Турка висит над столом. Это удивляет меня. Это я ее туда повесил. Подтверждение моего наличия. Это странно. Как другие вещи: какая-нибудь коряга или ржавый остов холодильника далеко в лесу, у ручья. Они лежат там, я могу к ним вернуться. А еще — я о них помню. Они есть там, когда меня там нет. Они есть, хотя их уже может не быть. Там бегают муравьи. Точно так же возвращаюсь, например, к чужим могилам — в уме или нет. Они и в ночи, и под снегом, и иначе — как бы открыты, в смысле не защищены. Но будто неуязвимы. Это удивительно, что все это есть. Это странно. Я не могу этого понять.
Но я понимаю старого Канта. Как он спрашивал о своих сочинениях: это я написал? неужели это написал я? Это может быть более важным — э́то его чувство — чем все им написанное.
Но я понимаю старого Канта. Как он спрашивал о своих сочинениях: это я написал? неужели это написал я? Это может быть более важным — э́то его чувство — чем все им написанное.
Узнал, что умер Бела Тарр. Ничего неожиданного, но все равно грустно. Про свою «Лошадь» Тарр, вроде как, говорил, что это иллюстрация, как он себя чувствует большую часть времени. Это забавно, потому что «Лошадь» иллюстрирует и то, как большую часть времени чувствую себя я…
Меня очень впечатлили его «Проклятье», «Гармонии» и «Человек». Ну и «Лошадь», конечно, хотя слово «впечатлить» здесь не слишком подходит. Хорошо, что Тарр был — и отмучился.
Меня очень впечатлили его «Проклятье», «Гармонии» и «Человек». Ну и «Лошадь», конечно, хотя слово «впечатлить» здесь не слишком подходит. Хорошо, что Тарр был — и отмучился.
Опыт прослушивания сонат Бетховена сообщает: Людвиг был не прочь с угрюмым видом опустошить в пивной три-четыре кружки и начать размахивать кулаками, кидаться бильярдным инвентарем.
Своим органным творчеством Бах говорит нам: 15 из 20 детей я зачал в кладовой среди пыли и крыс.
Бросается в глаза, что Пахельбель ненавидел клавесины, часто поскальзывался, а также испытывал непреодолимую тягу вставлять иглы себе под ногти.
Факт: свое Утро Григ написал, страдая вторичным энурезом и паралитическим слабоумием.
Кроме того, Скрябин, видя червей после дождя, всегда плакал.
Судя по всему, Барток не мог запомнить ПДД и, возможно, сквернословил в общественных местах.
Структура произведений Римского-Корсакова свидетельствует, что композитора тянуло в женские уборные.
В то время как Лист никогда не возвращал долгов.
Сати предпочитал оставаться в пальто.
Стравинский икал.
Диссонансы? Шопен без конца боксировал с Живным (тот отбивался линейкой) и с Эльснером (пьяный дебош).
Сыроватость? Екатерина Сергеевна Бородина делала всё, чтобы её мужа никогда не существовало.
Кстати, Аренский воровал идеи у самого себя.
Своим органным творчеством Бах говорит нам: 15 из 20 детей я зачал в кладовой среди пыли и крыс.
Бросается в глаза, что Пахельбель ненавидел клавесины, часто поскальзывался, а также испытывал непреодолимую тягу вставлять иглы себе под ногти.
Факт: свое Утро Григ написал, страдая вторичным энурезом и паралитическим слабоумием.
Кроме того, Скрябин, видя червей после дождя, всегда плакал.
Судя по всему, Барток не мог запомнить ПДД и, возможно, сквернословил в общественных местах.
Структура произведений Римского-Корсакова свидетельствует, что композитора тянуло в женские уборные.
В то время как Лист никогда не возвращал долгов.
Сати предпочитал оставаться в пальто.
Стравинский икал.
Диссонансы? Шопен без конца боксировал с Живным (тот отбивался линейкой) и с Эльснером (пьяный дебош).
Сыроватость? Екатерина Сергеевна Бородина делала всё, чтобы её мужа никогда не существовало.
Кстати, Аренский воровал идеи у самого себя.
С детства жгу спички. Беру одну. Чиркаю легким быстрым движением. Спичка с шипением вспыхивает и горит. Пахнет серой. Я держу спичку параллельно земле. Огонь медленно меняет ее. Спичка чернеет, иссыхает. Слегка дымит. Пламя сужается вверх. Иногда — к земле: вниз, или вбок. Почему — я не знаю.
Полспички спустя я берусь за другой конец и даю догореть полностью. Последний дым рассеивается. Пахнет гарью. Было — и нет, легко, тихо. Горелая спичка оставляет следы на пальцах, если растереть ее. Черная пыль, прах. Все это успокаивает меня. Я беру следующую.
Спички — это волшебство. Почти искры камней. Их пламя живое — пламя, съедающее кусочек дерева. Такого чувства нет, когда используешь зажигалку. Зажигалка слишком сложна, пусть в ней и кровь динозавров. Зажигалка просто перестает работать. В спичке — начало и конец.
Огонь зажигалки сжигает, но это — мертвый огонь (зажигалку можно разве что разобрать, вытащить кремень, раскалить его на растянутой пружине и ударить о землю: вспыхнут красивые искры). Спички живые, как огонь — живой. Спички могут отсыреть. Спичку можно зажечь о кирпич, о стекло. Спичкой можно без усилий прикурить на ветру. Что-нибудь написать на стене. Почистить под ногтями и между зубов. Спичкой можно перебить вонь. Можно спокойно отдать коробок нуждающемуся, даже если ты скуп. Спички из числа вещей, в которых есть тепло. Из тех, что как завернутый в бумагу хлеб.
Спички — это волшебство. И то, как они, меняясь, сгорают — чудо. В детстве мы крошили серу на плоский булыжник и ударяли по нему другим. Раздавался хлопок. Пахло серой и камнем. Но это уже совершенно не то.
Вокруг холод. В спичках есть тепло — как в некоторых словах.
Полспички спустя я берусь за другой конец и даю догореть полностью. Последний дым рассеивается. Пахнет гарью. Было — и нет, легко, тихо. Горелая спичка оставляет следы на пальцах, если растереть ее. Черная пыль, прах. Все это успокаивает меня. Я беру следующую.
Спички — это волшебство. Почти искры камней. Их пламя живое — пламя, съедающее кусочек дерева. Такого чувства нет, когда используешь зажигалку. Зажигалка слишком сложна, пусть в ней и кровь динозавров. Зажигалка просто перестает работать. В спичке — начало и конец.
Огонь зажигалки сжигает, но это — мертвый огонь (зажигалку можно разве что разобрать, вытащить кремень, раскалить его на растянутой пружине и ударить о землю: вспыхнут красивые искры). Спички живые, как огонь — живой. Спички могут отсыреть. Спичку можно зажечь о кирпич, о стекло. Спичкой можно без усилий прикурить на ветру. Что-нибудь написать на стене. Почистить под ногтями и между зубов. Спичкой можно перебить вонь. Можно спокойно отдать коробок нуждающемуся, даже если ты скуп. Спички из числа вещей, в которых есть тепло. Из тех, что как завернутый в бумагу хлеб.
Спички — это волшебство. И то, как они, меняясь, сгорают — чудо. В детстве мы крошили серу на плоский булыжник и ударяли по нему другим. Раздавался хлопок. Пахло серой и камнем. Но это уже совершенно не то.
Вокруг холод. В спичках есть тепло — как в некоторых словах.
Кажется, будто ни для чего нет места, а что дано — изношено. Одни и те же покатые ступени, заваленные просителями или безразличными прохлаждающимися — и ты среди них. Перешагиваешь тела и матрацы на площадках между пролетами. И тебя так же.
Столько лет видишь этот блин жвачки. Он неясного цвета, плосок — тоньше листа. Наощупь не отличается от ступени. Это уже даже не жвачка — как трупы на вершинах гор. Кто-то наступает на руку. Ярость несется огнем из груди в самую макушку, но не кричишь.
Столько лет видишь этот блин жвачки. Он неясного цвета, плосок — тоньше листа. Наощупь не отличается от ступени. Это уже даже не жвачка — как трупы на вершинах гор. Кто-то наступает на руку. Ярость несется огнем из груди в самую макушку, но не кричишь.
Ну как — есть что сказать о книжке? Уже полгода прошло. Но если сложу все отклики в пакет, его унесет дуновением ноздрей мухи. Что за потеха!
Хотелось написать что-то предельно светлое, не впадая при этом в восторженное слабоумие: в том смысле, чтобы свет пробивался и сквозь веки — но без миражей. Просто ровный яркий свет, и все навсегда замерло в нем, как на равнине или ладони.
Хотелось написать что-то предельно светлое, не впадая при этом в восторженное слабоумие: в том смысле, чтобы свет пробивался и сквозь веки — но без миражей. Просто ровный яркий свет, и все навсегда замерло в нем, как на равнине или ладони.
Telegram
андрей любченко под водой
Новая книга: «Как перестать задыхаться, когда она скроется за холмом» (2025).
Это именно книга, не сборник. С апреля по апрель: 58 стихотворений о забытье и забвении. О том, что стрела не полетит назад и не замрет. И не попадет в цель. Цели нет — стрела…
Это именно книга, не сборник. С апреля по апрель: 58 стихотворений о забытье и забвении. О том, что стрела не полетит назад и не замрет. И не попадет в цель. Цели нет — стрела…
Мы с братом ждали в каком-то коридоре, и на экране телевизора под потолком мерцал огонь в камине — по кругу, немо. У видеозаписи были миллионы просмотров. Пару из них накрутил я, сказал брат. На одной из работ ему нужно было включать каждое утро этот самый цифровой беззвучный повторяющийся огонь.
И я подумал, что все это и есть усугубляющееся положение большинства людей, наш образ жизни: ожидание, коридор и зацикленное как бы пламя — как бы предел утешения. Но сам я греюсь у другого. Я ищу его, например, в чьих-то словах — в строку, в столбик. Вместо этого меня почти всегда встречает то же самое цифровое ничто. Слова евнухов духа. Рожденные убеждением, что написанное должно быть как если «посмотреть на красивую картинку». Я считаю иначе. Мне хочется рассылать таким авторам по почте уфимские спички.
Но когда бываю на могилах Кривулина или Егунова, или Кузмина, или других — тоже оставляю коробок (мусорю). Мне ясен их нынешний холод.
И я подумал, что все это и есть усугубляющееся положение большинства людей, наш образ жизни: ожидание, коридор и зацикленное как бы пламя — как бы предел утешения. Но сам я греюсь у другого. Я ищу его, например, в чьих-то словах — в строку, в столбик. Вместо этого меня почти всегда встречает то же самое цифровое ничто. Слова евнухов духа. Рожденные убеждением, что написанное должно быть как если «посмотреть на красивую картинку». Я считаю иначе. Мне хочется рассылать таким авторам по почте уфимские спички.
Но когда бываю на могилах Кривулина или Егунова, или Кузмина, или других — тоже оставляю коробок (мусорю). Мне ясен их нынешний холод.
Forwarded from журнал на коленке
«Как известно, единственная боль, которую можно терпеть, это боль чужая. Мы и терпим — читая, что-то там трактуя. Больдт пишет, лист тяжелеет, проваливается. Воронка растет (мы озираемся в ней). А ведь все начиналось — нет, не с точки — со звездочки-астериски — упавшей?.. С чего-то другого?.. С чего-то еще, у каждого — своего?.. Что еще делать? мы трактуем и рассуждаем, выносим оценки и встраиваем в иерархию (так работает «социально организованная действительность»), — пока животное выговаривает по слогам:
Лео, когда-нибудь / всё это закончится // и не нужно будет вздрагивать // ночной дождь / прекратится // а утром / я буду спать // а ты // прыгать / с ветки / на ветку // и петь // (мне так нравится / твое пение)» - Андрей Любченко о книге: Больдт, Женя. Животное.
«Животное учится говорить» на нашем сайте: https://na-kolenke-zin.ru/?p=2348
Лео, когда-нибудь / всё это закончится // и не нужно будет вздрагивать // ночной дождь / прекратится // а утром / я буду спать // а ты // прыгать / с ветки / на ветку // и петь // (мне так нравится / твое пение)» - Андрей Любченко о книге: Больдт, Женя. Животное.
«Животное учится говорить» на нашем сайте: https://na-kolenke-zin.ru/?p=2348
Год назад опубликовал «детские стихотворения». Они удивительно хороши: тихой сапой взмыл на редкую высоту — против солнца, чтобы никто не видел. Выпью за них сегодня — и за себя любимого. За судьбу и дар сей.
Ну и вот эту тоже можно вспомнить, раз такое дело. Эта вообще моя любимая