андрей любченко под водой

При кажущейся разности тем, они пишут об одном и том же и пользуясь схожими средствами: о том, что все кончится — и всегда ничем, ничего с этим не поделаешь, сколько ни суетись — и ныть об этом не станешь, если только ты не дурачок в детских колготках. Оба при нарочито скудной оркестровке достигают на пути к ясности превосходной выразительности. Оба выступают как фантазеры, пляшущие как бы от «общих мест», но и обоим удается преодолеть выбранные формальные костыли: Кузмину — костыль поделки под «европейскость» , «салонность», «эпичность», Кавафису — «эллинистический» костыль, ставший банальным еще задолго до Кавафиса, но убедительно им оживленный (Кавафис сделал это своим главным приемом: отталкивался от шлака, отработанного масла культуры, от избитого — и давал всему этому новую жизнь и использовал уже сугубо в своих целях, отличимых от принятых и изначальных).

Литературность загадочным образом, незаметно перерастает себя, системообразующие «анахронизм» и «имитация» становятся просто словами в рюкзачке филолога (потому что никакого анахронизма не существует — время всегда одно). У Кавафиса в итоге совершенно неважны все эти античные кружавчики, для него они просто вопрос удобства, Кавафис относится к ним как к мебели. Поэтому можно оставаться нормальным человеком без сорока гуманитарных образований, не знать, кто такой Марк Антоний, почему ему не особо весело, что такое Александрия и так далее (никакого убожества герметичности) — и все равно проникнуться и все понять, не облекая понимание в слова. Кузмин же достигает ясности нормального человеческого разговора, естественности речи, используя при этом совершенно не свойственные этому средства. Что, в общем-то, относится и к Кавафису — и наоборот.

Ну и так далее, в таком духе. Хорошие вещи. И лишнее подтверждение тому, что мы живем на одной планете, имеем более-менее одинаковое количество хромосом, радостей, болей, бед и способов это выразить.

Тем временем сегодня моему братцу стукнуло четверть века. Помню, когда мне исполнилось 25, я шел вдоль пахучего канала, чтобы придти туда, куда я не хотел и отстоять там 12 часов в обмен на полторы тысячи рублей. Блестела вода, улыбки и, на граните, иссушенная солнцем рвота… Брат же сейчас, наверное, собирает сумку, чтобы послезавтра снова уехать в леса и неизвестно сколько месяцев рыть там канавы и ямы, отбиваясь от лосей, медведей и росомах. Прошлый год жизни у него выдался так себе, впрочем, еще в детстве, будучи карапетом, брат говорил: «но я не ссу!»

133 viewsedited 07:55