С детства жгу спички. Беру одну. Чиркаю легким быстрым движением. Спичка с шипением вспыхивает и горит. Пахнет серой. Я держу спичку параллельно земле. Огонь медленно меняет ее. Спичка чернеет, иссыхает. Слегка дымит. Пламя сужается вверх. Иногда — к земле: вниз, или вбок. Почему — я не знаю.

Полспички спустя я берусь за другой конец и даю догореть полностью. Последний дым рассеивается. Пахнет гарью. Было — и нет, легко, тихо. Горелая спичка оставляет следы на пальцах, если растереть ее. Черная пыль, прах. Все это успокаивает меня. Я беру следующую.

Спички — это волшебство. Почти искры камней. Их пламя живое — пламя, съедающее кусочек дерева. Такого чувства нет, когда используешь зажигалку. Зажигалка слишком сложна, пусть в ней и кровь динозавров. Зажигалка просто перестает работать. В спичке — начало и конец.

Огонь зажигалки сжигает, но это — мертвый огонь (зажигалку можно разве что разобрать, вытащить кремень, раскалить его на растянутой пружине и ударить о землю: вспыхнут красивые искры). Спички живые, как огонь — живой. Спички могут отсыреть. Спичку можно зажечь о кирпич, о стекло. Спичкой можно без усилий прикурить на ветру. Что-нибудь написать на стене. Почистить под ногтями и между зубов. Спичкой можно перебить вонь. Можно спокойно отдать коробок нуждающемуся, даже если ты скуп. Спички из числа вещей, в которых есть тепло. Из тех, что как завернутый в бумагу хлеб.

Спички — это волшебство. И то, как они, меняясь, сгорают — чудо. В детстве мы крошили серу на плоский булыжник и ударяли по нему другим. Раздавался хлопок. Пахло серой и камнем. Но это уже совершенно не то.

Вокруг холод. В спичках есть тепло — как в некоторых словах.

Пью пиво среди кретинов. А вы?

Кажется, будто ни для чего нет места, а что дано — изношено. Одни и те же покатые ступени, заваленные просителями или безразличными прохлаждающимися — и ты среди них. Перешагиваешь тела и матрацы на площадках между пролетами. И тебя так же.

Столько лет видишь этот блин жвачки. Он неясного цвета, плосок — тоньше листа. Наощупь не отличается от ступени. Это уже даже не жвачка — как трупы на вершинах гор. Кто-то наступает на руку. Ярость несется огнем из груди в самую макушку, но не кричишь.

Ну как — есть что сказать о книжке? Уже полгода прошло. Но если сложу все отклики в пакет, его унесет дуновением ноздрей мухи. Что за потеха!

Хотелось написать что-то предельно светлое, не впадая при этом в восторженное слабоумие: в том смысле, чтобы свет пробивался и сквозь веки — но без миражей. Просто ровный яркий свет, и все навсегда замерло в нем, как на равнине или ладони.

Мы с братом ждали в каком-то коридоре, и на экране телевизора под потолком мерцал огонь в камине — по кругу, немо. У видеозаписи были миллионы просмотров. Пару из них накрутил я, сказал брат. На одной из работ ему нужно было включать каждое утро этот самый цифровой беззвучный повторяющийся огонь.

И я подумал, что все это и есть усугубляющееся положение большинства людей, наш образ жизни: ожидание, коридор и зацикленное как бы пламя — как бы предел утешения. Но сам я греюсь у другого. Я ищу его, например, в чьих-то словах — в строку, в столбик. Вместо этого меня почти всегда встречает то же самое цифровое ничто. Слова евнухов духа. Рожденные убеждением, что написанное должно быть как если «посмотреть на красивую картинку». Я считаю иначе. Мне хочется рассылать таким авторам по почте уфимские спички.

Но когда бываю на могилах Кривулина или Егунова, или Кузмина, или других — тоже оставляю коробок (мусорю). Мне ясен их нынешний холод.

Декабрьская телега

«Как известно, единственная боль, которую можно терпеть, это боль чужая. Мы и терпим — читая, что-то там трактуя. Больдт пишет, лист тяжелеет, проваливается. Воронка растет (мы озираемся в ней). А ведь все начиналось — нет, не с точки — со звездочки-астериски — упавшей?.. С чего-то другого?.. С чего-то еще, у каждого — своего?.. Что еще делать? мы трактуем и рассуждаем, выносим оценки и встраиваем в иерархию (та‌к работает «социально организованная действительность»), — пока животное выговаривает по слогам:

Лео, когда-нибудь / всё это закончится // и не нужно будет вздрагивать // ночной дождь / прекратится // а утром / я буду спать // а ты // прыгать / с ветки / на ветку // и петь // (мне так нравится / твое пение)» - Андрей Любченко о книге: Больдт, Женя. Животное.

«Животное учится говорить» на нашем сайте: https://na-kolenke-zin.ru/?p=2348

Год назад опубликовал «детские стихотворения». Они удивительно хороши: тихой сапой взмыл на редкую высоту — против солнца, чтобы никто не видел. Выпью за них сегодня — и за себя любимого. За судьбу и дар сей.

Ну и вот эту тоже можно вспомнить, раз такое дело. Эта вообще моя любимая

Не говоря об этом — о да.

Ну и об этом, об окольном, стоит упомянуть, почему нет

Шапки долой, господа, перед вами гений

А вообще было бы неплохо упомянуть почивший журнал «Таволга». Эти бедолаги — первые, кто согласился опубликовать мои стихи (если это важно) (стихи перестарка) (я написал им ебанутое письмо). Это было в 2023 и принесло пятнадцатиминутную радость, что ценю по сей день (благодарность муравья). К тому времени я писал «всерьез» уже одиннадцать лет (а на самом деле — дольше) (это правильно, что так вышло, хотя и случайность) (кому какое дело? и не рекорд, и какая разница). Но упомянуть не выйдет: сайт журнала накрылся медным тазом. Когда я последний раз заходил туда, адрес был занят сервисом аренды проституток в Дубаях (так правильно склоняется?). У судьбы отличное чувство юмора.

Все, я закончил

Любовь высыхает быстрее, чем сперма, — замечал Генри Чарльз Буковски-младший. Не только она. На человеческую планету словно направлен фен какой-нибудь идиотки или идиота. Она как пересохшие губы сетевого крикуна о правде и добре. Все высыхает — почти мгновенно. Чтобы ты ни делал — и чем это утробнее, истошнее, сердечнее, тем быстрее исчезнет. Жалкий жар тут же превратит в пыль, сухой направленный поток унесет. Глобальное потепление, ага.

Но уход в отказ — не более, чем реставрация ванн, штопка носков. Гарантия три года от сквозной ржавчины — возможный предел упований. Ничего, купим новое, смахнем большим пальцем далее — на следующее. И в этом нет ничего общего с исчезновением, которое суть вещей. Так восхищает, насколько всем на все наплевать.