Прочел не торопясь «Избранное» Виктора Iванiва. Читая, думал о том, как «ночная жизнь убила Трумена Капоте»: как Iванiв жал сытые зевающие руки, катаясь по конференциям, премиям и чтениям, где эти руки его — сибирского медведя на велосипеде, мудрого туземца — хвалили, пудрили ему мозги и периодически, для острастки — чтобы место свое не забывал — опрокидывали, не давая остудить впечатлительную голову — эпизод длиною в жизнь — прийти в себя и одуматься где-либо, помимо дурдома. Даже посмертные дифирамбы Iванiву выглядят как «за Уралом тоже умеют читать и писать!».

Я читал «Избранное», думал об этом и гадко мне становилось, просто по-человечески погано. А еще хуже — от понимания, что если бы Iванiв не жал руки и не катался, то никакого «Избранного» я бы не читал вовсе (750 экз. тираж — и на том спасибо, и тот чудо, и тот раскупят ли? это же не какой-нибудь умный Ульвен или переписанная Дикинсон, а просто Витек из Новосиба, прыгнувший в окно, — издательство ведь не может воспитать своих потребителей (Новосибирск — это где вообще?)).

Долгие вещи я пролистывал, по себе зная, что это у Iванiва просто разыгрался припадок. Остальное читал внимательно. Любимыми по-прежнему остались: «В парикмахерской», «Деньгу большую если разгладить…», «Из улиц темных, как дознание личности…», «Пиво "синий буйвол"», «В ночь на десятое августа 1996 года…» и «Иллюминация на площади от солнца…»

Ну и «Я курил сигареты», конечно — в первую очередь: где просто перечисляются марки сигарет, испробованные за жизнь, но тем самым с тоской поминается канувшее и исчезнувшее — мнимое разнообразие, тогда как все одинаково пепел и прах. Iванiв проделывает работу с блеском: стихотворение ни на чем не держится, ничему не подмахивает, оно предельно приземлено, в нем будто нет ленивого шума формы — и благодаря всему этому оно бьет, куда надо: на той высоте, до которой не всегда долетишь и на какой-нибудь хитрой ракете. И главная в нем строчка — не последняя, как может показаться: не «Самый правильный вкус у сигареты повторяю бывает только на поминках» — а почти незаметная «видел сигареты Манчестер но не курил»: благодаря своей легкой кривизне, странности, сифонящей оттуда мелодии, которой ты не хотел знать. Даже не сифонящей, а мелькнувшей: что-то ускользнуло, не появившись. Или будто кто-то случайно, будучи в гостях, зажег свет в комнате, звуки и содержание которой нигде и никому — ни ему, ни другим — не нужно было слышать и видеть, и тут же погасил, не позволив себе знать.

Ну или по-другому, банально: не все дано, чего-то не достичь, не познать, хоть обосрись. Есть вещи, для которых «нужно родиться», иначе они останутся не про нас, как бы из другого, не соприкасающегося мира — как ни старайся. Мира счастья, например. Для других, наоборот — несчастья. Кто-то рожден потеть ногами — и увидит сухие носки только в кино или музее. А кто-то мажет пятки и стопы кремами. Кто-то устал писать и завязал, а кто-то прочитал три миллиарда стихов и восемьсот раз позвал на групповой разбор ораву коллег с телескопами — и все равно не понял, как это делать, и не поймет. Ну и так далее.

У Летова «Жизнь прошла, как очередь / За табаком / У некурящего», у Iванiва как у курящего — но что с того?

И оно, это стихотворение, конечно, меньше всего похоже на то, что принято понимать под Iванiвым.

Всем привет. Сегодня, как и некоторое время назад, я вновь расположен делиться мудростью. Я вновь на диване и чувствую соответствующий потенциал, подобающее бурление. Только в этот раз сентенции и, не побоюсь этого слова, ПРИТЧИ, будут исходить под бокал-другой не бормотухи, но пенного.

Все. Сейчас начнется СОЗНАНИЕ ВСЛУХ.

Ясно ≠ понятно, и наоборот. Вот небо: оно ясное, без облаков. Но что оно, что с ним делать и зачем — непонятно.

Ясно ≠ просто. Просто ≠ понято. Понятно ≠ ясно. Ясно ≠ внятно. Внятно ≠ понятно.

0,4 ≠ 0,5…

Благородство — это не делать часть того, что делают все. То есть — быть благородным, значит быть дефективным. Уродом. Филоном.

Источай одиночество свет, мы бы мешали друг другу спать

Жизнь — это бесплодное ожидание, сдобренное морокой

Говорить о человеке, что «он живет лучшую жизнь», значит говорить бессмыслицу. Какой бы жизнь не была — она лучшая, потому что хороша настолько, насколько возможно в данный момент. Остальное — домыслы и фантазии.

То, что сегодня происходит, называется Торжество Человека. Человек не способен и не желает, ему даже в голову не приходит продвинуться дальше себя — обходится собой. Самодостаточность бесполого пакета на ветру. Когда необходимость принять решение, или другая, все же начинает приносить неудобство, Человек обращается по старой памяти к какому-нибудь прикладному оракулу (чтобы поддакнул) — не далее ИИ. Отсюда всеобъемлющее отсутствие чувства трагического. Без него возможны лишь песни пылесосов и светофоров. «Уборка завершена», «заканчивайте переход». Все это сообщает: вопросы у Человека кончились, остался один: как повайбовей какать?

Любители и сторонники иерархий видят себя исключительно на их безвоздушных вершинах. Во главе списков (если те не расстрельные) (любой список в конечном счете расстрельный, даже — особенно! — список покупок).

Любители и сторонники отсутствия иерархий видят себя среди подобного неразличимого ничто. Растворившимися, ставшими сильнее за счет других. Утративших за счет них же ответственность.

Фигуры речи рушат речь, превращая в условность. Предают ее.

Не «процитировал» — «повторил вслед». Поддакнул, спрятавшись за спиной — более сильной, чем собственная. Дал сказать за себя. Не «список источников» — «крыша».

Если бы я вел курсы по письму, то просто задавал бы один и тот же вопрос по кругу, снова и снова: слышь черт епта че сказал? Следить за словами и отвечать за базар, больше ничего и не надо

В качестве штрафных санкций мои студенты разбивали бы сами себе носы. Это непросто: для этого нужно, чтобы инстинкт самосохранения несколько сбоил. В письме без этого никак.

В Маяке женщины под хмельком пели старые песни. Мужик встал из-за соседнего стола и декламировал из какой-то пьесы, ему хлопали. Старик в углу у бюста Ленина отмечал пенсию огуречным салатом и графинчиком водки. Модники под портретом Дзержинского перевернули пиво. Их ругала старушка-уборщица в синем фартуке. После декламаций мужик разорался на собутыльников: БУДЬ У МЕНЯ ВЕЛОСИПЕД, Я БЫ РЕАЛИЗОВАЛ СВОЙ БИЗНЕС-ПЛАН! ИДИТЕ НА ХУЙ! — и ушел.

Двое других коротко потолкались у выхода. Двое моих спросили, почему мне здесь так нравится? ностальгия по девяностым? по фильмам Балабанова? Конечно, нет. Потому что здесь все правильно, все соответствует. У места есть лицо.

Здесь почти неразличимы притворство товарно-денежных отношений и ложь забытья, подъема, умиротворения.

Вокзал. Толпа. Всюду очереди. У двух терминалов никого нет. Бросаюсь туда. Женщина лет шестидесяти. Расставила вокруг сумки. Роется, ищет банковскую карту. Осознаёт, что та у нее в руке. С рыком бросает на пол, остервенело топчет. НЕРВОВ НЕ ХВАТАЕТ НЕРВОВ НЕ ХВАТАЕТ орет она. Все, пиздец. Это припадок. Я отмечаю это холодно, как диагност. Никто не смеет воспользоваться случаем и протиснуться к свободному терминалу. Но мне плевать — встаю рядом с обезумевшей. Начинаю покупать билет. Она заглядывает мне в лицо: НЕРВОВ НЕ ХВАТАЕТ. Да-да, не хватает, отвечаю, нервов действительно не хватает. Изо рта у женщины разит. У меня, может быть, тоже. Тоже — что?

Скамейка недалеко от вокзала. Едим. Вдоль дороги идет мужик и раз в несколько секунд орет: ДА!ДА! ДА! Но не восторженно, а с яростью, зло. Ближе, в кустах, мать подтирает зад ребенку. Ребенок справил нужду — и ну бежать, бесштанный. Она поймала и подтирает.

В электричке трое подрались из-за места. Одинокий старый мужик отошел в туалет, его место заняла толстая тетка с тату на щиколотке. Он сказал, это невежливо. Тетка не согласилась. Дама, сидевшая рядом, стала ее прогонять. Они подрались.

«Послушай, если для того, чтобы выжить, мы должны будем отнимать друг у друга последний рисовый колобок… Я отказываюсь от права участвовать в войне за рисовые колобки… Только таким образом удастся сохранить чувство собственного достоинства…». Осаму Дадзай.

Все, я устал