Пытался поговорить о стиле с лауреаткой премии «Лицей». «Поэт не должен прятаться в башне из слоновой кости», — сказала она. Очень может быть. И все же как поступить с тем, что поэзия и есть «башня из слоновой кости», а так называемый поэт — первый трус и беглец во все времена?

Стиль… Невозможно говорить о стиле с человеком, употребляющим фразу «башня из слоновой кости».

В конце концов, лауреатка все предсказуемо свела к политике. Да: тот, кому безразлична политика, премию «Лицей» не получает.

Новшество прокисает быстрее, чем молоко.

Литература в жанре «автофикшн» (еще не умер!) — это когда, выслушав три абзаца, класс пишет изложение, и все подглядывают друг к другу через плечо. Двойные листочки подписываются как можно более разборчиво.

Лозунг, слоган, девиз, призыв — это превосходность формы при совершенной пустоте духа. Впрочем, бокал из калифорния отравит и святую воду.

Идеал трудолюбивого ремесленника.

Когда литературным работникам нечего сказать или не получается, а надо — в ход идут: «дыхание», «время», «пространство», «память», «тело», «катастрофа», «травма», «(не)возможность», «предел письма», «сама жызнь», «отмена поэзии», «пониженная плотность интуиции», «легитимная форма литературности», «версия эстезиса», «медиальная констелляция», «мировой интеллектуальный контекст», «сновидение-пробуждение», «линии отражений-эмпатий-согласований», «понимание-переживание», «присутствие-отсутствие» — и другие, ничего не значащие, слова.

Стихи N. — это затерянный в гипермаркете мутный стакан с похабным цветочным орнаментом, который думает, что он кубок бога, вылитый из хрусталя не сбывшихся мечтаний и надежд.

То есть по ним видно, что юноша много читает.

Читать N.N. — словно пытаться съесть чайной ложкой ведро глутамата натрия. Пункт «Цель» в его манифесте: «Воздух». Тогда — все соответствует, но я бы сказал: «Вода». «Предел письма». Я вас умоляю…

Читать большинство книг можно лишь будучи пелагическим организмом. Планктоном, морской крысой или свиньей.

Перевод — это фокусы вместо волшебства. Порнография вместо живого человека. Наука вместо искусства. Бесконечные «почему» вместо одного «что». Безалкогольное пиво.

Филолог — это близорукий страус, смотрящий из-под земли на дрозда в небе, пытаясь понять, как он это делает.

Слова безопасные, шипящие как кока-кола, не как змея — зачем они?

Страсть к формальным изыскам появляется у пишущего от хорошей жизни: есть время и силы кряхтеть над своим кружевом. Настоящая же боль вырывается самостоятельно и одним махом, без долгого сидения на горшке. С этим, конечно, тоже можно поспорить: продолжительное кряхтение может служить ширмой, шорами от ужаса, а сам пишущий может быть нездоров или по другой причине неспособен от него избавиться, — но в целом я прав.

Еще можно возразить: почему именно боль? Да потому — боль. Боль подлинна, остальное — мнимо. Остальное — слабоумие и фокусы шарлатанов, фантазии и миражи, и боль — результат погони за ними. Боль, только боль. Больше ничего нет.

Впрочем, если еще можешь писать, значит болит недостаточно.

Пишущие делятся на два типа: на тех, кто ходит в ботанический сад, и тех, кто уходит в тайгу.

Воспоминание — это окурок в грязной набитой пепельнице.

Человек услышит лишь то, что прежде понял сам. Поиск сочувствия? «Не берите чужой багаж с целью помочь с перевесом», — напоминает таинственный голос обоим. Поэтому разговоры бессмысленны. Ни сгрузить, ни вынести. Каждый уйдет с тем же, с чем пришел.

Хочется просто назвать простые вещи — просто не «лишь», а «несложно»: вот за окном идет человек по белой дороге. Вот мимо пробежала кошка. Вот вспыхнул свет над подъездной дверью. На следующий день снова по белой дороге идет человек — в темной одежде, может быть, тот же. Свет не вспыхивает. Кошка пробегает уже когда человек далеко, у перекрестка. ТАК они кажутся одинакового размера.

Или еще кто-нибудь жил 10 лет с еще кем-нибудь и теперь снимает с вешалки одежду, связывает книги и уходит. И всё осыпается. Человек идет по белой дороге в третий или какой-то раз.

Все, кровь богов истекла и стала моей кровью.

Ницше, Хайям, Вольтер, Паскаль, Шопенгауэр, Любченко… Достойный ряд?

Немного любченко-авангардного.

На просторах этого необъятного номера я неожиданно затерялся бок о бок с земляком Сергеем Кругловым и высоко ценимым мной Валерием Земских. Это ничего не значит, но все равно почему-то приятно пропадать рядом (в смысле приятно настолько, насколько я еще могу чувствовать что-то приятное).