И в темноте — горят твои глаз. Я краду себя из города, в сентябре, подтянув лямочку ночно-синей майки Courrèges, пришпоривая себя темным небом города. Лишь бы не к тебе. Моему самому сложному путешествию. В один коридор. Карта — на твоих ладошках. Приоткрытая — твоими пальцами. Напиши мне, love. И я отправлюсь в путь. Я уже — украла себя из города. У моей майки нет ткани по бокам — моя майка единственная из нас — просящая вслух. Потрогай мои реберные лесенки. В сентябре, подтянув лямочку ночно-синей майки Courrèges. Я читаю. «Я пишу тебе, моя инопланетянка». Я закрываю глаза. Есть только ты. И нет твоей напыщенной поэтики с подбородком кверху, погрязшей в своем уме глубиной по пятку, с кучей посредственных фанаток — твои милые подружки, твои нежные леди. Я им завидую. Как тупо. И все твое — не существует. Есть только ты — и я. И тебе, мой признанный антигений — это почему-то не нужно. «Я пишу тебе, моя инопланетянка». Зачем же ты так пишешь? В сентябре, подтянув лямочку ночно-синей майки Courrèges. Я отправляюсь в путешествие. Я — обеспеченная твоей заботой странница. Билеты, туфельки, лямочка-якорь, лямочка-рюкзачок — в нем моя смелость. Заталкивает в отели, оттаскивает от тебя. Я пишу тебе. «Да». Да, да — вертится на языке. Мы совсем не в Дании, чтобы я ошибалась. Не соврать. Как жаль. Мы не в Дании, мы в мозаике Ант-вер-пе-на — не в Дании. Не выговорить. Но Оле Лукойе уже стекает по горлу медом. Оле Лукойе — это ты. Колыбельные-сообщения — щекочут колокольчиком соски. Сообщения — написанные. «Я пишу тебе, моя инопланетянка». И правда пишешь. Я выхожу на ночной свет — он бережет мои глаза. Лучится в спину, в тонкую майку — вокруг возрожденческие чудища, рычащие, кудахчующие — «барокко» — зачем же ты потакаешь мне? Я совсем не хочу тебя искать. В сентябре, подтянув лямочку ночно-синей майки Courrèges. И если допустить баснословно настоящее и случившееся — что я ведусь на всех твоих чужестранных пришельцев, становлюсь очарована тобой, будто бы и не знаю тебя настолько, чтобы не иметь тебя ни в мечтах, ни в физике — если допустить. Да. «Я пишу тебе, моя инопланетянка». Мой путь путешественницы — бесстыдно в твою дверь. Тук-тук. Мерингов отель «Земля»— дублируется в тебе. Антонимится. Ты — хороший. Полное сплетение всего. Всех лямочек. Как страшно. Твой затылок — мой адрес в мозговом локаторе. Твои глаза — мои швейцары. Горят в темноте. Не хотят впускать. В сентябре, подтянув лямочку ночно-синей майки Courrèges. Я наклоняюсь, чтобы расстегнуть туфли. Я поднимаю взгляд к тебе. Распущенные волосы на моих глазах — разбитыми очками вьющейся расчесанности — все мое — препятствует меня к тебе. Последняя надежда в шторме — твои глаза — вокруг буря, океан, моя синяя майка, рыба-кит, щуки-джины. Золотая рыбка. Я исполню твои желания. Вокруг шторм. Меня никто не услышит. В Ант-вер-пе-не. Никто не выговорит. Я — храбрая беглянка — из собственной кровати. Загадай все три. Я на коленях, ты — в запретной башне — зовущий инопланетянок на помощь. Как странно. Твои ноги — лозы, лозы, лозы — взобраться по ним до тебя. Ничего не видно. Темно. Love. Взгляд сквозь время, ресницы, волосы, туфельную застежку, i’m so shy, суя пальцы во все языки и лямочки. В сентябре, подтянув лямочку ночно-синей майки Courrèges. Я открываю рот. Сейчас ты скажешь. «Я пишу тебе, моя инопланетянка». А я уже пришла. И Оле Лукойе — расплескал весь мед. Как же липко. Не выбраться. Барокко за окном — вибрирует. Твои сообщения — глядя тебе в глаза. Как весело. И я краду себя из города — прямо к тебе. И в темноте — горят твои глаз.

text: @monday эксклюзивно для @maisonseasons

pora sotunda

Моя восточная мечта. Смешанная с гомункулом, растворённая в репторах. Обесцвеченная в страсти, достигнувшая сатори — через абракадабру, оставленная в химическом, алхимическом угаре лабораторий, в осенних листах, подожжённых страницах, несказанных словах. Отмеченных тату на твоих руках. Невытянутых паролях, растерянных берегах. Смотрящая не на меня своими каштановыми глазами. Незавоёванная и непонятная — монгольская страсть, корейская нежность, японская связанность, тайская преданность. Моя, самая непонятная — и потому самая любимая. Какая ты? Для кого? И способен ли кто-то тобой обладать? Ты — немистична, восточна, непривычна, самая наполненная среди исполненных, самая странная неевропейка среди европеек, азиатка среди сгорающих звёзд, монголка одиноких вулканов, тунгуска ледяных бездн и летящих комет. Полюблю ли я тебя когда-нибудь? Не знаю. И способен ли я тебя — такую — любить? И хотела ли ты когда-нибудь таких отношений? Невыполненных, незаполненных бланков, формуляров, баз данных. Каждый день — каких-то новых требований, самопожертвований, низложений. Твоих грёз, моих эмоциональных выгораний, душевных самосожжений. И мечтала ли ты когда-нибудь о такой любви? А если мечтала — тогда нет смысла и никакой причины тянуть — приходи!

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

last way

Если бы ты был цветом — ты был бы серым. Я надеваю серый свитер на голое тело. Я не боюсь обыденности и скучности проникнуть в меня. Кто назвал серый — скучным — дурак. Тупица. Неугодный — мне лично.
Monday

Если бы ты была моим цветом — будь же серым. Потому что наш любимый город других оттенков не знает. Его бездна эмоций — бумажные, чёрно-белые фото. Его свобода — здесь чуть светлее, там — чуть темнее, а здесь градиент сливается с небом. Разлейся по его мостовым туманом. Наполни его галереи и бары своими духами. Поставь своим колготкам — снежно-белый, в сочетании с твоим любимым — чёрным. Заставь его молиться самым невообразимым богам — культурно-одиноким, социально-незрелым. Если бы ты была моим цветом — будь же красным. И его сочетанием с чёрным, которое всех бесит. Но не меня! Ведь богиней красных колготок дано быть не каждой. И не каждая знает, у каких причалов и пристаней — оставленные стоянки тех кораблей, которые исчезли в ультрамарине. Поставили всё на красное, а выпало — чёрное. И они проиграли. Убыли. Выследили и недолюбили. Но у меня осталась ты. Одна. Среди серого города. Девушка в красном. Останься в красном. Позволь городу найти повод — для твоих эротических похождений, неписаных законов, ненужных оправданий. Если бы ты была моим цветом — будь же… я даже не знаю. Я перечислил все возможные цвета. А другие цвета разве ещё существуют? Не вымерли вместе с Древним Римом? Ты — моя Римская Империя. Думаю о тебе постоянно. И вижу тебя в каждом цвете этого серого города, в котором нет ни смысла, ни света. Но продолжаю жить в этом городе ради тебя.

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

vacuum

Ты так и не ответила — ни «да», ни «нет». И не оставила этому миру — ни вопросов, ни слов, ни улик, ни разочарований. Ни сотканных нитей, ни тёплых воспоминаний, ни ссор, ни доказательств бытия Бога. Ты ушла в никуда — ровно туда, откуда я достал тебя чёрной магией своих бессонных ночей, бессвязностью, одиночеством моих алхимических лабораторий. И если бы я лично не знал тебя, не знал о том, что ты существовала, — ни один историк не смог бы найти никаких тебе фактов, монет, картин, джин-тоников и доказательств.

«Будь со мной — этой ночью» — «Нет, больше мне не пиши». «Останься, зайди, выпей ещё, поехали с нами» — «Не смей, не прикасайся, уйди». «Я знаю, я не могу поверить, что в этом мире есть ты» — «Даже если будешь последним мужчиной на этой земле — мне всё равно».

Наши с тобой «Хроники Амбера», «Хроники Нарнии» — артефакты ушедшей, недопитой, недобитой любви. Ты так и не ответила — ни «да», ни «нет». Потому что — зачем? Потому что — кому? Ты хотела этой уродской любви. Хотела слышать «люблю» — но совсем любить не хотела. Копила мужчин, их признания, их унижения, разочарования, пресмыкания. Ты хотела — на, получи! И уйди уже навсегда. Я не умру без твоего «да», и мне совсем не больно от твоего такого джин-тонико-холодного, хорватие-бесстрастного, сценически-наигранного «нет».

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

И потом. Мы не спали в Париже всю ночь. У народов Африки есть легенда — о ночи в бутылке. Концентрированная тьма. Обычно, ее несет — бравый странник. И в нее, в эту ратную тьму — мы летим вдвоем. И потом. В Париже. Сейчас, в сосуде самолета — ты хмуришься, глядя на меня. Вдыхаешь через нос, отворачиваешься, наклоняешь голову, устраиваешь борьбу руки с подбородком — и я думаю, что нещадно. Дико. Раздражаю тебя. Я напросилась на совместные перелеты. So fun — so fuck. Почему же ты злишься? Я распустила свои волосы — поиграй с ними пальцами. Зачем же ты меня звал? Заплети мне косичку. Распущенность моих волос — никак тебя не волнует. И после этого — после всей этой твоей непонятой злости — мы не спали в Париже всю ночь. Сейчас — ты отворачиваешься. Ночь сквозь иллюминатор имитирует тебя — в отражении я вижу твой отвергающий меня профиль. И созвездия — обходят тебя стороной. Я бы — ни за что. Прислоняюсь к ночи — лбом. Протаранить бы блядскую бутылку. Выплеснись на меня. Профильной серьезностью — как же здесь темно. Сквозь сон — я надеюсь — ты повернешься к моему лицу, к моим волосам, к моим джинсам, целующим взасос мои коленки — пожалуйста. Направо. Но ты замираешь. Как странно. Мы летим в ночь — еще через две — мы не будем спать в Париже. А в Париже — дико. Холодно, морозно, безобогревательно. Я в синей кофте. Инстинктивно — ветер раздувает ее снизу — на секунду — я звонкий колокольчик. Укуси меня за язычок. И потом. А в Париже — дико. Холодно, морозно, безобогревательно. Инстинктивно — я хочу подвинуться к тебе ближе. И только поэтому — инстинкты. Какой я зверек? Который тебя — не боится. Я ведь уже — несу свою тьму в бутылке. Ночь в Париже наступает быстро, по крайней мере, в наших обособленных номерах. Ночь в Париже приближают — жаккардовые шторы. Какие они — тяжелые. Какие они — темные. Я замерзаю стремительно — ты хмуришься слишком сильно. Сильнее — самолетного. Мой нарушитель любого давления. Тянутся вниз твои брови, опускаются руки — я бы тоже. Прямо на колени — милый коврик. Но в Париже слишком холодно, boy. И мои пижамные штаны, светло-голубые — не синие — потому что мы уже и не на злостной и яростной улице — мои пижамные штаны — стоически просвечивают ногами. И я тебя не боюсь. У тебя тоже — слишком прозрачная кожа. Ты тоже — boy — слишком сильно просвечиваешь — всем. И нам не уснуть. И мы целуемся. Не делать этого — холоднее. Найти бы губами твое сердце, языком по груди — как холодно, boy. Сердца то у тебя — и нет. Ты шутишь, издеваешься, извиняешься — «Какого это — в Париже?» — уверяешь в осторожности, в дикой нежности — я бы закрыла уши. Ведь я тебя — совсем не боюсь. Твое холодное сердце под моими зубами — что-то там стучит. «Я не смотрел на тебя, лишь бы не думать». И мы не спали в Париже всю ночь. Мы — что-то делали. Остановиться — равно замерзнуть. И только поэтому. Всю ночь в Париже. Мы — что-то делали. Отгадай загадку — всего-лишь инстинкты — в рамках номера. У народов Африки есть легенда — о ночи в бутылке. Концентрированная тьма. И в нее — ты во мне. Oh. Вот же. Как же в Париже — громко. И следуя — всего лишь инстинктам, в Париже — я тебя люблю.

text: @monday эксклюзивно для @maisonseasons

vacuum

Романтическая задача для chatGPT:
1. У меня есть - я и любимая девушка.
2. 19 евро, 95 центов.
3. Огромный город и ночь.
4. Распланируй эту ночь так, чтобы она была идеальной! И не забудь потратить все деньги.

Ири. На моём счёте 19,95. Одинокий город. И осень. И ты. Этого точно не хватит на то, чтобы тебя купить. Ты неподкупна. Все учебники по борьбе с коррупцией будут посвящены тебе. Какой смысл в моих миллионах, если тебе всё равно? Их ни на что не хватит. И потому — давай взаимное уничтожение всех денег мира: дисфункцию, аннигиляцию, дезинфекцию, дератизацию. Оставим их за скобками нашей любви. У меня нет и двадцати. 19,95. Этого хватит, чтобы волновать океаны твоей души, останавливать время, вызывать приливы и отливы, бездны, вулканы, звездопады. Этого точно хватит, чтобы ты поняла — такая светлая, такая тёплая ночь, где нет ни холода, ни страха. Ни падения, ни тяжести, ни разочарования. Ни предательства, ни мудачества, ни тоски. Ни боли, ни обид, Ири. Этого точно хватит, чтобы тебя полюбить. Чтобы ты смогла понять — а нужен ли тебе я, такой? Чтобы ты смогла найти во мне смысл. А если его нет — то никакими деньгами его не заменить. Я не могу купить тебе весь мир. Но он тебе и не нужен, Ири. Чтобы ты могла задать свои самые сложные вопросы. Моя интеллектуалка. Моя — сапиосексуалка, Ири. Моя — прошедшая в одно мгновение ночь. Моя — оставившая холодное дыхание осень. Моя — мечта. С того, самого первого дня, Ири.

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

igazi lemvana

Объявление в газете:
«Ищу девушку по имени Люда»
— Людоед

Люда. Уже и не знаю, услышишь ли ты эти слова, Люда. Твой осени светлую грусть нам уже никогда не вернуть, Люда. И моя тоска — она уже давно не твоя, Люда. И не моя. А была ли ты моей — нам с тобой не дано понять, Люда. Сказать тебе о своей любви — значит ничего не сказать. Потому что ты — выше тоски. Тебе не до любви, Люда. Не до меня. Не до наших с тобой заученных слов, волшебных снов, потёртых временем университетских книг, Люда. Моих писем: «Знаешь, сегодня я встретил точную копию тебя, но она — нет, не красивей тебя, моложе на каких-то там двадцать лет. И я хотел ей сказать, как я скучаю, как я думаю о тебе, как я тебя люблю, Люда». И твой ответ: «Не смей! Слышишь? Не смей вызывать меня из небытия! Я даже к ней ревную тебя!» — всё, что ты тогда написала, Люда. Оставив мне — потёртые книги, старые конспекты, тоску и секс, Люда. И мечты о том, как буду тебя целовать. Моего Нью-Йорка оставленных, невероятных улиц, огней, идеальных отелей и твоих губ, Люда. И твоей темноты, и твоего света — заброшенные маяки, автостоянки, запасные аэродромы, Люда. Сколько их было у нас? Ни одного! Всё я выдумал сам. И была ли ты вообще в моей жизни, если так много о тебе придумано, Люда? Искала ли ты меня? Нашего свидания отчаянный Porsche — светящий во тьму. И тишина. И ты садишься рядом со мной. А значит — эта ночь имеет какой-то смысл, Люда. Забуду ли я тебя? Тебя — не забуду, Люда.

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

Родиться в этом мире. Для тебя. Всё узнать и пережить. Прийти таким — каким ты захочешь. Даже не зная меня. И не понимая — когда и почему? И увидимся ли? Среди миллионов мужчин. Зачем тебе я? Пережить ради тебя — всё: признания, прощания, измены, разочарования. Придумать и перепридумать — и звёзды, и авангарды миров, и немые рассветы, и водовороты чувств. Узнать всё для тебя. Куда тебе и с кем? Куда и кому довериться можно — а куда лучше не соваться? Все эти знания, пепел чувств, оставленные вселенные — сохранить ради тебя. И найти тебя. Узнать — как и когда, по каким улицам, каких городов. Не разочароваться в этом мире — ради тебя. Не сесть в тюрьму на долгие годы, чтобы не упустить свой шанс — увидеть тебя. Не погибнуть, не растаять, не уйти из этого мира, не исчезнуть без следа — чтобы однажды, когда придёт время, — увидеть, как ты идёшь по улице: свободная, светлая, счастливая. И дать тебе и мне — всего одну минуту, один шанс на любовь. И, конечно, не потерять этот шанс. А чтобы он у нас с тобою был — выполнить все, перечисленные выше миллионы условий. Невыполнимых для многих условий. Смогу ли я? Ради тебя — да, я смогу. Чтобы подарить тебе лучшую версию этого мира. А других версий у этого мира нет.

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

Скажи мне. Попроси посмотреть на тебя, boy. На моих глазах металлик dior «montaigne». Почти горы, если убрать «i». Знаешь? Так сложно — в твои глаза. На твоем стаканчике написано — «शान्तिः». Шанти. Покой. А значит — никакого макияжа металлящегося на моих глазах. Но он есть. Широкие мазки пальцами, boy. Я так к тебе — торопилась. В пространстве, где нам к друг другу не опоздать — ведь мы впервые так близко, в иностранности речей вокруг, пересекши курчавый ковролин самолетов. Где-то в каменных породах Франции. Я касалась тебя носком ботинка. Создавая бытие. Мы уже — везде успели. Я к тебе торопилась. Торопились пальцы. К твоим, накресельным, длинным — стук-стук-стук. Скажи мне. И никакого покоя. Ведь покой, а значит — мы с тобой не видимся. Не встречаемся. Без колыбельных на ночь. И ты мне — не снишься. Смотрим друг на друга, чтобы успокоиться. Но я — на твои пальцы. Ты — к моим ногам. Никак не в глаза. Покой. Никогда не шевелим стайки мыслей. Они — волчьи — а у меня, boy. Есть личный волчок. Ты. Кусайся. Я вывожу языком по своему небу — «शान्ति:». Смотрю на твой стаканчик. Преломительные грани, ромбики — может и надпись — мне увиделась? Скажи мне. Ты снишься мне — третий день. В самолетах, сидя рядом, касаясь и моего ботинка. В сказках Парижа и Ньевра старые феи шепчут мне — не верь глазам, надень шапку-невидимку. Найди принца-созвездие. На моих глазах dior «montaigne». Знаешь? Почти горы, если убрать «i» — я почти не стесняюсь тебя целовать. Я училась на тебе. У тебя было больше времени на тренировки — мой взрослый. Мальчик. Наберусь смелости. Если закрыть глаза. Я тушевала их — пальцами. Пачкала майки. Знаешь? Я так к тебе — торопилась. За окном у нас горы-горы, зачем-то горы — осенью — когда я хочу тебя целовать. И палитра теней холодная, серебристая — мои холодные глаза — твои теплые губы. На твоем стаканчике написано — «शान्तिः». Горы за окном. И ты бледнее обычного. Горы за окном — черно-белые — у тебя черные волосы. Взявшие цвета у глаз — твои глаза ничего не потеряли. Твои глаза — украли темноту сполна у лабиринтов без выхода. И Солнце — испугается. Скажи мне. И перелетов слишком много — новый способ твоей взрослой суровости — где в самолете — мне снятся сны. И ты. Уже третий день. Мне снятся сны, я перехожу из города в город, падаю на ладошки, прямо к твоим волосам — я чувствую тебя в отблесках теней. Ты отражаешься в dior «montaigne», только в них — я ненавижу макияж, но не их — ведь, если убрать «i» — будут наши горы. В них нет ответа. Смотришь на меня в темноте. И горы, горы, горы — металлятся на моих глазах. И Солнцу нет сил с нами возиться. Даже Солнцу нужен отдых — а ты, мой несолнечный, подземельный и мрачный — с приближением утра — приближаешься ко мне. Совсем не отдыхать. Ночью — мы не спим. Никогда. И мое сонное за нас с тобой — платье маячит «Prada» в просыпающемся сне — размываясь буквами и шелковыми цветами — поднимается до живота ветром гор открытых окон. Я спиной врезаюсь в твою грудь. Я успела на наше свидание. Мне весело. Поворачиваюсь к тебе губами. Заикаюсь на французском наоборот, я — гимназистка-двоечница — «я», «т», «л». Oh, boy. Скажи мне. Мой, शान्तिः — скоро зима. Попроси посмотреть на тебя, boy. И ты — уже не существуешь загаром. И солнце — ушло. И старые феи молчат. Скажи мне. Мой покой, анти-свет, самая тусклая звездочка с именем моего взрослого — Мальчика. Скажи мне. Почему ты еще меня не целуешь? Я покажу — чему научилась.

text: @monday эксклюзивно для @maisonseasons

vacuum

Моя любовь любуется ночным небом и тонет в оазисах лета. Она живет на странной улице мечты, но никогда не покажет — ни дома своего, ни этажа. В закрытом городе снов, холодных перекрестках, серых подземных переходах. Она не ждет начала весны, убегая от меня куда-то в самую промозглую осень. Моя любовь не играет со мной — ни в поддавки, ни в дураков. Она — изощрённо-красива. Она непредсказуема, и тратит все деньги, которые я ей даю, на свой непонятный, семейный бизнес. А я и рад — быть обманутым в такой мелочи — это моё. Она не обещает мне ничего. Я сам себе наобещал — и за неё, и за наши с ней невстреченные рассветы. Она встречает меня в каком-то парке, назначая свидание в самом невыносимом месте на земле, и я бегу туда, как будто не знаю, чем закончится эта, миллион первая встреча. Моя любовь одинока. Ей невыносимы мужчины, которые все время что-то от нее хотят. Ну, вы поняли: что-то — это её идеальное тело! И я слушаю это. И её утешаю. И говорю: «не каждый мужчина такой» и «обязательно найдется достойный». Я слушаю и говорю эту чушь, потому что для меня это способ не разрывать новые и новые дофаминовые петли. Моя любовь терпелива. Моя любовь талантлива и строптива. Моя любовь игнорит и ненавидит меня. А я — продолжаю любить.

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

insatiable

Моя абрикосовая, миннесотовая, аскорби́новая. Моя не-мумбаевая, необитаемая, янтарно-ангиновая. Моя нарисованная, тёмно-лондоновая, бесшумно-странная. Моя Сен-Лорановая, барбарисовая, биатлонно-туманная. Молчаливая. Но открытая всегда, всему, во всём. Несвихнуто-понятная, неожиданно-пряная, предсказуемо-катакановая. Моя не-литературная, неславословная, безусловно-османовая. Идеально-подтянутая, нереально-оставленная, сюрреально-необходимая. Моя снегопадовая, леопардовая, доминантно-любимая. Моя миражибельная, маржинальная, маргинальная. Моя октоберная, феврабельная, моя магистральная. Моя изменяемая, дигитальная, откровенная. Моя стилизованная, антикварная, моя незабвенная. Моя бессердечная, безбашенная, кусабельно-бесстрастная. Моя а-сексуальная, моя недоступная, моя не-напрасная. Как мало я сказал о тебе. А еще есть тысячи и тысячи слов. Их не устану придумывать и повторять.

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

Ты мне нравишься. Мы сидим на татами. На сто миллион восьмом этаже. Я вижу тигров в твоих глазах. Здесь тигры не водятся, love. Как ты их сюда притащил? Мы сидим на татами. Ты — мне. Здесь — тигры — я смотрю в твои глаза. На татами — в неподобающей одежде. И ты мне — нравишься. Прямо там. Только мы. На татами. Сидим рядышком. У меня — твидовая юбка. У тебя — нетвидовый пиджак. Под нами — тростниковая соломка — между нами, у нас, под нами, вокруг — ничего общего. И мы здесь оба — чужие. Ты мне нравишься. Между нами — твои тигры. Я слышу их рык сквозь стебли. На сто миллион восьмом этаже. Я хочу сказать тебе слова. Ты мне нравишься. Еще немного. А на тигра ты — не похож. Я собиралась к тебе быстро — мой взрослый, серьезный — осторожнее тигриного, мягче лебединого — поймать твое предложение за хвост. Я передумала. Как в изъеженном фильме. У меня один только паспорт. Как стыдно. И тигров здесь нет, и лебеди не кусают, и татами здесь быть не должно — а уж меня. Тем более. Ты мне нравишься. Я почти. Моя юбка — темно-синяя. Задуманной выдранной шерстью. Тигриной, может быть. Все смотрю в твои глаза. Я срывала-надевала ее для тебя — в торопи. В примерочных, в номере. Юбку. Вшитыми блестяшками. Твой пиджак — серый-серый. Мой серьезный. Ты — асфальт, необузданные прерии, камешек на коленке — на тебе кактусы-щетина. Мой серый степной волчок. Лижущий меня во сне. Утаскивающий меня в свои леса. Какие мы — разные. На сто миллион восьмом этаже. Мы сидим на татами. В самолете, за недолгое время до тебя, за пять твоих сообщений — я подскакивала от снов. Часто мне снишься. Просто я не привыкла — что ты сбываешься, boy. За окном темно, не считая воркующих спиралей тигров в твоих глазах — моя юбка здесь — самая яркая звездочка. Твой пиджак — самый жесткий, галактический, звездолетный — корабль. Как мы не похожи, love. Какие мы — одинаковые. Ты мне нравишься. Я вжимаюсь ладошками в татами, прямо там, оставляю на них отпечатки — прямо там — я касаюсь твоего плеча. Поднятыми вверх уголками своих глаз. Вьюгами опавших на плечи волос. Ты мне нравишься. На сто миллион восьмом этаже. На фоне, по телевизору — журчат иностранные смешки Вилли Вонки, неясных речек — ты не смотришь такое, наверное — но выдержать твой голос в тишине, вот так, там и тут, на татами. Я бы не смогла. Я вижу тигров в твоих глазах. Здесь тигры не водятся, love. Я не знаю — откуда ты. И я забыла. Где мы? Все еще на татами, на невыговоренном этаже — какая вообще разница. Ты мне нравишься. Мой усердный смотритель, мой нахмуривший брови исследователь — я все-равно буду гладить твои ушки. Срывать для тебя блестяшки. Оставлять их на твоих пиджаках. Я потороплюсь для тебя. Ты мне нравишься. Мы сидим на татами. На сто миллион восьмом этаже. Это все-таки важно — ты любишь цифры. Ты мне нравишься. И мне весело. И я — уже почти — встала на коленки. Стряхнула камешки. Согласилась. К тебе, с одним паспортом, и мне все еще — стыдно. И вечер — почему-то желтый. Янтарный. И ты — не похож на тигра. Но у тигра — абсолютно точно. Твои глаза.

text: @monday эксклюзивно для @maisonseasons

tu tambor

Мадлен. Непараллельные прямые, Мадлен. Отчаяние Румынии, беспомощность Германии, изысканность Франции, безвыходность Дании, Мадлен. Каждая Европа — это слишком много тебя. Но вот — не судьба: там, где ты — так мало меня, Мадлен. Встречаю — осень в Париже, заброшенность Сены, горящее Марсово поле. И не понимаю, зачем этот город, если он пуст? И без тебя. И ненавижу — ваши долины, вашей бессмысленности — платаны и кипарисы, Мадлен. Австрийские дюны, испанские джунгли, германские верфи, Мадлен. И мой Амстердам. И твоего Рима — вечное, странно-небесное одиночество, Мадлен. Точка на карте, где нам друг друга не избежать. И ждать осталось недолго — назначен день и час. И букингов, и B&B — заставлены, забиты все даты, чтобы не упустить тебя и не потерять. И вот — непогода, и засуха в мае, и снег в сентябре, и выстрелы, и падение рынков, и снова какие-то невероятные преграды, Мадлен. Я выдержал сто миллионов таких «и вот». И выдержу больше — любые твои «потом» и «нет». Скажи мне, а что ради меня выдержишь ты?

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

Мы наблюдаем вдвоем за мифами. Антисказочная сторона нашего номера — высвечивает нас в окна горам. На нашу кровать покушаются светочи — лунные лапы. За нашими окнами — Альпы. Я о тебе — думаю. Думаю, когда смотрю на тебя. Наблюдаю — за самым классным мифом. Да простят меня. Глазами в твою щеку, губами — пониже. В окне пейзаж — цвета — ничего. Вот как там темно, boy. В окне отражаешься — ты. Если бы я смотрела в окна в присутствии тебя. Глупость — тратить на это время — знаешь? Мы наблюдаем вдвоем за мифами. Я — за тобой. Ты — за. За нашими окнами — Альпы. Я о тебе думаю. Ты продолжаешь бровями рельефы. Сливаешься с далеким снегом. Ты был так же далеко, когда я о тебе подумала — не впервые, зачем врать — но случайно. Небрежно. Смазанными на коленях джинсами. Тогда ты был может — в сорока восьми шагах от меня. Когда ты увидел меня — не впервые, но случайно — сидящей в аэропорту между двух случайных детей, которых родители посадили за просмотр телефонных мультиков — я подумала. Я часто об этом думаю, в общем-то. Что ты — подумал? Я не хотела тебя видеть, не хотела так, не хотела встречать в раздрае, без прически — я, в этот момент, думала — об универе и космической охоте. Орион, олень Кассиопеи, звезда Mizar. Хохотал дятел Вуди. Ты появился — на Плеядах. Что ты подумал обо мне? Было ли окрашено мое лицо — дикостью фантазий бойни мироздания? Выглядела ли я призывно — чтобы ты подошел? Я не знаю. Мои джинсы YSL задрались на щиколотках. По-дурацки. Так что же? Со мной будет интересно — смотреть на мифы? Ты подумал. В самолете ты что-то сделал — и меня пересадили к тебе. High, business, très chic — мои ноги резко потеряли опору узости сиденья впереди меня. Я не знала куда их деть, колола взгляд стюардов джинсовыми коленками — а ты все говорил и улыбался. Милый друг. Было ли это смешной покупкой времени, меня, касания моей головы твоего плеча, моего сна рядышком, меценатское освобождения моего сознания от звезд хотя бы на время — я не знаю. Часто думаю об этом. Между нами ничего не было — но мне нравится думать о том — что ты хотел. Уже тогда. В безлунную встречу. И Альпы тогда еще — не родились. Я не спросила. Вдруг — нет. Мы наблюдаем вдвоем за мифами. Лунные лапы — все ближе. Наш поцелуй — уже миф, потому что мы остановились на семь секунд — и настоящее топчется у нашей кровати. Уже сейчас — когда случайные дети улетели, мультяшные птицы не смеются криком, птицы вообще здесь молчат — они наблюдают за мифом-нами — я снова не причесана, джинсы смущены снятым платьем — и ты уже не в сорока восьми шагах, а тридцати восьми секундах. Альпы движутся на нас. Ничего не видно в окне. В окне — я вижу тебя. Мы наблюдаем вдвоем за мифами. Я о тебе — думаю. Сливаешься с далеким снегом. Мой молочнокожий, мой сладкий берег — тот, кем считают сны и сказки — я часто думаю. Что же ты тогда подумал, love? Прижимаюсь к тебе губами. Куда-то вверх, когда ты очень снизу — боюсь, что закрою глаза — и все исчезнет. И лапы Альп, и низменно высокий — ты, и я — всегда губами-губами-губами. К тебе. Колготки у меня цвета снега. Платье горилось горами. Мы наблюдаем вдвоем за мифами. Отражаемся в горности окон. И брошенное платье горит под твоим взглядом. И завтра — мы будем гулять допоздна — прямо в лунные лапы. Руками обнимаешь меня за талию, режешь свои ладошки о мои лопатки — на нас все смотрят — громадные Альпы. Пять секунд. И я забываю об окнах, лапах и Альпах. Я закрываю глаза. Весело. И в моей голове — вечная космическая охота. И на секунду, через, ровно, пять. Мы с тобой — созвездия. Ты появился — на Плеядах. А я все думаю — о тебе. Что же ты? И всегда — ты.

text: @monday эксклюзивно для @maisonseasons

vacuum

Ири. Самая последняя любовь на земле. Моя вера в тебя не понятна без слов. Без права на надежду. Без знания всех анатомий, стратегий, полиномий, антиномий. Всех геометрий — самых невероятных миров. Быть брошенным в далёком космосе, в бескрайней Балтике, в усталой Польше, посреди бесконечной зимы. Быть на шаг позади тебя, по ту сторону границы, где для тебя — «ни сказать, ни написать». Потому что нет не только интернета, но даже проводов. Все кабели на дне холодного моря — перерезаны, Ири. И ты не ответишь. Ты молчишь. Который день, который год. Читаешь мои слова — и молчишь. Знаешь обо мне — и молчишь. Затаив дыхание и не чувствуя боли. Не верить в судьбу и знать, что даже молчание твоё — моя надежда. Время ускоряет свой ход. Зима проходит мгновенно. Ещё вчера — холодный ноябрь, а сегодня уже — январь. Потом — два шага, и весна. Ты проснёшься. Забудешь о холоде. О страхе. О мискотных кошмарах и обречённых мирах. Проснёшься к жизни и увидишь: где-то там, на севере Польши, в голландско-итальянском хроносе, в архитектуре кошмаров, за колючей проволокой отчаяния — звучит сигнал. Который для тебя…

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

Почему-то — всегда — космос. И Млечный Путь над нами — действительно шов. Я вижу в тебе — его рвение. Я слышу в нем — твой голос. Я надеваю на наше свидание темноту. Как твой дом — космос — boy. Мне всё-время кажется. Почему-то — всегда — космос. Не утомить твой взгляд собой — я надену космический цвет. Тебе навстречу — и к тебе — на. И midnight blue моей майки не заиграется с твоими пальцами моей белой спиной — ведь так все темно. Мирозданчески. Совсем не ночно. Ведь — зима. И ты — волосами — контрастный снегу. Ведь так — все темно. Еще ничего не создано. Не вкушено — ничего не нарушено. Мы — в самом начале. Перешагивая порожек модных заликов, светясь под модными лампами, на модных, модных, как все уродливо — ведь ничего из этого — не твой космос. Как все красиво. Ведь шагая и перешагивая. К тебе. Что за Путь. И почему-то — всегда — космос. К тебе. Я в невесомости — знаешь, я плохо знаю физику, в школе были двойки, точно были — в невесомости столика, официантов — невесомость тянет меня к тебе. Ты тянешься к моим ушкам. Хочу быть точной — к левому. Все в тебе точное. Острое, детальное. И если ты слева — значит Млечный Путь в той же точке. У моего левого ушка. Правое — в гимнастике изгибов твоего локтя — а невесомость — путает уголки-грани. Снежинки влюбляются в тебя сквозь оконную противоположность — расскажи обо всех путях. Я поверю твоей белой коже. Скажи, boy. Это ты держал небо? Я узнала тебя по пальцам на своей мочке. Снежинки летят ими. Их отпечатки — на тучах. Почему-то — всегда — космос. Проникает в мою речь. Говорит тебе ерунду. Сними мне новые снепы, неумело, прямо здесь, ведь ты не умеешь — что за погода — не спрашивай устала ли я. Я же с тобой. И ты — держишь небо. Гладь мое ушко. И я ведь тебя — не молчи. Проси — прошу. Мой космический язык — хочу к тебе ближе. Мой космический язык — только пробует. Я ведь не смотрю на тебя. Я просто — не закрываю глаза. И Луна на тебя не светит — и Солнце в тебе не горит. Ведь не ночно, не денно — космически, маячно, midnight blue, модные лампы — твои глаза — выключенный свет. Нет оттенков. Но я — тебя вижу. Стесняюсь смотреть. Гелиофоры глядят на меня с твоего неба, перед тобой — ведь окно напротив — из детских страхов. И модные лампы не придадут смелости — а ты. А ты — мне нравишься. И звезды в тебе теряют свой цвет. Обретают — твой. Почему-то — всегда — космос. Вижу его в тебе. Твой дикий космос — плавит майки. Путает пальцы. Вспоминает молнии под столом и светом модных ламп. Твой Млечный Путь — целует помазанием языка. Почему-то — всегда — космос. И Млечный Путь над нами — действительно. Изгиб смыкания — твоих губ.

text: @monday эксклюзивно для @maisonseasons

my honey baby

Недокуренная тоска. Нашего тёмного и серого города ночь. И переулки, в которых тьма. Смешные и холодные слова, которые я мог сказать тебе. Переписанных театральных пьес. Заметённых парков, перепутанных осенних листьев. Твоего феминизма, который, как тебе объяснили, в уме у каждой. Бесконечные ссоры. Разговоры о сиськах. Твои нереально-взрослые кавалеры. И поцелуи. И перекуры. И бросившая нас в городе безысходность. И сотня причин, почему не пишу. И купленная на последние деньги родителей твоя взрослая жизнь. И лето не вместе — на разных концах земли. И странные переводы с моего языка — на те языки, которые знаешь только ты. И больше не знает никто. И я начинаю их изучать. Музыка твоего плеера. Закрытые и странные рестораны. Подворотни улиц, по которым я никогда не хожу. И вижу впервые. Ты точно здесь родилась? Твоими глазами я город не узнаю. Последний, невыученный отрывок. Пьесы, полностью переписанный от руки. Отчаяние тебя оставить, но и взять тебя с собой — не могу. Ещё один шаг — и мы будем молчать. Знать друг о друге долгие годы, видеть упущенные возможности, нетронутые обезличенности, несказанные несрочности. И молчать.

#артефактылюбви @loveartifacts
text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

soft deep

Сашенька. Невероятно-касакадная ночь. Упущенная выгода — отпущенного лета метель. В упор не помню — была ли ты зимой или весной, все мои дни из нашей прошлой жизни так похожи друг на друга, Сашенька. Невыносимого города тьма. И моя лотерея — почти слепое попадание в судьбу, которая подарила мне тебя. Моего двора — тоску. Ненужных домов, оставленных арок — безвкусную архитектуру. Неубранных улиц. Охваченных пылью стёкол витрин. Автобусных маршрутов эксплойт. Кто и когда тебя заберёт? Кто предскажет, что вот она — ты, на соседних улицах нашего города, прямо рядом со мной. Кто укажет на тебя? Где и зачем — нам суждено было узнать друг о друге? Встретиться в самой глупой ситуации на этой Земле. В самых странных коридорах. Аудиториях запутанных смыслов. Моих нелюбимых библиотек. Твоей романтики полумесяц, который не ответит — как такая, как ты, вообще возможна в моей жизни, Сашенька? Перечеркнуть всё и забыть. Тебя не было рядом со мной никогда. Никогда! Кроме… того — странного вечера. Среди непонятных людей. В пустыне, где нет никого, кого я знал и любил. Музыка. И я один. В потоке людей. И вот неожиданно — ты. Ты знаешь всё обо мне. И о наших стихах. И о моей невероятной тоске о тебе. И о моих чувствах. Не зная меня — знаешь! Делаешь шаг вперёд. Ближе и ближе. И нет уже никого. И этот мир — перестал быть для меня. И ты — прикасаешься ко мне, Сашенька. Как можно забыть эту ночь? Как можно уснуть? Как можно не знать — что делать после тебя? И для чего теперь жить? И для кого?

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

waves

Мне нравится думать, что это навсегда. Что ты никогда не напишешь и не позвонишь. Не откроешь больше страницы наших стихов. Не прочитаешь мой Maison Seasons. Не скажешь, как всегда: «Привет, давно не общались». Не выпьешь больше ни капли из наших с тобой улиц весны. Не прикоснёшься глазами к моим часам. Не дашь мне любить твой голос. Не дашь мне услышать запах твоих духов. И холодных рук — тёплые воспоминания. И блокноты. И fashion-скетчи. И твои молдавские заклинания. И осень твоих сигарет. И оторванные талоны, мокрого асфальта, запаха роз, обещанного завтра. Загородных дюн. Старых подъездов. Оставленных надежд. Складских стеллажей. Где мне — не так, как тебе. Где мне — тепло и спокойно, потому что я не в тебе, и не на тебе. И не для тебя. Быть оставленным, забытым, заброшенным, отрешённым, недостойным, умалишённым. Быть не тем и не тогда. Быть не из тех и не для тех. Быть не идеальным в твоём перевёрнутом понимании идеальных. Быть для тебя, но не ради тебя! И это «не ради тебя» — моя главная и самая страшная тайна. Мне нравится думать, что это навсегда. Что ты больше никогда не придёшь. И я не жду. Потому что ждать — значит дать тебе шанс. А у этого не может быть шансов.

text: @marudororu эксклюзивно для @maisonseasons

Мы встречаемся с тобой — через — не знаю сколько и когда. Я целую тебя в щечку. И baby blue моего блеска для губ — шершавит тебя холодом. Наверное — точно. Мы встречаемся с тобой — через — не знаю сколько и когда — когда наскальные лошадки Везера уже давно оцеплены закрытыми дверьми от всех туристов — так хрупчает краска. Так сильно — я по тебе скучаю. Хромовые стеночки, шумные залики, бары. Твои разостренные брови. Из города — на нас смотрят волки. У них все время горят глаза — светофорами, фарами. Витринами. И все их вожаки — в твоих — глазах. Мы едим брусничный пирог. Город вокруг отливает акрилом черной кожи матричных сотен — наши лица в зеленом свете. Читаешь вслух мои рассказы. Anti-you. Где ты — весь цвет. Один. Знаешь, какой? Где ты — луна, лошади, колыбельный волк. Baby blue моего блеска для губ. Ты — всегда серый цвет. Всегда тебя — целовать. А целоваться я — пока не умею. Читаешь мне вслух. Как вокруг — громко. Подслушанно, толпично, anti-you — но мы встречаемся с тобой через восемьсот двадцать лет. Где угодно. Наклонись поближе. Ты любишь — мои сказки? Все мои лошадки — проминают зеленые поля. Копытами. Рысью. Все мои пальцы — гладят зеленый свет на твоих ресницах. Только свет, знаешь — и глаза у тебя — совсем не зеленые. Ты для меня — совсем не этот цвет. Мы встречаемся с тобой — через — не знаю сколько и когда. Не знаю когда — за тридцать восемь минут до — я отпарывала монарший Сатурн с вязаной маечки — за него цеплялись пальцы, волосы — а сегодня. Мои пальцы — только в твои волосы. Черные-черные. Жесткие-жесткие. И baby blue моего блеска для губ — превратит их в серый. Официанты — гуси-лебеди вокруг нас — все преграды к тебе — сквозь мои пальцы. Переплетаются ноги под столиком. Кричат за спинами, зовут, зовут — «Garçons!» — я бы тоже кричала тебе. Но ты старше. И мы с тобой — на одном языке — на отпоротом Сатурне, оставшимся в твоих глазах — все говорят твоими формами. И ты — совсем близко. И я бы тебе — мур-лы-ка-ла. Как тупо. И мои лошади — штормически исторгаются паром на весне этого города. Мы встречаемся с тобой — через — не знаю сколько и когда. Сатурн латает собой небо — я прижимаюсь к тебе голыми плечами. Я прочитаю тебе вслух, по памяти «Тысячу Плато» — я порычу тебе в губы эту напыщенную умность. Мы встречаемся с тобой — через восемьсот двадцать лет. Все ошибочно без тебя — никаких тысяч. Никаких плато, которых там — и нет. Я сорвусь пальцем — с твоего — лба. Мы встречаемся с тобой — через — не знаю сколько и когда. Когда Сатурн — уже влюбился в Небо, и родились у них звезды, туманности, и ты — совсем не устал. На твоих волосах — стеклянно-сияющие звезды-поцелуи baby blue моего блеска для губ. Мы встречаемся с тобой — через — не знаю сколько и когда. Когда лошадки Везера соскакивают с баррикад и скал — непослушно и сгоряча. Тогда — то есть сейчас, растрачивая baby blue своего блеска для губ, похолодев от распоротого Сатурна — он нашел меня в твоих черных глазах. Я поцелую тебя — через.

text: @monday эксклюзивно для @maisonseasons