Ну как — есть что сказать о книжке? Уже полгода прошло. Но если сложу все отклики в пакет, его унесет дуновением ноздрей мухи. Что за потеха!

Хотелось написать что-то предельно светлое, не впадая при этом в восторженное слабоумие: в том смысле, чтобы свет пробивался и сквозь веки — но без миражей. Просто ровный яркий свет, и все навсегда замерло в нем, как на равнине или ладони.

Мы с братом ждали в каком-то коридоре, и на экране телевизора под потолком мерцал огонь в камине — по кругу, немо. У видеозаписи были миллионы просмотров. Пару из них накрутил я, сказал брат. На одной из работ ему нужно было включать каждое утро этот самый цифровой беззвучный повторяющийся огонь.

И я подумал, что все это и есть усугубляющееся положение большинства людей, наш образ жизни: ожидание, коридор и зацикленное как бы пламя — как бы предел утешения. Но сам я греюсь у другого. Я ищу его, например, в чьих-то словах — в строку, в столбик. Вместо этого меня почти всегда встречает то же самое цифровое ничто. Слова евнухов духа. Рожденные убеждением, что написанное должно быть как если «посмотреть на красивую картинку». Я считаю иначе. Мне хочется рассылать таким авторам по почте уфимские спички.

Но когда бываю на могилах Кривулина или Егунова, или Кузмина, или других — тоже оставляю коробок (мусорю). Мне ясен их нынешний холод.

Декабрьская телега

«Как известно, единственная боль, которую можно терпеть, это боль чужая. Мы и терпим — читая, что-то там трактуя. Больдт пишет, лист тяжелеет, проваливается. Воронка растет (мы озираемся в ней). А ведь все начиналось — нет, не с точки — со звездочки-астериски — упавшей?.. С чего-то другого?.. С чего-то еще, у каждого — своего?.. Что еще делать? мы трактуем и рассуждаем, выносим оценки и встраиваем в иерархию (та‌к работает «социально организованная действительность»), — пока животное выговаривает по слогам:

Лео, когда-нибудь / всё это закончится // и не нужно будет вздрагивать // ночной дождь / прекратится // а утром / я буду спать // а ты // прыгать / с ветки / на ветку // и петь // (мне так нравится / твое пение)» - Андрей Любченко о книге: Больдт, Женя. Животное.

«Животное учится говорить» на нашем сайте: https://na-kolenke-zin.ru/?p=2348

Год назад опубликовал «детские стихотворения». Они удивительно хороши: тихой сапой взмыл на редкую высоту — против солнца, чтобы никто не видел. Выпью за них сегодня — и за себя любимого. За судьбу и дар сей.

Ну и вот эту тоже можно вспомнить, раз такое дело. Эта вообще моя любимая

Не говоря об этом — о да.

Ну и об этом, об окольном, стоит упомянуть, почему нет

Шапки долой, господа, перед вами гений

А вообще было бы неплохо упомянуть почивший журнал «Таволга». Эти бедолаги — первые, кто согласился опубликовать мои стихи (если это важно) (стихи перестарка) (я написал им ебанутое письмо). Это было в 2023 и принесло пятнадцатиминутную радость, что ценю по сей день (благодарность муравья). К тому времени я писал «всерьез» уже одиннадцать лет (а на самом деле — дольше) (это правильно, что так вышло, хотя и случайность) (кому какое дело? и не рекорд, и какая разница). Но упомянуть не выйдет: сайт журнала накрылся медным тазом. Когда я последний раз заходил туда, адрес был занят сервисом аренды проституток в Дубаях (так правильно склоняется?). У судьбы отличное чувство юмора.

Все, я закончил

Любовь высыхает быстрее, чем сперма, — замечал Генри Чарльз Буковски-младший. Не только она. На человеческую планету словно направлен фен какой-нибудь идиотки или идиота. Она как пересохшие губы сетевого крикуна о правде и добре. Все высыхает — почти мгновенно. Чтобы ты ни делал — и чем это утробнее, истошнее, сердечнее, тем быстрее исчезнет. Жалкий жар тут же превратит в пыль, сухой направленный поток унесет. Глобальное потепление, ага.

Но уход в отказ — не более, чем реставрация ванн, штопка носков. Гарантия три года от сквозной ржавчины — возможный предел упований. Ничего, купим новое, смахнем большим пальцем далее — на следующее. И в этом нет ничего общего с исчезновением, которое суть вещей. Так восхищает, насколько всем на все наплевать.

Отчаяние ищет, чем бы показаться, за что себя выдать — хватает, что попадется под руку. Поэтому, когда спрашиваешь отчаявшегося, в чем причина, он как бы всегда соврет или скажет не до конца правду. Отчаяние не из-за того, что ночь сменяет день, или налоги подскочили, или кто-то замучен насмерть: оно этим пользуется, но не исчерпывается — то лишь проявление, течь, и истока никогда не найти, потому отчаяние неуязвимо. Отчаявшийся врет, не зная при этом правды — и не удовлетворяясь собственными ответами. Ближе будет просто неопределенно махнуть рукой. Где болит? Да где-то тут, везде.

Может быть, все это снова о том, что слова — не игра. Слова — это когда отвечаешь головой. Я не шучу: слова — это очень серьезно. К ним надо всерьез, как к живым. Это не значит без радости и смеха — которым место почти всегда найдется. Но если твои называют, например, «изощренной интеллектуальной игрой», это не комплимент, а предупреждение, повод задуматься. Это значит, что доиграешься. Но не будешь «уПоЛзАтЬ бЕз НоГ, дЕрЖаСь За ГоРяЩиЕ сТеНы»: поза в конце будет проще. Удивишься, что все по-настоящему. Все кончится плохо. Ради чего, ради вот этого? Впрочем — кому как, кто как видит или не видит.