Прошелся дворами Пулковского ш., среди панелек и в лучах солнца. Люблю там ходить. Всё во льду, всё тает и успокаивает. Грязь течет, говно течет. Гуляют старики с детскими колясками и собаками декоративных пород. Из-под рыхлого снега выглядывают бутылки и другой мусор. Во льду, как в янтаре, виднеются окурки, конфетти, куски изоленты и пивные пробки.
Шел не сутулясь и не торопясь, величаво. В новых штанах — у меня еще не бывало такого фасона. В связи с этим на двух у Дома молодежи взглянул свысока, будто они — фикусы. На балконе другого дома давние следы пожара. Этажом выше курит человек, распахнув закопченное окно. На кольце у Пл. Победы завтрашний дед изучает обочину. Изучив, достает из сумки пакет, подбирает какие-то грязные болты и гайки, складывает их внутрь.
Дома ел мармелад на диване. Подсел тайком на мармелад. Krut frut морские животные и Krut frut червячки от KDV Group. Денис Штенгелов, сформировавший эту группу компаний миллиардер, был владельцем ТЦ Зимняя вишня. Зимняя вишня сгорел, 60 человек погибло. Доходы Штенгелова растут. Мармелад убывает. Неплохой мармелад, с медовыми обертонами. Недорогой. А штаны я забрызгал. Когда грязь подсохнет, я буду их чистить. Мне доступны простые забавы.
Шел не сутулясь и не торопясь, величаво. В новых штанах — у меня еще не бывало такого фасона. В связи с этим на двух у Дома молодежи взглянул свысока, будто они — фикусы. На балконе другого дома давние следы пожара. Этажом выше курит человек, распахнув закопченное окно. На кольце у Пл. Победы завтрашний дед изучает обочину. Изучив, достает из сумки пакет, подбирает какие-то грязные болты и гайки, складывает их внутрь.
Дома ел мармелад на диване. Подсел тайком на мармелад. Krut frut морские животные и Krut frut червячки от KDV Group. Денис Штенгелов, сформировавший эту группу компаний миллиардер, был владельцем ТЦ Зимняя вишня. Зимняя вишня сгорел, 60 человек погибло. Доходы Штенгелова растут. Мармелад убывает. Неплохой мармелад, с медовыми обертонами. Недорогой. А штаны я забрызгал. Когда грязь подсохнет, я буду их чистить. Мне доступны простые забавы.
Forwarded from Кенотаф
Учимся видеть уникальное в малом вместе с Пришвиным.
#цитаты_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
#цитаты_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Мишка Пришвин, этот мастер сидеть одновременно на нескольких стульях, тем не менее, в чем-то да шарил: все именно так и есть. Ходить по грибы — совершенно прекрасное занятие, просто великолепное. Сам я последний раз это делал ещё в пандемию. Может, бессонница меня мучает из-за этого, а не по скучным физиологическим причинам.
Пришвин, кстати, правомерно считал себя завершителем Розановской традиции. Читая невыносимо слезливые, полные похотливого упоения собственной ничтожностью «Опавшие листья», не можешь отделаться от ощущения, что Розанов сейчас выпрыгнет из-за угла и так же слезливо, настойчиво и упоенно покажет тебе пенис. Так и у Пришвина — с той лишь разницей, что Пришвин умел крутиться, был более деятельным — и в деятельности его интересовал, прежде всего, выхлоп, — а эта черта отражается и на письме. Особенно наглядно сходство с Розановым проявляется в его дневниках. Все эти, разбавленные поверхностной болтовней о Евангелии, бесконечные «в лесу Ляля на солнечной полянке работала голая над моими рукописями, и я увидел в ней девочку лет 16-ти и мне открылся весь секрет ее прелести: она эти мечты 16-летней девочки сохранила в себе до 40 лет в полном соответствии с грудью своей девичьей». Вся суть в этом фрагменте, только про бога он тут добавить забыл, увлёкся.
Однако у Пришвина, нашего завсегдатая школьных списков для чтения, есть, как и у Розанова, и у любого другого писателя, и то, над чем можно поразмыслить. Вот, например, хороший фрагмент, который всюду публикуют, обрезая при этом самое главное. Но это не вина Пришвина, естественно, а просто людская тупость:
«Немцы подошли к Сене. Мне почему-то приятно, а Разумнику неприятно, и Ляля тоже перешла на его сторону. Разумник потому за французов (мне кажется), что они теперь против нас, как в ту войну стоял за немцев — что они были против нас (хуже нас никого нет). А Ляля потому против немцев теперь, что они победители, и ей жалко французов. Я же, как взнузданный, стоял за Гитлера. Но в сущности я стоял за Гитлера по упрямству, по чепухе какой-то. На самом деле единственное существо, за кого я стоял, — это Ляля. Я дошел в политике до этого: "за Лялю!". И мне вовсе не совестно, потому что довольно было всего — будет, пора! не за Гитлера, не за Англию, не за Америку — за одну единственную державу стою, за Валерию».
Но лучше, разумеется, грибы пойти собирать.
Пришвин, кстати, правомерно считал себя завершителем Розановской традиции. Читая невыносимо слезливые, полные похотливого упоения собственной ничтожностью «Опавшие листья», не можешь отделаться от ощущения, что Розанов сейчас выпрыгнет из-за угла и так же слезливо, настойчиво и упоенно покажет тебе пенис. Так и у Пришвина — с той лишь разницей, что Пришвин умел крутиться, был более деятельным — и в деятельности его интересовал, прежде всего, выхлоп, — а эта черта отражается и на письме. Особенно наглядно сходство с Розановым проявляется в его дневниках. Все эти, разбавленные поверхностной болтовней о Евангелии, бесконечные «в лесу Ляля на солнечной полянке работала голая над моими рукописями, и я увидел в ней девочку лет 16-ти и мне открылся весь секрет ее прелести: она эти мечты 16-летней девочки сохранила в себе до 40 лет в полном соответствии с грудью своей девичьей». Вся суть в этом фрагменте, только про бога он тут добавить забыл, увлёкся.
Однако у Пришвина, нашего завсегдатая школьных списков для чтения, есть, как и у Розанова, и у любого другого писателя, и то, над чем можно поразмыслить. Вот, например, хороший фрагмент, который всюду публикуют, обрезая при этом самое главное. Но это не вина Пришвина, естественно, а просто людская тупость:
«Немцы подошли к Сене. Мне почему-то приятно, а Разумнику неприятно, и Ляля тоже перешла на его сторону. Разумник потому за французов (мне кажется), что они теперь против нас, как в ту войну стоял за немцев — что они были против нас (хуже нас никого нет). А Ляля потому против немцев теперь, что они победители, и ей жалко французов. Я же, как взнузданный, стоял за Гитлера. Но в сущности я стоял за Гитлера по упрямству, по чепухе какой-то. На самом деле единственное существо, за кого я стоял, — это Ляля. Я дошел в политике до этого: "за Лялю!". И мне вовсе не совестно, потому что довольно было всего — будет, пора! не за Гитлера, не за Англию, не за Америку — за одну единственную державу стою, за Валерию».
Но лучше, разумеется, грибы пойти собирать.
С каждым сообщением сюда, я все больше превращаюсь в Розанова……..
а каски для детей вам были бы интересны?
Anonymous Poll
67%
да
8%
нет
17%
твой юмор с каждым разом все убоже
8%
посмотреть ответы
Приучая к чтению, отец дал мне Робинзона Крузо. Это было во 2 классе. Отец сказал читать каждый день определенное количество страниц, а потом ему пересказывать. Робинзон, насколько я помню, был не в переложении, а полноценный. Очень медленно, и все же я пробирался. Отец был требовательным слушателем, и я часто читал и пересказывал одни и те же страницы по многу раз. Меня приучали к подлинному чтению, как собак приучают не ссать где попало. Точно так же отец брал мои тетради по русскому языку, листал их, находил ошибку и говорил, бросив тетрадь на стол: здесь есть ошибка. И я ее находил. А когда я не знал, например, значение какого-то слова или как оно пишется, отец говорил взять словарь. Мой отец мудрый человек.
В итоге я выучил книгу почти наизусть. С тех пор я воспринимаю Робинзона кем-то вроде двоюродного деда или ангела-хранителя. Робинзон стал моим близким, но в то же время я будто читал о самом себе. Главный вывод, который я сделал — что проблемы у старины Крузо начались в тот момент, когда в его жизни снова появились люди, с приходом людей. И роман посыпался у Дефо ровно с того же места. С этим выводом я согласен целиком и по сей день.
Книга о Робинзоне долгое время оставалось единственной, которую я дочитал до конца. В 5 классе меня отправили ходить после школы в т.н. Литературный лицей. Там неумело и с придыханиями старые люди разных возрастов без конца говорили об Илиаде и Одиссее, об Аристофане и Пиндаре и их коллегах. Мне было неинтересно. Разве слово Пиндар ассоциировалось у меня с тем, кем меня обычно называли в и за пределами школы прежде, чем пнуть по жопе — только оно откликалось, только это слово. Остальное в Лицее никак не соприкасалось с тем, в чем я жил и как. Я просто сидел и ждал, когда все кончится, и можно будет идти домой. Так я делаю в большинстве мест, где оказываюсь — до сих пор. Литературный лицей не расширил моих познаний в области литературы. Как и пресловутые списки для летнего чтения — к ним я даже не прикасался, даже не думал о них. Летом меня увозили в деревню, где я разводил костры в заброшенных домах и на свалках, бродил по лесам, собирал окурки по обочинам, сидел у реки или железной дороги.
Следующее, что я дочитал до конца — это Денискины рассказы, в 8 или 9 классе. Наверное, это поздно. Днем я блевал на теплотрассе, пия коктейли Виноградный день (что за дивная деепричастная форма — “пия”! помнишь это великолепное опущение диафрагмы в конце пушкинского “…тихие слезы лия… и улыбалась ему, тихие слезы лия…” — отмечал Виктор Кривулин лет за 30 до описываемых событий), а вечером вновь и вновь читал про то, как елку поставили на попа, про состязания в плавании, про долгие годы, проведенные под кроватью. Так некоторые раз за разом смотрят любимые сериалы во время болезни. Во здравии об этих сериалах сказать нечего, а тогда — помогают. После Дениски я прочитал Преступление и наказание. Если Робинзон пошел ко дну по приходе людей, то Достоевский — после убийства старухи. То есть, на II части. К эпилогу писатель сделался идиотом, ведомым собственными комплексами, фантазиями и жаждой наживы.
На этом — всё. За 11 лет школы я осилил 3 книги. Этого мне хватило и для того, чтобы сдать ЕГЭ по литературе. Когда ни на что не способен, ничего не умеешь — сдаешь ЕГЭ по литературе. Не говоря о том, что я без труда писал сочинения по произведениям, к которым и не прикасался — водил за нос. Меня даже на олимпиады отправляли, где я, конечно, ничего не занимал — местные, подобные мне, шарлатаны были выше классом. Когда я окончил школу, единственное мое умение заключалось в способности успешно рассуждать о том, о чем понятия не имеешь. ЕГЭ я сдал неблестяще, но поступил и даже что-то закончил — кажется, факультет переписчиков.
Помните об этом, когда внимаете словам любимых писателей, литературоведов, политологов, философов и прочих специалистов — живых или мертвых, без разницы.
В итоге я выучил книгу почти наизусть. С тех пор я воспринимаю Робинзона кем-то вроде двоюродного деда или ангела-хранителя. Робинзон стал моим близким, но в то же время я будто читал о самом себе. Главный вывод, который я сделал — что проблемы у старины Крузо начались в тот момент, когда в его жизни снова появились люди, с приходом людей. И роман посыпался у Дефо ровно с того же места. С этим выводом я согласен целиком и по сей день.
Книга о Робинзоне долгое время оставалось единственной, которую я дочитал до конца. В 5 классе меня отправили ходить после школы в т.н. Литературный лицей. Там неумело и с придыханиями старые люди разных возрастов без конца говорили об Илиаде и Одиссее, об Аристофане и Пиндаре и их коллегах. Мне было неинтересно. Разве слово Пиндар ассоциировалось у меня с тем, кем меня обычно называли в и за пределами школы прежде, чем пнуть по жопе — только оно откликалось, только это слово. Остальное в Лицее никак не соприкасалось с тем, в чем я жил и как. Я просто сидел и ждал, когда все кончится, и можно будет идти домой. Так я делаю в большинстве мест, где оказываюсь — до сих пор. Литературный лицей не расширил моих познаний в области литературы. Как и пресловутые списки для летнего чтения — к ним я даже не прикасался, даже не думал о них. Летом меня увозили в деревню, где я разводил костры в заброшенных домах и на свалках, бродил по лесам, собирал окурки по обочинам, сидел у реки или железной дороги.
Следующее, что я дочитал до конца — это Денискины рассказы, в 8 или 9 классе. Наверное, это поздно. Днем я блевал на теплотрассе, пия коктейли Виноградный день (что за дивная деепричастная форма — “пия”! помнишь это великолепное опущение диафрагмы в конце пушкинского “…тихие слезы лия… и улыбалась ему, тихие слезы лия…” — отмечал Виктор Кривулин лет за 30 до описываемых событий), а вечером вновь и вновь читал про то, как елку поставили на попа, про состязания в плавании, про долгие годы, проведенные под кроватью. Так некоторые раз за разом смотрят любимые сериалы во время болезни. Во здравии об этих сериалах сказать нечего, а тогда — помогают. После Дениски я прочитал Преступление и наказание. Если Робинзон пошел ко дну по приходе людей, то Достоевский — после убийства старухи. То есть, на II части. К эпилогу писатель сделался идиотом, ведомым собственными комплексами, фантазиями и жаждой наживы.
На этом — всё. За 11 лет школы я осилил 3 книги. Этого мне хватило и для того, чтобы сдать ЕГЭ по литературе. Когда ни на что не способен, ничего не умеешь — сдаешь ЕГЭ по литературе. Не говоря о том, что я без труда писал сочинения по произведениям, к которым и не прикасался — водил за нос. Меня даже на олимпиады отправляли, где я, конечно, ничего не занимал — местные, подобные мне, шарлатаны были выше классом. Когда я окончил школу, единственное мое умение заключалось в способности успешно рассуждать о том, о чем понятия не имеешь. ЕГЭ я сдал неблестяще, но поступил и даже что-то закончил — кажется, факультет переписчиков.
Помните об этом, когда внимаете словам любимых писателей, литературоведов, политологов, философов и прочих специалистов — живых или мертвых, без разницы.