За кружечкой азерчая впервые для себя обнаружил созвучие М. Кузмина и К. Кавафиса и в некотором смысле поразился. Люди одной эпохи, пережившие ее и свой мир (Кузмин даже дважды). Два церемонных эстета-«стилизатора», один — грек в Египте, другой —француз-старовер в России. Родились и умерли, по сути, в одно время. Оба, как выразились бы некоторое время назад, «содомиты». Оба понятия не имели друг о друге. Но взгляните:

К. Кавафис. «Бог покидает Антония».

Когда ты слышишь внезапно, в полночь,
незримой процессии пенье, звуки
мерно позвякивающих цимбал,
не сетуй на кончившееся везенье,
на то, что прахом пошли все труды, все планы,
все упования. Не оплакивай их впустую,
но мужественно выговори «прощай»
твоей уходящей Александрии.
Главное — не пытайся себя обмануть, не думай,
что это был морок, причуды слуха,
что тебе померещилось: не унижай себя.
Но твердо и мужественно — как пристало
тому, кому был дарован судьбой этот дивный город, —
шагни к распахнутому окну
и вслушайся — пусть с затаенным страхом,
но без слез, без внутреннего содроганья, —
вслушайся в твою последнюю радость: в пенье
странной незримой процессии, в звон цимбал
и простись с навсегда от тебя уходящей Александрией.

(1910)

М. Кузмин. «Мои предки».

Моряки старинных фамилий,
влюблённые в далёкие горизонты,
пьющие вино в тёмных портах,
обнимая весёлых иностранок;
франты тридцатых годов,
подражающие д’Орсэ и Брюммелю,
внося в позу дэнди
всю наивность молодой расы;
важные, со звёздами, генералы,
бывшие милыми повесами когда-то,
сохраняющие весёлые рассказы за ромом,
всегда одни и те же;
милые актёры без большого таланта,
принёсшие школу чужой земли,
играющие в России «Магомета»
и умирающие с невинным вольтерьянством;
вы — барышни в бандо,
с чувством играющие вальсы Маркалью,
вышивающие бисером кошельки
для женихов в далёких походах,
говеющие в домовых церквах
и гадающие на картах;
экономные, умные помещицы,
хвастающиеся своими запасами,
умеющие простить и оборвать
и близко подойти к человеку,
насмешливые и набожные,
встающие раньше зари зимою;
и прелестно-глупые цветы театральных училищ,
преданные с детства искусству танцев,
нежно развратные,
чисто порочные,
разоряющие мужа на платья
и видающие своих детей полчаса в сутки;
и дальше, вдали — дворяне глухих уездов,
какие-нибудь строгие бояре,
бежавшие от революции французы,
не сумевшие взойти на гильотину —
все вы, все вы —
вы молчали ваш долгий век,
и вот вы кричите сотнями голосов,
погибшие, но живые,
во мне: последнем, бедном,
но имеющем язык за вас,
и каждая капля крови
близка вам,
слышит вас,
любит вас;
и вот все вы:
милые, глупые, трогательные, близкие,
благословляетесь мною
за ваше молчаливое благословенье.

(1907)

При кажущейся разности тем, они пишут об одном и том же и пользуясь схожими средствами: о том, что все кончится — и всегда ничем, ничего с этим не поделаешь, сколько ни суетись — и ныть об этом не станешь, если только ты не дурачок в детских колготках. Оба при нарочито скудной оркестровке достигают на пути к ясности превосходной выразительности. Оба выступают как фантазеры, пляшущие как бы от «общих мест», но и обоим удается преодолеть выбранные формальные костыли: Кузмину — костыль поделки под «европейскость» , «салонность», «эпичность», Кавафису — «эллинистический» костыль, ставший банальным еще задолго до Кавафиса, но убедительно им оживленный (Кавафис сделал это своим главным приемом: отталкивался от шлака, отработанного масла культуры, от избитого — и давал всему этому новую жизнь и использовал уже сугубо в своих целях, отличимых от принятых и изначальных).

Литературность загадочным образом, незаметно перерастает себя, системообразующие «анахронизм» и «имитация» становятся просто словами в рюкзачке филолога (потому что никакого анахронизма не существует — время всегда одно). У Кавафиса в итоге совершенно неважны все эти античные кружавчики, для него они просто вопрос удобства, Кавафис относится к ним как к мебели. Поэтому можно оставаться нормальным человеком без сорока гуманитарных образований, не знать, кто такой Марк Антоний, почему ему не особо весело, что такое Александрия и так далее (никакого убожества герметичности) — и все равно проникнуться и все понять, не облекая понимание в слова. Кузмин же достигает ясности нормального человеческого разговора, естественности речи, используя при этом совершенно не свойственные этому средства. Что, в общем-то, относится и к Кавафису — и наоборот.

Ну и так далее, в таком духе. Хорошие вещи. И лишнее подтверждение тому, что мы живем на одной планете, имеем более-менее одинаковое количество хромосом, радостей, болей, бед и способов это выразить.

Тем временем сегодня моему братцу стукнуло четверть века. Помню, когда мне исполнилось 25, я шел вдоль пахучего канала, чтобы придти туда, куда я не хотел и отстоять там 12 часов в обмен на полторы тысячи рублей. Блестела вода, улыбки и, на граните, иссушенная солнцем рвота… Брат же сейчас, наверное, собирает сумку, чтобы послезавтра снова уехать в леса и неизвестно сколько месяцев рыть там канавы и ямы, отбиваясь от лосей, медведей и росомах. Прошлый год жизни у него выдался так себе, впрочем, еще в детстве, будучи карапетом, брат говорил: «но я не ссу!»

Немного любченко-лайт в эту пятницу.

Внимание! Подборка может спровоцировать диабет! Будьте осторожны!

«Нате» №1(11) 2025 поэзия. эссе

• Евгения ЛИБЕРМАН: Букет к Шавуоту (комм. Мария Ежова)

• Евгения КАРАСЕВА: В прожилках моего окна (комм. Мария Ежова)

• Андрей ЛЮБЧЕНКО: Лепет (комм. Нурия Гайнутдинова)

• Валентин ТРУСОВ: Взгляд наедине (комм. Владимир Коркунов)

• Максим ДЕРГАЧЁВ: Граница статистических размытий (комм. Владимир Коркунов)

• Левон БАГДАСАРЯН: Одинокое блуждание меня (комм. Владимир Бекмеметьев)

• Наталия МИХАЙЛОВА: Седьмая сторона вещей (часть 1)

Дизайн обложки: Светлана Подаруева
#Нате_11_2025

Подборка моих стишков в фиглярской манере: как бы стоя в драных пуантах при нескладной струнной музыке в отхожем месте.

Интересного в номере есть фрагменты из рабочих блокнотов Всеволода Некрасова. От многого улыбаешься, например, от: «искусство / каким искусным / каким изящным / изысканным / и усовершенствованным / способом / изящным / искусным / изысканным / и усовершенствованным / можно быть / быдлом». Или: «Культурный кто культурно говорит о культуре? Дело знает или кто культурно о деле может разговаривать?» И так далее.

Двое нас — я да Севка Некрасов…

Забавно все-таки, что номера «Кварты» открываются стихотворением кого-то из «классиков» и статьей по этому поводу. В этот раз все начинается с «Похорон» Николая Некрасова (!) (это который «Размышления у парадного подъезда» написал). Далее три ученых мужа обоих полов в шесть рук рассуждают о чем-то длинном, нудном и почившем, хрестоматийном. Впрочем, у Некрасова есть и несколько коротких и пронзительных стихотворений (то есть тех, которые все еще можно зачем-то читать). Например, «Пьяница», «Прощанье», «Перед дождем», «Черный день» или «Молодые лошади (Вчерашняя сцена)».

Я — не ученый муж. Меня с Н. Некрасовым связывает лишь его могила. Я не знал, где он похоронен, и летом наткнулся. Стою. Кладбище, повсюду надгробия и склепы. За старым кирпичным забором кричат, играя в футбол. Играйте, играйте, милые…

Затем пошел дождь, и я спрятался под кленами. Вокруг никого, дождь шумит. Мох, листья, деревья, поганки, руины. Мне показалось, что я снова ребенок посреди деревенской свалки на Старой линии, где в детстве мы жгли костры и бросали в них пустые аэрозоли. Старая линия, в свою очередь — тоже кладбище. Там хоронили пленных японцев, после войны строивших поселок радиостанции. Могилы впоследствии эксгумировали, прах увезли на родину, остались только овраги и сосны с елями, высаженные коридором у края поля. Теперь там дачи.

Дождь стих, зашумел кладбищенский «муравей». Запахло бензином. Я все еще оставался ребенком. Я думать забыл о бывшем футболисте Некрасове…