Отчаяние ищет, чем бы показаться, за что себя выдать — хватает, что попадется под руку. Поэтому, когда спрашиваешь отчаявшегося, в чем причина, он как бы всегда соврет или скажет не до конца правду. Отчаяние не из-за того, что ночь сменяет день, или налоги подскочили, или кто-то замучен насмерть: оно этим пользуется, но не исчерпывается — то лишь проявление, течь, и истока никогда не найти, потому отчаяние неуязвимо. Отчаявшийся врет, не зная при этом правды — и не удовлетворяясь собственными ответами. Ближе будет просто неопределенно махнуть рукой. Где болит? Да где-то тут, везде.

Может быть, все это снова о том, что слова — не игра. Слова — это когда отвечаешь головой. Я не шучу: слова — это очень серьезно. К ним надо всерьез, как к живым. Это не значит без радости и смеха — которым место почти всегда найдется. Но если твои называют, например, «изощренной интеллектуальной игрой», это не комплимент, а предупреждение, повод задуматься. Это значит, что доиграешься. Но не будешь «уПоЛзАтЬ бЕз НоГ, дЕрЖаСь За ГоРяЩиЕ сТеНы»: поза в конце будет проще. Удивишься, что все по-настоящему. Все кончится плохо. Ради чего, ради вот этого? Впрочем — кому как, кто как видит или не видит.

Когда торговал карандашами в книжном, прямо на смене узнал, что умер Кит Флинт. Стал бегать и говорить всем коллегам подряд: Кит Флинт повесился, Кит Флинт умер! Но никто понятия не имел, кто это. Какой еще кит?.. А я помнил, как в деревне сосед таскал у своей тетки ключи от старого авенсиса. Поздно вечером мы с кузеном выталкивали его из переулка на дорогу — и только тогда сосед запускал двигатель. Ему было 14 лет, мне 12, кузену 19. Мы включали с кассеты ноу гуд, поизон, чарли, файер стартер и остальное, и ездили по колдобинам, которые знали наизусть. Скользили на мокрых от росы покосах. Ездили на трассу заправиться двумя-тремя литрами, опасаясь ментов, и так далее. И это было гуд, это было чудесно и навсегда ушло. И Кит Флинт знал это.

Летом у Валерия Земских выходил новый сборник: «52 герца». Земских всю жизнь пишет одно и то же стихотворение. Это хорошо. В этом смысле его можно сравнить, например, с Михаилом Ереминым (все или почти все стихи которого — восьмистрочные «абсолютные ямбы, перемежаемые вторым и четвертым пеоном»).

Помню, как прочитал «Апофеоз беспочвенности» Шестова — и не нашел там беспочвенности. Здесь же, как и всегда, другое дело. «Кроме междометий / Никаких слов / Никаких ответов / Не задать ни одного вопроса / Так не может быть / Да не может / Но только так и есть». Внутри стихотворений Земских нельзя сделать и шага. Каждое — Рубикон, который не то что невозможно перейти, в нем невозможно даже утонуть. Это очень интересное чувство. Оно не пугает, но завораживает. «Вечности больше нет / <…> / В мимолетном нынче не протолкнуться / Но и на месте не устоять / Ибо нет места / В зеркало спрятаться / Заглянул / А там пусто». Я бы назвал это «Безоговорочным Релятивизмом Земских», но не люблю размытых слов (трюк с моей стороны).

«По тебе дребезжат бубенцы / На бутафорской кляче». Когда несколько лет назад я впервые прочитал что-то у Земских, мне это сразу напомнило стихи Стивена Крейна — не в смысле формы и тому подобного, а в смысле тона, взгляда и характера (ср., напр., «XVII» из сборника Крейна «Черные всадники» (1895 г.) и «XXV» из сборника Земских «Но где там» (2020 г.)). Та же невозможность всего. Однако Крейн — ревностный христианин, а значит, выход для него есть всегда. У Земских же выход совершенно спокойно не предполагается как таковой. Может, поэтому его стихи в конечном счете не вызывают тяжелого чувства — они спокойны, легки, но не легковесны: недоумение не предполагается, выход не предполагается, и многое другое тоже — все невозможно, но все откуда-то есть. И не спрятаться: «Поднял из пыли листок / А на нем / Нарисована смерть» (стихи легки, листок тоже легок). В отличие от Крейна, Земских доходит почти до конца, проходит дальше (при том, что, как я сказал, невозможно сделать и шага) — и без костылей. Манера Земских естественна, неброска, нелитературна. Кроме того: хотя его стихи и кратки, они не отдают проповедью, не обязывают — чего редко кому удается добиться. (Еще одна присущая трудность: чем стихотворение короче, тем больше оно стихотворение — тем громче кричит об этом (моностих в этом смысле — венец). Но Земских каким-то образом ускользнул и здесь). У Крейна же остается некоторая притчевая помпезность, костыли чрезмерной религиозности — подмога и подтанцовка. Впрочем, не стоит забывать, когда и где это написано.

«Меня не проведешь / Что смысл / Не вижу смысла в нем». Все вышесказанное — лишь аналогии, по природе своей совершенно условные. Повод, способ подчеркнуть, что нужно. «Неоднозначно всё / Не разобрать кто и что / Не волнуйся убьют и тебя».

Среди невыносимых и неизбывных «изменений» отрадно знать, что есть такие как Земских — пишущие одно и то же (и там и там, в этой и той постоянной новизне есть огромная разница, которую я не могу до конца уловить — в чем она: почему явления с одинаковой природой не имеют между собой, в конечном счете, ничего общего). Пока не перестанут.

«Немного жалко что нас забыли / Да есть такое / Но и не помнили / И то правда».

«За соседним столом разговор веселее / Хорошо что не слышу о чем».

[Отдельное достоинство сборника — отсутствие предисловий и послесловий (их не четыре, не два, не одно, их нет совсем!): теперь подобное воспринимается как чудо и благодать].

Если границы языка определяют границы мира, то моего словарного запаса хватит на периметр санузла.

Сменщик завыл от страха.

Десять стихотворений разных лет. Большинство из них я здесь не выкладывал.

Более пятничной подборки нельзя представить… Читайте по порядку и не торопясь, и все будет хорошо.

По случаю вспомнилось, что когда-то написал о родственности стихов Шаламова и Поплавского. Читайте, не пожалеете — где вы еще увидите в одном предложении эти фамилии? И никакого академизма, я не журнал НЛО: просто открывал пиво и тратил на слова холодные первые дни 2024 года. В конце даже сочинил анекдот на тему. И, самое удивительное, я только недавно понял, что между Шаламовым и Поплавским — одно рукопожатие: загадочная ручка Натальи Столяровой. С Поплавским Столярова спала, а Шаламову привозила из Парижа свежеопубликованные «Колымские рассказы» (на публикацию которых согласия никто не давал). Ебена мать, сама жызнь поддакивает — что я прав! Цирк!

Вас ждут шероховатые жемчужины мысли:

Не то чтобы Поплавский или тем более Шаламов не смотрели вниз во время своего забега с не ими выбранного края обрыва и не видели пропасти (видели еще как): даже так, в их обстоятельствах, воображенная ими земля была тверже реальной. А стихи — она и есть: твоя воображенная земля, в которую иногда еще верят другие.

Да-да…

https://telegra.ph/Po-gorodu-idet-sneg-fr-04-04

Шаламов писал: «Я когда-то брал карандаш и вычеркивал из рассказов Бабеля все его красоты, все эти пожары, похожие на воскресение, и смотрел, что же останется. От Бабеля оставалось не много, а от Ларисы Рейснер и совсем ничего не оставалось».

Эко-литература: продукты вторичной переработки (в основном пластмасс): «Пожары» (не только у Бабеля) включают в себя и бесконечные цитаты, реминисценции, аллюзии, пастиши, оммажи и подобное. Часто кроме них ничего нет — показатель бессилия: я ничего не могу сделать сам — и легко сдаюсь этому. Точно отдать кому-то свою женщину и остаться наблюдать. Эдакий творческий куколдизм. Или абулия, болезнь воли. Неужели и впрямь самим слабо? Но ведь, кажется, в этом и смысл? Зачем делать из читателей вуайеристов вторичности?

Сказать нечего, но очень хочется. Некоторые пытаются оправдаться: то есть заводят речь о методе. Кому-то лень и это. Что честнее — не знаю. Какая разница?

Повальный центон — и тот криворукий, потому что несмешной, тогда как предполагается обратное. Иногда автор с разной степенью старательности скрывает, откуда наворовал, но все равно мечтает быть пойманным. Чтобы оценили как много читает, как «глубоко погружен в контекст». Да только многие даже не поймут, что их развели. И снова: какая разница? А, ну, наверное, никакой…

Можно ведь даже не утруждаться цитированием, сократить и это усилие: просто перечислять фамилии, которые сделали все за тебя, к которым подмазываешься. Где-то было у Лимонова про мужика, который «исправлял» стихи Лермонтова и считал их затем своими. Многие так делают. Садись, пять. Я знаю человека, мечтающего о редакторе, который будет делать за него столько, сколько возможно. Это вещи одного порядка. Зачем тогда всё?

Что до читателей подобного: может, по той же причине любят хрестоматии, собрания цитат, хайлайты, пересказы, краткие изложения, эКсПлЕйНеРы или скорость 2х. Обученные письму и чтению орды желудков под нейролептиками. Лень, глухота, поверхностность, дешевый серотонин: о, вот это я знаю! и вот это! какие мы оба гении!

Вот что такое «читательская радость от опознания цитаты». А хочется радоваться от опознания того, чему никто имени не знает.

Сегодня понял, что не умею я глаголом разжигать сердца людей.
Но могу тушить их по-пионерски.

Тоже талант.

В Петербурге 9 апреля праздник жизни по поводу издания, где есть и мои стишки и проза