Чтобы лучше понять темпы роста всех стран, которые могут считаться европейскими, а также влияние исключения некоторых стран, рассмотрим Таблицу 2.2. Диапазон темпов роста ВВП был довольно узким, с коэффициентом вариации 0,24. Самой медленно растущей экономикой оказалась Португалия с ростом 1,20% в год, а самой быстрорастущей — Сербия с показателем 3,34%. Второй самой медленно растущей экономикой была Турция (1,48%), а второй самой быстрорастущей — Германия (2,90%). Среди крупнейших экономик стоит отметить рост Франции на уровне 1,63%, Великобритании — 1,86%, Австро-Венгрии — 1,93% и России — 2,40%. Изменения, хотя и казались впечатляющими современникам, по современным стандартам не выглядят особо впечатляющими. Ожидаемо, наиболее заметный контраст наблюдается между Францией и Германией.

Диапазон прироста населения также был довольно узким, хотя и шире, чем для роста ВВП, с коэффициентом вариации 0,42. Франция выделялась с ежегодным ростом населения всего на 0,18%. На другом конце спектра Сербия продемонстрировала рост населения на уровне 1,99%. Гораздо более важным фактором является рост населения России — 1,60%, что в девять раз быстрее, чем во Франции. Вторым самым медленным ростом населения характеризовалась Испания (0,51%). Остальные крупные державы показали схожие темпы роста населения: Австро-Венгрия — 0,79%, Великобритания — 0,88% и Германия — 1,16%.

Рост ВВП на душу населения был еще более однородным по всей Европе. Самый медленный рост продемонстрировала Португалия с показателем 0,48%, что составляет чуть менее половины среднего уровня по Европе. Самой быстрорастущей экономикой стала Швеция с показателем 1,90%, что немного меньше двойного европейского среднего, но в четыре раза превышает португальский рост. Крупные экономики продемонстрировали более схожие темпы: Россия — 0,81%; Великобритания — 0,97%; Австро-Венгрия — 1,14%; Франция — 1,45%; и Германия — 1,72%. Следует отметить хорошие показатели Франции и слабую динамику России.

Экономисты не измеряют страх; но я убежден, что долгосрочный экономический рост принципиально несовместим со страхом и пиететом перед властью

Более тщательное изучение роста в СССР помогает объяснить этот результат и также подчеркивает важные темы в опыте Западной Европы. После Второй мировой войны советская экономика росла как и предсказывает гипотеза Яноши, хотя и со скромным трендом роста производительности труда. Тревожные признаки серьезного замедления роста производительности, добавляющегося к замедлению по типу Яноши, не проявились до 1970-х годов (Harrison 1998c). Советской экономике удалось добиться «экстенсивного роста»: отношение инвестиций к ВВП примерно удвоилось между 1950-ми и началом 1970-х годов, достигнув чуть менее 30 процентов, а объем основного капитала рос примерно на 8,5 процента в год в этот период (Ofer 1987). Уменьшение отдачи от накопления капитала усугубленное медленным ростом TFP, означало, что темп роста основного капитала при данной норме инвестиций со временем падал.

Относительно низкий рост TFP не был следствием недостаточных объемов НИОКР, которые к 1970-м годам были очень высокими по мировым стандартам и составляли около 3 процентов ВВП. Проблема заключалась в структурах стимулов, направлявших инновации на уровне отдельных предприятий. Это был классический случай провала в области «способности социума». Система планирования вознаграждала управленцев, достигавших краткосрочных производственных целей, а не тех, кто находил способы сокращения затрат или повышения качества выпуска в долгосрочной перспективе. Соотношение риска и вознаграждения было неблагоприятным для организационных и технологических изменений, и отсутствовал «толкающий пинок» конкуренции (Berliner 1976).

«Привела ли колонизация к дивергенции в уровнях благосостояния Европы и Азии? В индийском контексте политическое подчинение правлению Ост-Индской компании с середины восемнадцатого века, а затем политический контроль британской короны, имели последствия для утечки ресурсов из колонии в империю, формирования экономической политики и изменений в институциональной структуре. Потенциальные выгоды от таких изменений могли быть связаны с введением новых институтов, таких как система земельного владения на основе принципа частной собственности, доступ к более развитому капиталовому рынку метрополии, специализация через связи с глобальным рынком, строительство железнодорожной сети и ирригационной системы. Представители школы зависимости считают, что связь с метрополией была эксплуататорской, а специализация через торговлю — причиной растущего разрыва в развитии между Европой и Азией (Франк, 1975). Другая литература отмечает положительное влияние за счет производства товарных культур, поскольку индийский рынок стал интегрироваться в мировую экономику (Рой, 2006). Оценки подушевого национального дохода за 1870-1900 годы показывают небольшой восходящий тренд, поскольку индийская экономика специализировалась на производстве сельскохозяйственной продукции (Хестон, 1977). Критика глобализации исходит из негативных последствий деиндустриализации, поскольку индийская текстильная промышленность столкнулась с конкуренцией со стороны индустриальной экономики Британии (Торнер, 1962).

Литература о выгодах, которые Британия получила от колониального правления, указывает на то, что экономические выгоды были относительно невелики. Это включает эффект торговли с империей и доходы от инвестиций, а также затраты на управление и чистый отток ресурсов из Индии (О’Брайен, 1988b, Дэвис и Хаттенбек, 1988). Хотя колониальное правление могло способствовать увеличению разрыва между Востоком и Западом, другие данные, представленные в этой главе, указывают на то, что корни экономической дивергенции уходят в семнадцатый век.

В отличие от Индии, влияние западного колониализма на Китай было гораздо более ограниченным как по масштабам, так и по продолжительности. В середине восемнадцатого века, когда Ост-Индская компания активно продвигалась к полной колонизации Индийского субконтинента, империя Цин достигала пика своей мощи и процветания под правлением императора Цяньлуна. Только в 1840-х годах британские военные корабли достигли китайского побережья, чтобы насильственно открыть Китай и Восточную Азию для свободной торговли. Даже тогда западный империализм не привел к полной колонизации Китая, но проявлялся через специальные торговые права, арендованные территории и договорные порты с экстерриториальностью или сферами интересов. Хотя западные инвестиции и защищенные привилегиями современные предприятия могли подавить или вытеснить местный бизнес и китайские компании, они также выступали в качестве агентов передачи технологий и прямых иностранных инвестиций. Точно так же, хотя западные интересы взяли под контроль ключевые институты, такие как морская таможня и имперская почтовая служба, собранные доходы служили фискальным нуждам империи Цин, а позже республиканского правительства, а также финансировали важную инфраструктуру, такую как железные дороги в начале двадцатого века.

Возможно, более долговременное влияние западного империализма заключалось в том, что он вызвал политическую нестабильность, которая дестабилизировала империю, кульминируя в падении династии Цин в 1911 году и последующей хаотичной эпохе милитаристских правителей. Но и здесь последствия могли быть неоднозначными. Как показал Ма (2008a, 2008b), такие договорные порты, как Шанхай, Тяньцзинь и Ухань, стали центрами экономического роста в первые три десятилетия двадцатого века. Важным фактором было то, что так называемые колониальные «привилегии» в договорных портах использовались не только западными предприятиями, но также, формально или неформально, китайскими бизнесами, располагавшимися в этих портах. Важно отметить, что некоторые из этих «привилегий» совпадали с необходимыми условиями для экономического роста, такими как поддержание мира и общественного порядка, защита прав собственности и обеспечение выполнения контрактов, а также отсутствие произвольного налогообложения или поборов. Неудивительно, что так называемая «золотая эра» роста в 1910-х и 1920-х годах пришлась на период, когда контролируемый Западом Шанхай фактически добился полной политической и юридической автономии от Китая: Шанхай 1920-х годов стал своего рода «городом-государством».

Кажется, что в основе Закона лежат две проблемы: непонимание того, где именно будут накапливаться выгоды от ИИ, и нежелание позволить, чтобы выгоды и потери распределялись среди свободных участников рынка.

Как мы обсуждали в нашей статье на прошлой неделе, наибольшие выгоды от ИИ будут сосредоточены в основном в сфере более сложной интеллектуальной работы. Это такие виды ИИ, которые могут работать автономно и взаимодействовать с миром — например, добавляя миллионы удалённых работников в виде агентов ИИ.

Именно такие виды ИИ подвергаются наибольшим ограничениям в законе. В качестве эвристики можно сказать, что если ИИ может принимать решение, которое повлияет на кого-то в мире, он будет считаться высокорисковым и, следовательно, подпадёт под обременительные требования. Если ИИ крупный (обученный с использованием более 10^25 операций с плавающей запятой, что примерно соответствует современным моделям), он также считается универсальной моделью, представляющей системный риск.

Модели, которые остаются незатронутыми, выполняют очень рутинные задачи — например, фильтрацию спама или форматирование текста. Действительно, модели ИИ допускаются в высокорисковых активностях, если они «предназначены для улучшения языка в уже подготовленных документах, например, в отношении профессионального тона, академического стиля или для согласования текста с определённым брендовым сообщением».

Таким образом, Закон об ИИ разработан так, чтобы мы могли легко извлекать незначительные выгоды от автоматизации самой простой работы, но не получать многие из более существенных выгод, которые могут возникнуть благодаря полноценным агентам ИИ, взаимодействующим с окружающим миром.

Причина, по которой влияние Закона пока ограничено, заключается в том, что многие его положения ещё не вступили в силу. Регулирование будет внедряться поэтапно: запреты на определённые системы ИИ начнут действовать в феврале 2025 года; правила для универсальных ИИ — в августе 2025 года; требования для высокорисковых систем ИИ вступят в силу в августе 2026 года.

Эта задержка даёт Европе возможность предотвратить тот ущерб, который Закон может нанести, прежде чем он начнёт действовать. Есть и небольшие обходные механизмы: Комиссия получила право вносить изменения в Приложение III, где перечислены высокорисковые случаи применения, и большая часть практик по исполнению закона ещё подлежит определению. Учитывая высокие ставки, было бы лучше начать с нуля. Комиссия уже обязалась пересмотреть Закон в 2029 году. Чтобы выйти из странного мира Закона об ИИ ЕС, Европе следует сделать это уже сейчас.