуй, потому что это не дитя услады.
Посвящаю его тебе как божеству».
14 февраля 1925
Их переписка начнется еще в 22 году, когда Пастернак отправит Цветаевой уже в эмиграцию восторженный отклик на сборник «Версты». И быстро станет выходящей за рамки общепринятой морали даже по меркам самой Марины Ивановны, у которой к этому моменту уже была и встреча с Софьей Парнок, и полная драматургических поворотов история отношений с мужем Сергеем Эфроном (включая постродовую депрессию, закончившуюся голодной смертью оставленной в приюте младшей дочери Ирины).
Оборвется переписка Цветаевой и Пастернака почти так же резко, как и началась, еще через 10 лет, в 1935. После первой же очной встречи в Париже на международном конгрессе писателей, где БЛ будет неприветлив и не в духе. В Москве в самом разгаре было дело Мандельштама и разборки со Сталиным.
В 1939 году Цветаева вернется на родину. Потеряет мужа (его расстреляют). Дочь (ее посадят на 8 лет, потом повторно отправят в ссылку в 49-м, уже пожизненно, но реабилитируют в 55-м). С сыном отправится в эвакуацию в 41-м в Елабугу, где покончит с собой, оставив сразу три предсмертные записки, которые на разный лад будут адресованы либо сыну, либо тем, кто должен будет о нем позаботиться. Сына это не спасет. Он погибнет на фронте тремя годами позже в возрасте 19 лет.
Сам Пастернак доживет до 70 лет и умрет в 1960 году, естественным образом (и благодаря раку легких) остановив многолетнюю травлю и обвинения в антисоветчине. Ариадна Эфрос переживет его на 15 лет, но умрет тоже относительно молодой, в 62.
Детей у Ариадны Сергеевны не было.
***
Знаю, умру на заре! На которой из двух,
Вместе с которой из двух — не решить по заказу!
Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!
Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!
Пляшущим шагом прошла по земле! — Неба дочь!
С полным передником роз! — Ни ростка не наруша!
Знаю, умру на заре! — Ястребиную ночь
Бог не пошлёт по мою лебединую душу!
Нежной рукой отведя нецелованный крест,
В щедрое небо рванусь за последним приветом.
Про́резь зари — и ответной улыбки прорез…
Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!
Москва, декабрь 1920
❤9🐳2🏆2
Каждый раз, когда я смотрю кино, когда смотрю в окно, когда смотрю в экран телефона, где появляются какие-то буквы — мои или чужие, — я не могу избавиться от ощущения, что весь хаос, который их переполняет, родом из одной и той же травмы. Точнее, от реакции на нее.
Что я никак не могу смириться с тем, что каждый раз одни несчастные люди при встрече с другими несчастными людьми выбирают месть за свою боль, а не сочувствие чужой.
Но я не понимал все это время, что если ты последовательно выбираешь сочувствие чужой боли, не обращая внимание на свою, ты тоже в конечном итоге выбираешь месть.
Но уже не другим, а самому себе.
Что я никак не могу смириться с тем, что каждый раз одни несчастные люди при встрече с другими несчастными людьми выбирают месть за свою боль, а не сочувствие чужой.
Но я не понимал все это время, что если ты последовательно выбираешь сочувствие чужой боли, не обращая внимание на свою, ты тоже в конечном итоге выбираешь месть.
Но уже не другим, а самому себе.
👍9🥰5🕊5
В силу глубокого декрета и полного выпадения из всех возможных культурных процессов — реально не узнал в этом парне с дредами из «Одиссеи» Трэвиса Скотта в роли древнегреческого барда.
Господи, какой же невообразимо тупой фильм. Неудивительно, что из него превратили в мем буквально каждую из 180 минут. Потому что только так можно спасаться от этих охреневших от собственного чванства статусных бумеров.
Я же так любил кадр с уходящим под воду Робином Уильямсом в финале «Бессонницы».
Я же так пищал от восторга на трилогии про «Бэтмена».
Я же чуть ли не подпрыгивал в кресле, как первые зрители Люмьеров от прибытия поезда, когда по по экрану шла гигантская волна в «Интерстелларе».
Ладно этот бессмысленный «Довод» — он и не претендовал на комментарий к текущему моменту. Ладно «Оппенгеймер» с этими заунывными страданиями белого цисгендерного мужчины на склоне лет.
Но этот уровень творческой мысли, когда мы витального тестостеронового артиста превращаем в безликого болванчика, неотличимого от стенки и с нулевой драматургической нагрузкой — просто ради неироничной рифмы бард/рэпер — это какой-то запредельный трюизм.
По сравнению с этим знатоком всех тропов и сюжетов Кирилл Серебренников с Хаски в роли Пушкина в «Маленьких трагедиях» — гений мысли.
(Что уж говорить о Павле Лунгине, снимающем его же, но теперь в роли Лермонтова.)
Кстати, снимать на 70мм пленку на камеры аймакс и в интервью китайской журналистке жаловаться на то, что критикам надоело тридцать раз за фильм слышать реплику «закон Зевса», — это тоже не сохранение каких-то там культурных традиций и последний бастион кино как искусства, а банальная импотенция.
Тут как будто напрашивается шутка про русскую версию «Одиссеи», то есть «Колобка», и нашего Мэтта Деймона, то есть Гарика Харламова, но им и так нехило досталось.
Господи, какой же невообразимо тупой фильм. Неудивительно, что из него превратили в мем буквально каждую из 180 минут. Потому что только так можно спасаться от этих охреневших от собственного чванства статусных бумеров.
Я же так любил кадр с уходящим под воду Робином Уильямсом в финале «Бессонницы».
Я же так пищал от восторга на трилогии про «Бэтмена».
Я же чуть ли не подпрыгивал в кресле, как первые зрители Люмьеров от прибытия поезда, когда по по экрану шла гигантская волна в «Интерстелларе».
Ладно этот бессмысленный «Довод» — он и не претендовал на комментарий к текущему моменту. Ладно «Оппенгеймер» с этими заунывными страданиями белого цисгендерного мужчины на склоне лет.
Но этот уровень творческой мысли, когда мы витального тестостеронового артиста превращаем в безликого болванчика, неотличимого от стенки и с нулевой драматургической нагрузкой — просто ради неироничной рифмы бард/рэпер — это какой-то запредельный трюизм.
По сравнению с этим знатоком всех тропов и сюжетов Кирилл Серебренников с Хаски в роли Пушкина в «Маленьких трагедиях» — гений мысли.
(Что уж говорить о Павле Лунгине, снимающем его же, но теперь в роли Лермонтова.)
Кстати, снимать на 70мм пленку на камеры аймакс и в интервью китайской журналистке жаловаться на то, что критикам надоело тридцать раз за фильм слышать реплику «закон Зевса», — это тоже не сохранение каких-то там культурных традиций и последний бастион кино как искусства, а банальная импотенция.
Тут как будто напрашивается шутка про русскую версию «Одиссеи», то есть «Колобка», и нашего Мэтта Деймона, то есть Гарика Харламова, но им и так нехило досталось.
🤪6💯5😭5⚡2🤡2👻2❤1🌚1🤝1🗿1
Посмотрел «День разоблачения».
Спилберг и почти в 80 сочиняет не только НЕВЕРОЯТНО интересные истории, снятые так и с таким темпом, что от них НЕВОЗМОЖНО оторваться, но еще и придает им совершенно утерянный аромат утраченного рая. Будто не в воздухе, не в носу, а прямо в мозгу запахло ирисками или карамелью — или любой сладостью, которая лично у вас ассоциируется с детством.
Попробуешь включить какие-нибудь «Очень странные дела», Backrooms, любой другой фильм или сериал любого другого современного умника, подмигивающего 80-м, и не можешь отделаться от впечатления, что Дед Мороз у них ненастоящий.
Выглядят так же, разговаривают так же, подмигивают так же.
Но от них нет радости.
А Спилберг — где ты его не включи, в каком порядке не смотри — одна сплошная дистиллированная радость и есть.
(Ну или бесконечная горечь — это к кадру из «Мюнхена», опубликованного тут на днях.)
Два осталось гуманиста-идеалиста на земле, на которых и держится пока вера в человечество — Стивен Спилберг и Майк Ли.
Дай бог обоим здоровья и долгих лет жизни.
Спилберг и почти в 80 сочиняет не только НЕВЕРОЯТНО интересные истории, снятые так и с таким темпом, что от них НЕВОЗМОЖНО оторваться, но еще и придает им совершенно утерянный аромат утраченного рая. Будто не в воздухе, не в носу, а прямо в мозгу запахло ирисками или карамелью — или любой сладостью, которая лично у вас ассоциируется с детством.
Попробуешь включить какие-нибудь «Очень странные дела», Backrooms, любой другой фильм или сериал любого другого современного умника, подмигивающего 80-м, и не можешь отделаться от впечатления, что Дед Мороз у них ненастоящий.
Выглядят так же, разговаривают так же, подмигивают так же.
Но от них нет радости.
А Спилберг — где ты его не включи, в каком порядке не смотри — одна сплошная дистиллированная радость и есть.
(Ну или бесконечная горечь — это к кадру из «Мюнхена», опубликованного тут на днях.)
Два осталось гуманиста-идеалиста на земле, на которых и держится пока вера в человечество — Стивен Спилберг и Майк Ли.
Дай бог обоим здоровья и долгих лет жизни.
❤15🥰3
все кругом хотят повторить успех а24, а я хочу основать русский нью лайн синема!
❤16
За те три года, что длилась пауза после финала предыдущего сезона, «Тед Лассо» окончательно пропал из легального поля в России (строго говоря, это случилось еще в самый его разгар). Зато — словно нам в утешение — стартовали съемки очень похожего по формату проекта, но с Антоном Лапенко в главной роли и про хоккей.
И даже если так повезет, что его авторы — хорошие добрые люди, и сам сериал получится симпатичным и эмпатичным, русского «Теда Лассо» из него все равно не выйдет.
Потому что «Тед» работает только в условиях, когда каждый — вне зависимости от пола, расы и прочих врожденных и приобретенных особенностей — равноправная ценность.
И эта вера — тот самый Believe — не повод для дискуссий, не источник драматургических конфликтов, не политическое заявление, а базовый минимум, обычная нормальная жизнь.
И тогда уже внутри нее можно медленно, по капле, выдавливать из себя страхи, горе и неврозы, чтобы в этой нормальной жизни расслабиться — и научиться жить не только нормально, но еще и счастливо.
Стоит хотя бы один из этих элементов убрать, согласиться, что какие-то определенные люди (пусть за кадром, пусть вообще не в нашем сериале, а в каких-то других, которые снимают жестокие и ушлые хапуги) этого счастья не заслуживают — и сразу весь мир рухнет.
Сразу все станет ложью.
И даже если так повезет, что его авторы — хорошие добрые люди, и сам сериал получится симпатичным и эмпатичным, русского «Теда Лассо» из него все равно не выйдет.
Потому что «Тед» работает только в условиях, когда каждый — вне зависимости от пола, расы и прочих врожденных и приобретенных особенностей — равноправная ценность.
И эта вера — тот самый Believe — не повод для дискуссий, не источник драматургических конфликтов, не политическое заявление, а базовый минимум, обычная нормальная жизнь.
И тогда уже внутри нее можно медленно, по капле, выдавливать из себя страхи, горе и неврозы, чтобы в этой нормальной жизни расслабиться — и научиться жить не только нормально, но еще и счастливо.
Стоит хотя бы один из этих элементов убрать, согласиться, что какие-то определенные люди (пусть за кадром, пусть вообще не в нашем сериале, а в каких-то других, которые снимают жестокие и ушлые хапуги) этого счастья не заслуживают — и сразу весь мир рухнет.
Сразу все станет ложью.
❤10🥰5💘4⚡1🕊1
В рамках персональной ретроспективы Спилберга пересмотрел «Искусственный разум», которому в этом году исполняется 25 лет.
Тоже своего рода «Одиссея» маленького робота, которого органическая мать оставила с говорящим мишкой на пледе в лесу, потому что он не нашел общий язык с ее родным сыном.
Первый час реально будто бы смотришь фильм Кубрика (он этот проект начинал и вел 15 лет, он же придумал интегрировать сюжет «Пиноккио» в историю об андроиде, написанной еще в 1970-х). Потом немного «Бегущего по лезвию бритвы».
То, как это сделано, обсуждать не хватит времени. Это просто вау.
Но именно последние 20 минут эпилога (хоть Спилберг и клянется, что они тоже были придуманы как раз Кубриком) — это самые леденящие душу кадры на Земле.
Там андроид Дэвид, две тысячи лет ждавший, что голубая фея превратит-таки его в живого мальчика, чтобы мать его полюбила и разрешила вернуться домой, дожидается во льдах, когда технологии дойдут до того уровня, чтобы оживить уже саму маму. (Рифма с первыми сценами фильма, где точно так же в криокамере ждет, пока изобретут лекарство от неизлечимой болезни, его сводный человеко-брат).
Точнее клонировать ее из локона волос.
Дальше мы становимся свидетелями идиллического дня. Первого и последнего в жизни Дэвида. Дня, когда мама проводит время только с ним.
В этот момент фильм перестает быть размышлением о прогрессе, человечности, душе, взаимодействиях между творцом и его созданием. Вообще весь фильм сжимается до двух сцен.
В первой женщина в лесу толкает в грудь робота, так похожего на мальчика, чтобы захлопнуть перед ним дверь автомобиля и скрыться.
Во второй — оставленный две тысячи лет назад на опушке мальчик возвращает эту женщину к жизни ровно на один день, чтобы снова увидеть маму и услышать, что она его любит. Всегда его любила.
Тоже своего рода «Одиссея» маленького робота, которого органическая мать оставила с говорящим мишкой на пледе в лесу, потому что он не нашел общий язык с ее родным сыном.
Первый час реально будто бы смотришь фильм Кубрика (он этот проект начинал и вел 15 лет, он же придумал интегрировать сюжет «Пиноккио» в историю об андроиде, написанной еще в 1970-х). Потом немного «Бегущего по лезвию бритвы».
То, как это сделано, обсуждать не хватит времени. Это просто вау.
Но именно последние 20 минут эпилога (хоть Спилберг и клянется, что они тоже были придуманы как раз Кубриком) — это самые леденящие душу кадры на Земле.
Там андроид Дэвид, две тысячи лет ждавший, что голубая фея превратит-таки его в живого мальчика, чтобы мать его полюбила и разрешила вернуться домой, дожидается во льдах, когда технологии дойдут до того уровня, чтобы оживить уже саму маму. (Рифма с первыми сценами фильма, где точно так же в криокамере ждет, пока изобретут лекарство от неизлечимой болезни, его сводный человеко-брат).
Точнее клонировать ее из локона волос.
Дальше мы становимся свидетелями идиллического дня. Первого и последнего в жизни Дэвида. Дня, когда мама проводит время только с ним.
В этот момент фильм перестает быть размышлением о прогрессе, человечности, душе, взаимодействиях между творцом и его созданием. Вообще весь фильм сжимается до двух сцен.
В первой женщина в лесу толкает в грудь робота, так похожего на мальчика, чтобы захлопнуть перед ним дверь автомобиля и скрыться.
Во второй — оставленный две тысячи лет назад на опушке мальчик возвращает эту женщину к жизни ровно на один день, чтобы снова увидеть маму и услышать, что она его любит. Всегда его любила.
❤11
Пессимист смотрит в зеркало заднего вида, которое делает все, что тебя настигает, чуть ближе. Оптимист поглядывает в боковые зеркала, где до машин — чуть дальше, чем есть на самом деле.
Реалист пользуется общественным транспортом.
Реалист пользуется общественным транспортом.
❤7