В перерывах на факультете переписчиков мы иногда развлекались тем, что, зверски смеясь, осуществляли «филологический анализ» чего-нибудь — неважно, чего. Остервенело, бешено вчитывали.

Позднее, натыкаясь на места, где разбирают и комментируют литературу, первое время думал, что там в основном тоже соревнуются, кто больше нанесет околесицы. Каково было мое удивление, что это не так.

Зато, пробегая глазами, можно обнаружить некоторое количество забавных словосочетаний. Например: «этически авторитетная фигура». Это если из тех, в которых есть хоть какой-то смысл…

«Этически авторитетная фигура». Выглядит как результат тяги если не стать таковой, то встать рядом. Смотрите, мол, при ком я. Смотрите — прикол… И неважно, кто конкретно имеется в виду. Дело в манере жить.

Этический авторитет… Очередная очередь к горшку — с золотом или к ночному, не отличая...

Может, я неправ и убог. Скорее всего, так и есть. Но в таком случае — стараюсь быть убогим по-своему, на свой лад (никакого «своего лада», разумеется, нет и быть не может — все мы более-менее одинаковы, — но обреченная попытка даже важнее). Получается или нет — дело другое. Тогда как многим (слишком многим) для всего, даже для этого нужен ориентир. Опускаясь или СТРЕМЯСЬ — они оглядываются, сверяясь…

Я — стремаюсь. По возможности — без оглядки.

https://t.iss.one/na_kolenke_zin/499

Здесь вы можете найти и с удовольствием прочитать за ноль рублей мою заметку о книге Больдта «Животное».

Упомянуты Друскин, Земских, рестораны быстрого питания KFC, провалы в Березниках и Соликамске и многое другое

Краем глаза увидел, и машинально показалось: Петр Ян побил Мераба Мамардашвили. Но нет. Я бы посмотрел, хотя этот Мераб дрался бы точно не в легчайшем. Садился бы в перерывах и курил трубку, ему бы клали на голову лед: «Агония Христа длится вечно, и в это время нельзя спать».

Ян хорош, конечно. Без суеты, лаконичный. Еще и земляк, приятно!

Иногда я думаю об Артюре Адамове, драматурге. Я не люблю пьесы (кроме, разве что Чехова). В театре был последний раз 15 лет назад. Жанр «пьеса для чтения» и вовсе вызывает у меня оторопь.

Из Адамова я читал только «Человек и дитя» — дневник, который он вел в психбольнице. Там Адамов оглядывается назад. Читая, нельзя не заметить неизбывный круг: увлеченность Адамова новой пьесой => провал => отчаяние => увлеченность новой пьесой => провал => отчаяние => увлеченность…

Пьесы Адамова называют началом ТеАтРа АбСуРдА. В период оккупации Франции войсками Германии и Италии, Беккет сначала переводит для Сопротивления, затем прячется в «свободной зоне» и пишет «Уотт». Ионеско ждет в Марселе, когда освободят Париж. Адамов всю войну проводит в концлагере.

После войны Беккет и Ионеско попадают в обойму, выстреливают (каламбур!). Адамов попадает в упомянутый круг и, периодически, в психбольницы.

В конце концов Адамов объелся барбитуратами. Беккет и Ионеско жили, пока не треснет. Беккет даже Нобеля получил. Впрочем, никого нельзя винить…

Мне кажется, мы с Адамовым неплохо бы помолчали за пивом. Потом пришла бы его жена, и они позвали бы меня в бордель, но я, скажу честно, не пошел бы. Да и пиво пить — тоже. Я делаю это один.

О чем молчать с Беккетом и Ионеско? Глубокомысленно — о совести и водолазках?

И вновь: девушка-оператор ПВЗ, лет двадцати. Предплечья исполосованы.

«Встречи с самоубийством» («Злой демиург»). «О самоубийстве» («Новые Паралипомены»). «Федон» и «Законы», «Письма к Луцилию». Какой затейливый мусор — в свете таких полос.

Часто я ощущаю себя просто обезьяной. Я чувствую, что в голове моей просто воздух. Мне ничего не понятно — я не могу ничего понимать. Все просто течет перед взглядом. Я вижу, как шевелятся губы, точно ветки или что угодно. Как пальцы что-то берут, ноги куда-то передвигают тела. Тела исчезают, их сменяют другие. И это не имеет никакого значения, это непонятно зачем. Какая разница? Живот урчит — ну и что? Кровь течет из заусенца, медленно. Кто-то что-то делает, кто-то что-то хочет. Я не могу ничего хотеть. Я могу чувствовать разве что раздражение, клонящееся к негодованию — и то редко. Цена по акции: 49,90. 4990. 49900. Что это значит? Почесать затылок. Почесать живот. Зевнуть. Кто-то лежит на асфальте. Облака. Пыль. Муха. Почти полное ничто. Но что если сосед вбежит и станет бить меня молотком? я сразу перестану быть обезьяной. Почему? И хорошо ли. И зачем. И кем я тогда буду.

Пью пиво. А вы?

Турка висит над столом. Это удивляет меня. Это я ее туда повесил. Подтверждение моего наличия. Это странно. Как другие вещи: какая-нибудь коряга или ржавый остов холодильника далеко в лесу, у ручья. Они лежат там, я могу к ним вернуться. А еще — я о них помню. Они есть там, когда меня там нет. Они есть, хотя их уже может не быть. Там бегают муравьи. Точно так же возвращаюсь, например, к чужим могилам — в уме или нет. Они и в ночи, и под снегом, и иначе — как бы открыты, в смысле не защищены. Но будто неуязвимы. Это удивительно, что все это есть. Это странно. Я не могу этого понять.

Но я понимаю старого Канта. Как он спрашивал о своих сочинениях: это я написал? неужели это написал я? Это может быть более важным — э́то его чувство — чем все им написанное.

Узнал, что умер Бела Тарр. Ничего неожиданного, но все равно грустно. Про свою «Лошадь» Тарр, вроде как, говорил, что это иллюстрация, как он себя чувствует большую часть времени. Это забавно, потому что «Лошадь» иллюстрирует и то, как большую часть времени чувствую себя я…

Меня очень впечатлили его «Проклятье», «Гармонии» и «Человек». Ну и «Лошадь», конечно, хотя слово «впечатлить» здесь не слишком подходит. Хорошо, что Тарр был — и отмучился.

Опыт прослушивания сонат Бетховена сообщает: Людвиг был не прочь с угрюмым видом опустошить в пивной три-четыре кружки и начать размахивать кулаками, кидаться бильярдным инвентарем.

Своим органным творчеством Бах говорит нам: 15 из 20 детей я зачал в кладовой среди пыли и крыс.

Бросается в глаза, что Пахельбель ненавидел клавесины, часто поскальзывался, а также испытывал непреодолимую тягу вставлять иглы себе под ногти.

Факт: свое Утро Григ написал, страдая вторичным энурезом и паралитическим слабоумием.

Кроме того, Скрябин, видя червей после дождя, всегда плакал.

Судя по всему, Барток не мог запомнить ПДД и, возможно, сквернословил в общественных местах.

Структура произведений Римского-Корсакова свидетельствует, что композитора тянуло в женские уборные.

В то время как Лист никогда не возвращал долгов.

Сати предпочитал оставаться в пальто.

Стравинский икал.

Диссонансы? Шопен без конца боксировал с Живным (тот отбивался линейкой) и с Эльснером (пьяный дебош).

Сыроватость? Екатерина Сергеевна Бородина делала всё, чтобы её мужа никогда не существовало.

Кстати, Аренский воровал идеи у самого себя.

С детства жгу спички. Беру одну. Чиркаю легким быстрым движением. Спичка с шипением вспыхивает и горит. Пахнет серой. Я держу спичку параллельно земле. Огонь медленно меняет ее. Спичка чернеет, иссыхает. Слегка дымит. Пламя сужается вверх. Иногда — к земле: вниз, или вбок. Почему — я не знаю.

Полспички спустя я берусь за другой конец и даю догореть полностью. Последний дым рассеивается. Пахнет гарью. Было — и нет, легко, тихо. Горелая спичка оставляет следы на пальцах, если растереть ее. Черная пыль, прах. Все это успокаивает меня. Я беру следующую.

Спички — это волшебство. Почти искры камней. Их пламя живое — пламя, съедающее кусочек дерева. Такого чувства нет, когда используешь зажигалку. Зажигалка слишком сложна, пусть в ней и кровь динозавров. Зажигалка просто перестает работать. В спичке — начало и конец.

Огонь зажигалки сжигает, но это — мертвый огонь (зажигалку можно разве что разобрать, вытащить кремень, раскалить его на растянутой пружине и ударить о землю: вспыхнут красивые искры). Спички живые, как огонь — живой. Спички могут отсыреть. Спичку можно зажечь о кирпич, о стекло. Спичкой можно без усилий прикурить на ветру. Что-нибудь написать на стене. Почистить под ногтями и между зубов. Спичкой можно перебить вонь. Можно спокойно отдать коробок нуждающемуся, даже если ты скуп. Спички из числа вещей, в которых есть тепло. Из тех, что как завернутый в бумагу хлеб.

Спички — это волшебство. И то, как они, меняясь, сгорают — чудо. В детстве мы крошили серу на плоский булыжник и ударяли по нему другим. Раздавался хлопок. Пахло серой и камнем. Но это уже совершенно не то.

Вокруг холод. В спичках есть тепло — как в некоторых словах.

Пью пиво среди кретинов. А вы?