а каски для детей вам были бы интересны?
Anonymous Poll
67%
да
8%
нет
17%
твой юмор с каждым разом все убоже
8%
посмотреть ответы
Приучая к чтению, отец дал мне Робинзона Крузо. Это было во 2 классе. Отец сказал читать каждый день определенное количество страниц, а потом ему пересказывать. Робинзон, насколько я помню, был не в переложении, а полноценный. Очень медленно, и все же я пробирался. Отец был требовательным слушателем, и я часто читал и пересказывал одни и те же страницы по многу раз. Меня приучали к подлинному чтению, как собак приучают не ссать где попало. Точно так же отец брал мои тетради по русскому языку, листал их, находил ошибку и говорил, бросив тетрадь на стол: здесь есть ошибка. И я ее находил. А когда я не знал, например, значение какого-то слова или как оно пишется, отец говорил взять словарь. Мой отец мудрый человек.
В итоге я выучил книгу почти наизусть. С тех пор я воспринимаю Робинзона кем-то вроде двоюродного деда или ангела-хранителя. Робинзон стал моим близким, но в то же время я будто читал о самом себе. Главный вывод, который я сделал — что проблемы у старины Крузо начались в тот момент, когда в его жизни снова появились люди, с приходом людей. И роман посыпался у Дефо ровно с того же места. С этим выводом я согласен целиком и по сей день.
Книга о Робинзоне долгое время оставалось единственной, которую я дочитал до конца. В 5 классе меня отправили ходить после школы в т.н. Литературный лицей. Там неумело и с придыханиями старые люди разных возрастов без конца говорили об Илиаде и Одиссее, об Аристофане и Пиндаре и их коллегах. Мне было неинтересно. Разве слово Пиндар ассоциировалось у меня с тем, кем меня обычно называли в и за пределами школы прежде, чем пнуть по жопе — только оно откликалось, только это слово. Остальное в Лицее никак не соприкасалось с тем, в чем я жил и как. Я просто сидел и ждал, когда все кончится, и можно будет идти домой. Так я делаю в большинстве мест, где оказываюсь — до сих пор. Литературный лицей не расширил моих познаний в области литературы. Как и пресловутые списки для летнего чтения — к ним я даже не прикасался, даже не думал о них. Летом меня увозили в деревню, где я разводил костры в заброшенных домах и на свалках, бродил по лесам, собирал окурки по обочинам, сидел у реки или железной дороги.
Следующее, что я дочитал до конца — это Денискины рассказы, в 8 или 9 классе. Наверное, это поздно. Днем я блевал на теплотрассе, пия коктейли Виноградный день (что за дивная деепричастная форма — “пия”! помнишь это великолепное опущение диафрагмы в конце пушкинского “…тихие слезы лия… и улыбалась ему, тихие слезы лия…” — отмечал Виктор Кривулин лет за 30 до описываемых событий), а вечером вновь и вновь читал про то, как елку поставили на попа, про состязания в плавании, про долгие годы, проведенные под кроватью. Так некоторые раз за разом смотрят любимые сериалы во время болезни. Во здравии об этих сериалах сказать нечего, а тогда — помогают. После Дениски я прочитал Преступление и наказание. Если Робинзон пошел ко дну по приходе людей, то Достоевский — после убийства старухи. То есть, на II части. К эпилогу писатель сделался идиотом, ведомым собственными комплексами, фантазиями и жаждой наживы.
На этом — всё. За 11 лет школы я осилил 3 книги. Этого мне хватило и для того, чтобы сдать ЕГЭ по литературе. Когда ни на что не способен, ничего не умеешь — сдаешь ЕГЭ по литературе. Не говоря о том, что я без труда писал сочинения по произведениям, к которым и не прикасался — водил за нос. Меня даже на олимпиады отправляли, где я, конечно, ничего не занимал — местные, подобные мне, шарлатаны были выше классом. Когда я окончил школу, единственное мое умение заключалось в способности успешно рассуждать о том, о чем понятия не имеешь. ЕГЭ я сдал неблестяще, но поступил и даже что-то закончил — кажется, факультет переписчиков.
Помните об этом, когда внимаете словам любимых писателей, литературоведов, политологов, философов и прочих специалистов — живых или мертвых, без разницы.
В итоге я выучил книгу почти наизусть. С тех пор я воспринимаю Робинзона кем-то вроде двоюродного деда или ангела-хранителя. Робинзон стал моим близким, но в то же время я будто читал о самом себе. Главный вывод, который я сделал — что проблемы у старины Крузо начались в тот момент, когда в его жизни снова появились люди, с приходом людей. И роман посыпался у Дефо ровно с того же места. С этим выводом я согласен целиком и по сей день.
Книга о Робинзоне долгое время оставалось единственной, которую я дочитал до конца. В 5 классе меня отправили ходить после школы в т.н. Литературный лицей. Там неумело и с придыханиями старые люди разных возрастов без конца говорили об Илиаде и Одиссее, об Аристофане и Пиндаре и их коллегах. Мне было неинтересно. Разве слово Пиндар ассоциировалось у меня с тем, кем меня обычно называли в и за пределами школы прежде, чем пнуть по жопе — только оно откликалось, только это слово. Остальное в Лицее никак не соприкасалось с тем, в чем я жил и как. Я просто сидел и ждал, когда все кончится, и можно будет идти домой. Так я делаю в большинстве мест, где оказываюсь — до сих пор. Литературный лицей не расширил моих познаний в области литературы. Как и пресловутые списки для летнего чтения — к ним я даже не прикасался, даже не думал о них. Летом меня увозили в деревню, где я разводил костры в заброшенных домах и на свалках, бродил по лесам, собирал окурки по обочинам, сидел у реки или железной дороги.
Следующее, что я дочитал до конца — это Денискины рассказы, в 8 или 9 классе. Наверное, это поздно. Днем я блевал на теплотрассе, пия коктейли Виноградный день (что за дивная деепричастная форма — “пия”! помнишь это великолепное опущение диафрагмы в конце пушкинского “…тихие слезы лия… и улыбалась ему, тихие слезы лия…” — отмечал Виктор Кривулин лет за 30 до описываемых событий), а вечером вновь и вновь читал про то, как елку поставили на попа, про состязания в плавании, про долгие годы, проведенные под кроватью. Так некоторые раз за разом смотрят любимые сериалы во время болезни. Во здравии об этих сериалах сказать нечего, а тогда — помогают. После Дениски я прочитал Преступление и наказание. Если Робинзон пошел ко дну по приходе людей, то Достоевский — после убийства старухи. То есть, на II части. К эпилогу писатель сделался идиотом, ведомым собственными комплексами, фантазиями и жаждой наживы.
На этом — всё. За 11 лет школы я осилил 3 книги. Этого мне хватило и для того, чтобы сдать ЕГЭ по литературе. Когда ни на что не способен, ничего не умеешь — сдаешь ЕГЭ по литературе. Не говоря о том, что я без труда писал сочинения по произведениям, к которым и не прикасался — водил за нос. Меня даже на олимпиады отправляли, где я, конечно, ничего не занимал — местные, подобные мне, шарлатаны были выше классом. Когда я окончил школу, единственное мое умение заключалось в способности успешно рассуждать о том, о чем понятия не имеешь. ЕГЭ я сдал неблестяще, но поступил и даже что-то закончил — кажется, факультет переписчиков.
Помните об этом, когда внимаете словам любимых писателей, литературоведов, политологов, философов и прочих специалистов — живых или мертвых, без разницы.
свой опус магнум в этот веселый день вам дарую, ибо есть спасение
Меня часто спрашивают: куда пропал Нигилист? Нигилист укрылся от нас в землянке на море, в тайге. Спит, слушает звезды, кукушку и скрипы сосен. Если мы подойдем ближе, чем на 17 шагов, он выстрелит в нас из ружья – в пах, дуплетом. А море только одно есть – Красноярское. Все остальные моря от него питаются: как столицы от регионов.
Теперь Нигилист в тайге. Он гадит в ведро и пьет родниковую воду. У ключа пахнет дикой смородиной, слышно издалека. Других ключей у Нигилиста нет, Нигилист здесь один. Вода в роднике ледяная. От нее сводит зубы и горло.
Нигилист заваривает смородину, ловит рыбу, ходит по ягоды. От грибов у него диарея, а зайцев жаль. Нигилист мастерит корабли и спускает их на воду, приладив крошечный парус из старых трусов, или без оного. И сам тоже гребет – раз в квартал. Или идет на лыжах прямо по морю, всю ночь. В постамат на заимке – за крупой, мукой, табаком, солью, магне B6 и конфетами. В шубу одетый на голое сильное тело, в унты. Или в старые нью-бэлэнсы пять-семь-четыре и очень короткие шорты. Хмуро глядит исподлобья… Матушке письмо бросает в синий железный ящик…
Теперь Нигилист в тайге. Он гадит в ведро и пьет родниковую воду. У ключа пахнет дикой смородиной, слышно издалека. Других ключей у Нигилиста нет, Нигилист здесь один. Вода в роднике ледяная. От нее сводит зубы и горло.
Нигилист заваривает смородину, ловит рыбу, ходит по ягоды. От грибов у него диарея, а зайцев жаль. Нигилист мастерит корабли и спускает их на воду, приладив крошечный парус из старых трусов, или без оного. И сам тоже гребет – раз в квартал. Или идет на лыжах прямо по морю, всю ночь. В постамат на заимке – за крупой, мукой, табаком, солью, магне B6 и конфетами. В шубу одетый на голое сильное тело, в унты. Или в старые нью-бэлэнсы пять-семь-четыре и очень короткие шорты. Хмуро глядит исподлобья… Матушке письмо бросает в синий железный ящик…
Раз уж улицы вновь завалило снегом: на новогодних праздниках в порядке развлечения написал о том, что Б.Поплавский был обычным пейзажистом — в духе А.Фета. Мне давно пришёл на ум этот вывод, я от него оттолкнулся и неторопливо поплыл. Я называю такие тексты «пивные этюды»: они созданы с вальяжной расхристанностью для собственного удовольствия. Они — результат приятно проведённого времени за бокалом-другим пенного. Затхлость и инерция стиля, присущего тому, что называют «эссе» разбавлена в них освежающими поветриями старых добрых сомнительных суждений, нападок и острот. Иногда прибегаю к такой форме. А ещё мне кажется, я первый, кто поставил в одно предложение Поплавского и Шаламова. Таково мое скромное мнение. По-моему, этюд неплохо гудит и качественно сбивает с толку. Теперь вам есть чем заняться на выходных…
https://telegra.ph/Po-gorodu-idet-sneg-fr-04-04
https://telegra.ph/Po-gorodu-idet-sneg-fr-04-04
Telegraph
*По городу идет снег (фр.)
Андрей Любченко * Не то, чтобы это важно: на самом деле Борис Поплавский — пейзажист вроде Фета, только с другой стороны палки литературы. То есть работает вполне себе в русле традиции, тогда как с ловкой и поверхностной подачи Юрия Терапиано его до сих…
андрей любченко под водой pinned «Раз уж улицы вновь завалило снегом: на новогодних праздниках в порядке развлечения написал о том, что Б.Поплавский был обычным пейзажистом — в духе А.Фета. Мне давно пришёл на ум этот вывод, я от него оттолкнулся и неторопливо поплыл. Я называю такие тексты…»
В комнате пахло яблоками. Жилец разламывал их и копил косточки. Со временем яблоки темнели и становились мягкими. А потом сухими. Покрывались пылью. Никто их не ел, не трогал. Можно было ходить, и они хрустели под ногами, пахли сильнее. Повсюду были яблоки.