целиком

Дали вот грамоту, теперь я заслуженный Брежнев (соответствует как минимум дикция). Руковожу периодом застоя…

Любченко — это знак качества. Если что-то публикую — то всегда как в последний раз и отвечая головой. Я не шучу. Только пот и кровь: вы даже не представляете, сколько крови. Ни один институт столько не видел… Покупайте журнал, когда появится в продаже, черт побери!

В конце февраля многомесячное напряжение борьбы с отчаянием привело к тому, что стало казаться, будто давит воздух, который вдруг становится шумным и пескоструйным. Хотелось одновременно бежать, и забиться в угол и выть, дрыгая ногами. Жена обнаружила меня на кухне: вода была включена и шипела, я готовился мыть посуду и стоял, опершись о столешницу — громко пыхтел, кряхтел и шептал что-то под нос. Затем наступила такая ярость, что потемнело в глазах и все закружилось. Я свалился на стул, и будто что-то лопнуло в голове, какой-то маленький пузырь. Пук — и все кончилось. Удивительно. Вот так свистопляска. Подобное случилось со мной впервые, и с тех пор я стал каким-то спокойным, появилась некая легкость в теле и уме. Даже казалось, больше никогда ничего не напишу (и так оно и было две-три недели — не писал), но это не волновало, настолько было спокойно. Отчаяние куда-то делось, и многое другое. Осталось просто ощущение на заднем плане, что кончилось все, кроме того, чему пора бы уже кончиться. И если чего-то ждать — из этого вероятно лишь то, что связано со смертью, растянутой в унизительную мороку. (Ах эти трели чужих дудок, ожидающих пляски: суп «Угадай мелодию» на завтрак, обед и ужин). Все рассы́палось, распылилось. Только стол: поиграться иногда словами в ожидании смертей и смерти. Серая пустошь и пыль, полупустыня, но даже негде приткнуться. ВрЕмЯ — это промежутки между горем и горем, в которые пыхтишь и шепчешь у раковины. Но потом понимаешь, что это был лишь день — когда наступает ночь. Она тоже окажется днем, и затем снова наступит ночь. А затем это повторится. И снова. Мотаешь головой в негодовании. Похоже, подобное не теряет остроты, даже становясь будничным. Как жизнь умеет унижать, всегда находит способ и причину еще понасмехаться, поиздеваться, и в конце — с хохотом и издевкой размазывает окончательно. Можно и в будущем времени — размажет, уничтожит. Высмеет и обхаркает даже намек на достоинство или утешение. Только негодование и скорбь. И бешенство отчаяния, непринятия. Невозможности смириться как невозможно свыкнуться с болью — от нее можно только потерять сознание. Но сколь мало по-настоящему отчаявшихся людей. Людей в по-настоящему отчаянном положении, по-настоящему безнадежном. Несмотря на многое, я далеко не в таком, даже смешно говорить. Не замечать этого — скотство. Поэтому говорю себе: приободрись, отстоим эту обедню и разбредемся до следующей. Поэтому отмечаю с благодарностью каждое мгновение передышки, отдохновения, когда оно бывает — даже плотью. Словно снимается спазм: накатывает мягкая, ласковая волна, и все отступает. Отступает волна, и все накатывает вновь. Но ни одно такое не проходит незамеченным. Это заслуживает благодарности. Об этом, как о смене дня и ночи, стоит не забывать. И что сам, как писал Аввакум, «кал и гной есьм, окаянной — прямое говно!» — и далее по тексту. (Не в этом ли первопричина?) Но если все время помнить, не забываться — не выдержишь, тронешься. Может, в этом и есть спасение. Впрочем, лица в ПНИ говорят не в пользу. Я́ же в последнее время, перед тем как поспать, довольно часто говорю: неплохо, что еще пожил, повезло. Это странно. Почему так? Главное ничего не вспоминать, кроме крохотных вещей, что не дают погаснуть. Вот по утрам — хуже всего. Пригнувшись, прислушиваешься, всматриваешься в новый день. Доверие утрачено. Не высовываться. Тем не менее, все чаще бывает весело. Но, как говорила прабабушка: много посмеешься, много поплачешь. Так и есть. А больше поплачешь, меньше пописаешь. Это истинно тоже.

В саду между домами, устроенном соседкой, период цветения. (Потому что огонь должен жечь, вода — течь, цветы — цвести). И теперь сограждане, от мала до велика, обоих полов и любых оттенков, пытаются сОбИрАтЬ бУкЕтЫ. (А уроды, судя по всему, должны уродовать, сосальщики — сосать). Застигнув подобных чертей и прошмандовок, ору с балкона, обращая в бегство. Пиздец. Прошу запомнить меня неандертальцем в трусах, вопящим с четвертого этажа во имя прекрасного. (Все мы знаем, что случилось с неандертальцами: их съели сапиенсы).

Снова взялся изучать ставки на спорт. Зуд грезы о том, чтобы выпасть из системы — хуже, чем при кандидозе. Знаю, что с моими наклонностями туда лучше не лезть. И что выпаду из системы разве как это делают бомжи и лишенные дееспособности шизоиды (однажды сказал прижавшему агитатору, что недееспособен, и был с богом отпущен) — выпаду, как выпадают зубы или из автобуса на ходу, как выпадают из окна. И все равно вспоминаю арифметику, смотрю видео, читаю статьи. Даже тетрадку специальную завел: пытаюсь разработать систему. Все выглядит несложно, и даже есть воображаемые выигрыши. Но еще где-то есть не воображаемая яма, куда я обязательно сослепу упаду, яма, из которой не выбираются. Интернет махом подсунул новость: лудоман убил жену, троих детей, собаку и себя из-за многомиллионных долгов. Ну и лох — я другой породы. Два месяца назад у меня сыграла дерзкая воображаемая ставка на андердога Стрикленда. Чимаев проиграл решением судей, я выиграл: громкий апсет и не слишком интересный, но приятный коэффициент 7.1. Еще лучше я воображаемо наварился на небезызвестной ничье Испании и Кабо-Верде (коэффициент 11.7), в которую мало кто верил (а еще меньше — в победу Кабо-Верде (30.0) и в нулевую ничью, оценивавшуюся в чудесные 60.0) (но я парень нежадный, не расстроился). В итоге смелость и решительность позволили мне свозить жену в воображаемый отпуск. Вот это я называю финансовой грамотностью и техничными инвестициями. Я веду дела дерзко. Удача рано или поздно будет поймана. Я не создан для работы — работать должны деньги. Успех неизбежен. Проиграют все, кроме меня. Ты лучший, ты лучший, ты лучший…

Загадочные обстоятельства в городе Санкт-Петербург

ВЕЧЕР ЖУРНАЛА НА КОЛЕНКЕ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

26 июля в 18:00 в библиотеке Ленина пройдет вечер журнала на коленке по случаю выхода 17 номера, изданного исключительно на бумаге.

Выступающие: Альбина Сексова, Максим Плакин, Андрей Любченко, Максим Кашеваров, Иван Апасов, Дмитрий Григорьев и другие. Также прозвучит выступление малого джазового оркестра под руководством Вадима Лапшина.

Санкт-Петербург
Библиотека Ленина
(ул. Воскова, 2)
26 июля, 18:00
вход свободный по регистрации