Это был последний фрагмент моего «проекта» Сизифов пук: Камю ничего не знал (2023–2024). Я уже подзабыл, в чем был смысл, скорее всего — его, как обычно, не было, и я делал это просто так, из озорства и от скуки, тоски по духу трагического веселья. Как-то все меня достало в очередной раз...

Сделаю вид, что Цель данной затеи заключалась в том, чтобы возродить в присущей мне манере угасший ныне эпистолярный жанр, попутно:

А. Сколько-то взбодрить литературную игру (невыполнимо);
Б. Потенциально создать нечто вроде писем протопопа Аввакума или Качинского (кажется, он делал что-то похожее), только в пределах скромных талантов адресатов и адресанта, и как бы заведомо не справиться (выполнено).
В. По мере сил развлечься (выполнено).
Г. Игриво выставить себя дураком и дискредитировать в глазах прогрессивного человечества (выполнено с лихвой).
Д. Скрупулезно зафиксировать эти Последствия Измождения (выполнено, разумеется).

Фрагменты публиковались последние полгода, раз в две недели. В них есть определенное движение, хотя на первый взгляд все кажется плоским. Да уж, знатно у меня фляга свистела в те дни! Ух!

Очередная форма разговора с самим собой. Забавно было. Осень 2023-го. Денег нет, работы нет, перспектив нет, плоть разваливается, вокруг как обычно пиздец — ничего нового, но порой это бывает трудновато. Все лето остервенело писал цикл в приличествующей случаю наконец обнаруженной ситуативной манере, который по большому счету никто не понял, а впервые в жизни это почему-то было важно (впервые за, на тот момент, 11 глухих лет) — написать не только палкой на песке и вензелями на снегу для себя и, так сказать, бога. С чего бы вдруг? будто обольстился, слегка занесло. Ты недостаточно хорош, ты недостаточно хорош. Начинаешь вдруг во все это верить именно так, как полагается верить — затягивает в колею, — и думаешь: а зачем сдерживаться? можно ведь раскрепоститься и соответствовать, как бы подыграв?.. Затем глухие годы будто бы прекратились, просто так, на ровном месте, — и ничто не изменилось от этого во мне — да и вообще — чему я несказанно рад.

Впрочем, к тому времени я снова взял себя в руки, хотя и не сразу. Снова откатился к себе 18-летнему, когда, стоя на остановке осенью 2012-го и глядя на исчезающий в темноте и снегу дом по Красной Армии, 121, я понял, что к чему — и больше не забывал. Вновь стало страшно и спокойно, спокойно впервые за несколько лет.

И это тоже не ответ. И что именно я тогда понял — трудно объяснить. Наверное, ничего. Все это совершенно неважно.

Зачем все это вам? Да какая разница (см. п. В — пока я снова выполняю п. Г)...

Все привет. Ближайшие часы я буду вкушать дарованное богами «Либано Крианса» (150 cl.) урожая 2018 года (о 2018, что ты сделал с моей жизнью!) и развлекать себя выдумыванием сентенций: играть в блогера-афориста (афериста), автора Гнусавых силлогизмов. Итак, поплыли.

Пытался поговорить о стиле с лауреаткой премии «Лицей». «Поэт не должен прятаться в башне из слоновой кости», — сказала она. Очень может быть. И все же как поступить с тем, что поэзия и есть «башня из слоновой кости», а так называемый поэт — первый трус и беглец во все времена?

Стиль… Невозможно говорить о стиле с человеком, употребляющим фразу «башня из слоновой кости».

В конце концов, лауреатка все предсказуемо свела к политике. Да: тот, кому безразлична политика, премию «Лицей» не получает.

Новшество прокисает быстрее, чем молоко.

Литература в жанре «автофикшн» (еще не умер!) — это когда, выслушав три абзаца, класс пишет изложение, и все подглядывают друг к другу через плечо. Двойные листочки подписываются как можно более разборчиво.

Лозунг, слоган, девиз, призыв — это превосходность формы при совершенной пустоте духа. Впрочем, бокал из калифорния отравит и святую воду.

Идеал трудолюбивого ремесленника.

Когда литературным работникам нечего сказать или не получается, а надо — в ход идут: «дыхание», «время», «пространство», «память», «тело», «катастрофа», «травма», «(не)возможность», «предел письма», «сама жызнь», «отмена поэзии», «пониженная плотность интуиции», «легитимная форма литературности», «версия эстезиса», «медиальная констелляция», «мировой интеллектуальный контекст», «сновидение-пробуждение», «линии отражений-эмпатий-согласований», «понимание-переживание», «присутствие-отсутствие» — и другие, ничего не значащие, слова.

Стихи N. — это затерянный в гипермаркете мутный стакан с похабным цветочным орнаментом, который думает, что он кубок бога, вылитый из хрусталя не сбывшихся мечтаний и надежд.

То есть по ним видно, что юноша много читает.

Читать N.N. — словно пытаться съесть чайной ложкой ведро глутамата натрия. Пункт «Цель» в его манифесте: «Воздух». Тогда — все соответствует, но я бы сказал: «Вода». «Предел письма». Я вас умоляю…

Читать большинство книг можно лишь будучи пелагическим организмом. Планктоном, морской крысой или свиньей.

Перевод — это фокусы вместо волшебства. Порнография вместо живого человека. Наука вместо искусства. Бесконечные «почему» вместо одного «что». Безалкогольное пиво.

Филолог — это близорукий страус, смотрящий из-под земли на дрозда в небе, пытаясь понять, как он это делает.

Слова безопасные, шипящие как кока-кола, не как змея — зачем они?

Страсть к формальным изыскам появляется у пишущего от хорошей жизни: есть время и силы кряхтеть над своим кружевом. Настоящая же боль вырывается самостоятельно и одним махом, без долгого сидения на горшке. С этим, конечно, тоже можно поспорить: продолжительное кряхтение может служить ширмой, шорами от ужаса, а сам пишущий может быть нездоров или по другой причине неспособен от него избавиться, — но в целом я прав.

Еще можно возразить: почему именно боль? Да потому — боль. Боль подлинна, остальное — мнимо. Остальное — слабоумие и фокусы шарлатанов, фантазии и миражи, и боль — результат погони за ними. Боль, только боль. Больше ничего нет.

Впрочем, если еще можешь писать, значит болит недостаточно.

Пишущие делятся на два типа: на тех, кто ходит в ботанический сад, и тех, кто уходит в тайгу.