В известной книге Барри Эйхенгрин приводит теорию того, почему золотой стандарт хорошо работал до Первой мировой войны, но достаточно сильно барахлил в межвоенный период. До Первой мировой войны основные страны, использовавшие золотой стандарт, имели относительно устойчивые и координированные экономические и политические системы. Правительствам было легче позволить внутренним ценам и заработным платам адаптироваться к изменениям, связанным с золотым стандартом, даже если это требовало с их стороны сокращения расходов или повышения налогов. Центральные банки проводили политику в интересах стабильности международной системы, поддерживая обменный курс и сохраняя уверенность в экономической стабильности. Все это описывается хорошим, но труднопереводимым словом “commitment”; переведем его в данном контексте как «приверженность» договоренности, приверженность системе. В межвоенный период страны были ориентированы в большей степени на свою внутреннюю повестку, чем на работу межстрановой системы. Социальные программы, занятость и экономический рост. Ужесточение политики для поддержания золотого стандарта стало политически непопулярным (на фоне ухудшающейся экономической ситуации — практически невозможным). Участники системы начали сомневаться в способности стран проводить эту политику, в способности «коллег» проводить эту политику, вообще — в необходимости такой системы. С “commitment”, с приверженностью стало сложно, что отразилось на качестве работы системы. Это полезная идея, которую стоит помнить при обсуждений современных попыток создать альтернативы доллару. Хотя в основном там не идет речь о фиксированном курсе, элементы описанных проблем, конечно, есть. Какова будет приверженность участников такой системе? Готовы ли будут соблюдать ее правила даже тогда, когда это локально невыгодно? Готовы ли они будут ее субсидировать? И — не бросят ли ее как только изменится внутренняя повестка? Если наступит кризис — ее продолжат содержать? А если потенциальные участники знают, что в случае кризиса ее «бросят» — станут ли они тратить ресурс на то, чтобы участвовать в ее создании и содержании даже и до кризиса? Все эти вопросы есть.

Я обратил внимание, что когда читаю материалы по анализу динамики БРИК / БРИКС+, то каждый раз мысленно задаю себе вопрос: «Вот здесь написано, что такая-то величина выросла на столько-то процентов или составляет столько-то долларов. Что из этого Китай, а что все остальное?». Дело в том, что в силу размера экономики Китая всегда есть подозрение, что динамика любой из версий этого коммьюнити — это процентов на 60-80 Китай. И тогда не только проще, но и более аккуратно писать «Китай вырос на столько-то процентов или составляет столько-то долларов». Или давать цифру по всем, а в скобках цифру именно по Китаю — для сравнения. Если не все Китай — то это интересно. А то со стороны ситуация выглядит так, как будто «Коля, Вася, Петя и Бэтмен этой ночью победили преступность». Как бы да, но как бы нет.

Трейси Дэннисон в своей известной книге об институтах в мире русского крестьянства до реформы пишет о генеалогии "крестьянского мифа". Под крестьянским мифом в первую очередь понимается популярное предположение об "альтернативной рациональности" русского крестьянства. Цитата:

Самый популярный ответ на этот вопрос, как в России, так и за её пределами, а также, вероятно, наиболее распространённый среди историков, состоит в том, что обсуждаемые здесь различия являются предельными и неустранимыми. Они коренятся в народной памяти и культуре и, возможно, наиболее очевидно проявляются в организации сельского общества до индустриализации. Считается, что русские крестьяне были культурно обусловлены совершенно иными моделями поведения, чем земледельцы Западной или Центральной Европы... Дух русского народа, согласно этому взгляду, проявляется в практиках, которые были более «коллективистскими» по сравнению с западными обществами. Утверждается, что общинное правосудие заменяло собой формальную судебную систему. Коллективная ответственность за налоги, феодальные повинности и поддержание деревни превалировала над важностью индивидуальных обязательств перед помещиками, государственными чиновниками и общиной. Расширенные семейные дома и родственные сети играли более центральную роль в культуре и экономике сельской России, чем нуклеарные семьи и индивидуальные договорные отношения. И, прежде всего, земля находилась в общинном, а не в индивидуальном владении.

Каковы корни этого взгляда? Дэннисон описывает генеалогию идеи и указывает на то, что собственно эмпирических оснований у нее крайне мало. Это популярная идея, как в науке так и вовне, но ее фундирование в чем-то осязаемом, данных или иных материалах, по Дэннисон, крайне скудно.

Называть мифом то, во что верили поколения социальных мыслителей, законодателей, ученых, историков и писателей, — безусловно, смелое утверждение. Однако политические мотивы Крестьянского мифа, в его первом воплощении, были столь же очевидны, сколь слабыми были доказательства его правдивости. Крестьянский миф не был народной традицией; он был завезён в Россию извне царским правительством. Он был сформулирован в 1840-х годах немецким романтическим социальным писателем Августом фон Гакстгаузеном, католическим дворянином, известным до того главным образом как фаворит прусского кронпринца (впоследствии Вильгельма IV) и прусских аграрных консерваторов. Его труды обосновывали необходимость сохранения традиционных форм собственности и традиционного права. Он был приглашен царем в поездку по сельской России в надежде, что напишет книгу, которая сможет противостоять негативной пропаганде маркиза де Кюстина и представить в положительном свете сельские институты, которые тогда на Западе всё ещё широко рассматривались как варварские и реакционные.

1/2

Дэннисон описывает в каких обстоятельствах был сформулирован Крестьянский миф и его перцепцию:

Его книга была встречена с большим энтузиазмом русскими интеллектуалами по всему политическому спектру, от славянофилов, таких как Аксаков, до социалистов, таких как Герцен, которые приветствовали её по совершенно различным, а порой даже несовместимым причинам. Никто не обратил внимания на скудные доказательства, на которых основывались широкие утверждения Гакстгаузена. Хотя он провёл в России более года, на крепостных имениях он был всего несколько дней за это время. Он не знал русского языка, полагался на переводчиков для получения всей информации, находился под постоянным наблюдением правительства (о чём он не подозревал) и прибыл в Россию с предвзятым настроем обнаружить там именно те институты, которые он уже ассоциировал, ещё до поездки, с первобытным «славянским» деревенским укладом и моделью владения землёй, которую он ранее проецировал на некоторые регионы Германии, хотя и там не смог найти для них более чем анекдотические свидетельства. Поскольку его рассказ оказался удобен для стольких различных политических программ в России, никому не было выгодно подвергнуть теорию Гакстгаузена о сельских институтах даже самой поверхностной проверке. Был запущен в обращение жёсткий набор стилизованных фактов. Этот новый стилизованный образ русского крестьянства быстро вытеснил раннюю традицию русских трудов о сельском обществе, примером которой является вдохновлённое «Энциклопедией» Петербургское вольное экономическое общество. Таким образом, публикация книги Гакстгаузена стала крупным разрывом с прежней традицией.

И далее:

Книга Гакстгаузена активно обсуждалась среди диссидентских интеллектуалов из кружка Петрашевского в Санкт-Петербурге; Достоевский, например, считал её весьма значимой. Наиболее известное литературное проявление Крестьянского мифа, как мы видели, встречается в произведениях Толстого, через которых он достиг западной аудитории, значительно более широкой, чем аудитория книги Гакстгаузена… Тем временем события развивались быстро, и Акт об освобождении крестьян сделал вопрос о том, соответствовали ли сельские институты до 1861 года Крестьянскому мифу, неактуальным (по крайней мере, как вопрос текущей политики). Вполне возможно, что сам Акт привёл к созданию сельского общества, которое соответствовало Крестьянскому мифу более точно, чем то, что существовало до 1861 года, особенно учитывая, что положения Акта были мотивированы желанием «сохранить» институты, ассоциируемые с Крестьянским мифом.

Здесь содержится целая батарея разных идей, каждая из которых заслуживает подробного обсуждения. Очень интересна идея перформативности: вера реформаторов в пред-существование определенных институтов может, посредством реформы, на самом деле создать институты, которых до того не было, или усилить определенную часть институтов, которая в реальности до того была слаба.

Далее Дэннисон описывает путешествие Крестьянского мифа по глобальным интеллектуальным кругам, включая путешествие к Джеймсу Скотту, много раз упомянутому здесь, через Чаянова. Я не буду пересказывать эту часть, хотя она и любопытна, и увлекательна. Релевантная часть ее наблюдения для разговора об идее уникальности русского крестьянства, однако, такова: эмпирических оснований у нее мало, а ее популярность на раннем этапе была обеспечена ее политической полезностью.

2/2

Разговоры о российской уникальности вызывают у меня в памяти строчку из старой песни группы De-Phazz:

«Потому что ты такой особенный...
Как и все остальные»

(“Cause you're so special...
Just like anybody else”)

Об оттоке человеческого капитала:

В данной статье анализируются долгосрочные эффекты иммиграции квалифицированных рабочих на производительность на примере миграции гугенотов в Пруссию. Мы объединяем списки иммигрантов-гугенотов с 1700 года с данными по прусским предприятиям о стоимости ресурсов и выпуске продукции в 1802 году в уникальной базе данных. В 1685 году религиозные преследования вынудили высококвалифицированных гугенотов покинуть Францию и переселиться в отсталую Бранденбург-Пруссию, где их направили в города для компенсации потерь населения, вызванных эпидемиями после Тридцатилетней войны. Используя этот паттерн расселения...мы находим причинно-следственную связь между поселениями гугенотов и [более высокой] производительностью текстильных мануфактур даже через сто лет после их иммиграции.

Источник.

Здесь анализируется как повлияли те, кто уехал, на место прибытия, а не то, как повлиял их отъезд на место предыдущего жительства, что было бы также интересно, конечно. Экономический эффект убытия не обязан быть равен экономическому эффекту прибытия, что вычли у Франции не обязано быть равно тому, что добавили новому месту, — поскольку окружение в двух местах разное, и то как эффективно могут приложить себя люди меняется в пространстве. Тем не менее, связь индикативна.

Читал тут одну книжку, честно сказать австриякскую (что как бы не придает ей дополнительной надежности), но поскольку дело не в содержании, а в формулировке, то я это упомяну. Автор книги говорит о стагфляции, но вместо использования термина «стагфляция» (ситуации сочетания и экономического спада, и высокой инфляции) говорит об «инфлирующей депрессии». И мне это дело показалось очень правильным, более точным и все такое. Понятно, что в научных статьях язык устоялся, но вот в публичном пространстве говорить «инфлирующая депрессия» или «инфлирующая рецессия» даже лучше, чем «стагфляция». Короче «всегда теперь так буду говорить».

Два паттерна политических атак: одна скорее типична справа, другая скорее типична слева. Типичная атака справа: мы бедные-несчастные, и если не выиграем в этот раз, нас совсем съедят. У них все медиа. У них все деньги. У них всё есть, нас задавят. Все это фактически ложно. И тем более комично, что правые в большей степени склонны проецировать силу, иногда даже право сильного. Но не в риторике угрозы — в этой риторике правые всегда на волосок от полного уничтожения ужасным левым государством, и поэтому надо подсобраться и как пойти и как проголосовать — и так десятилетия подряд. Типичная атака слева: «своим всё, врагам — мораль». Это дело крайне неприятное, и суть его состоит в том, что к оппонентам примеряется мерка католического святого (с поправкой на тип этики), и если он или она ей не соответствуют, то как бы сразу и всё, а своим такая мораль, мягко говоря, не предъявляется: все становится очень сложно, неоднозначно, идет новояз всякий и проч. Такой паттерн просматривается.

«Крестьяне, по крайней мере нашей местности, до крайности невежественны в вопросах религиозных, политических, экономических, юридических.
…
Но что касается уменья считать, производить самые скрупулезные расчеты, то на это крестьяне мастера первой руки. Чтобы убедиться в этом, стоит только посмотреть, как крестьяне делят землю, рассчитываются, возвратясь из извоза.
Конечно, вы тут ничего не поймете, если вам неизвестен метод счета, вы услышите только крик, брань и подумаете: как они бестолковы...
Но подождите конца, посмотрите, как сделан расчет, и вы увидите, к какому результату привели эти бестолковые крики и споры, — земля окажется разделенною так верно, что и землемер лучше не разделит».

Но что меня больше всего поражает, это необыкновенная память у крестьян. Неграмотный сельский староста помнит, сколько за кем есть недоимки, сколько с кого и когда он получил денег и пр. Разносчик, торгующий бабьим товаром — платками, кралями и разною мелочью, — на сто верст в округе раздает свой товар в долг и помнит, где какая баба сколько ему должна и что именно брала.
Наконец, и в извозе: пришло время ехать в извоз, столковались крестьяне в деревне. Один из деревни, разумеется, голова-воротило, отправляется в город искать работы. Найдя в городе работу, он подряжается, например, везти пеньку из Д. в С., торгуется с купцом, уславливается насчет цены и количества подвод. Через несколько дней крестьяне всей деревней отправляются в город, под навалку — кто на четверке, кто на тройке, кто на паре. Наваливаются. На каждую лошадь кладут взвешенное количество пеньки, различное, смотря по силе лошади; все это делается в присутствии рядчика, который получает от купца накладную и задаток. Рядчик должен запомнить, сколько пеньки навалено каждому хозяину и, следовательно, сколько денег тому придется получить при окончательном расчете. Навалившись, разумеется, зашли в кабачок, выпили, взяли по селедочке, по калачику — за все платит рядчик из задатка, потому что ни у кого из крестьян денег с собой нет. Отправились в путь. Всю дорогу расход ведет рядчик, который на постоялых дворах, в кабаках платит один за всех за взятое сено, харчи, водку и все эти расходы помнит.
Доставили товар. Опять взвесили, недовес, положим, оказался против накладной, купец приемщик вычел из следующей за провоз платы ценность недостающего товара и отдал причитающиеся деньги рядчику. Зашли в кабак, выпили по стаканчику, кому нужно, взяли у рядчика денег на покупки в городе, справили все дела и отправились домой.
Дома расчет. Сосчитали, сколько на кого было положено пеньки и сколько кому причитается денег, сколько у кого было недовесу, сколько кто взял дорогой, сколько в городе и сколько кому остается получить.

Мужик отлично понимает счет, отлично понимает все хозяйственные расчеты, он — вовсе не простофиля. Конечно, не все мужики умны, конечно, есть между ними и идиоты, и дураки, и простофили, неспособные вести хозяйство, но так как дураки, при крестьянской обстановке, неминуемо должны гибнуть от бедности, вследствие своей неспособности хозяйничать, то понятно, что встретить в деревне между крестьянами дурака случается редко, и каждый, сталкиваясь с серым народом, выносит впечатление о его несомненной сметливости, сообразительности.

Цитата: Александр Энгельгардт «Письма из деревни» (1873)
Иллюстрация: Сергей Виноградов «Обед работников» (1890)

Меня всегда поражал тон в котором русские дворяне писали про русских крестьян: так колонизаторы пишут о неведомых им землях.

Я бы даже сказал как биологи о другом виде

Да, увы, если мысленно прочитать текст выше интонацией канала Дискавери или Анимал Планет или передачи "В мире животных" — ляжет на раз.

Русский крестьянин — рациональный экономический агент.

Наткнулся на ютюбе на серию "Российской Империи", и это, конечно, такой яркий памятник новому капитализму. Экономические слова новые, экономические понятия новые, экономические идеи новые, но Парфенов эти новые слова монтирует в прошлое, как бы говоря, что, условно, дивиденды — это не новое-импортное слово и не новый-импортный феномен, а все это старое, уже бывшее даже здесь, у нас, просто мы на 70 лет об этом позабыли. Реальность уже была, только словарный запас растерян — так вот эти «новые» слова в приложении к прошлому.

«Кондратий Рылеев до восстания Декабристов — топ-менеджер.»

Хотя слышно местами, как они все-таки выделяются, как ново, неестественно звучат.

«Он же [Сперанский] зимой 1810-го года впервые в русской истории прибегает к шоковой экономической терапии. Рекордный дефицит госбюджета, расстроенные финансы (за бумажный рубль давали 25 копеек серебром) Сперанский лечит снижая расхода, остановив эмиссию и повысив акциз на водку. Поступления в бюджет вырастают более чем в двое. Страна избежала дефолта и получила средства на подготовку к войне.»

«Ришелье демонстрирует благотворность снижения налогов. Ты возьми поменьше, и оно само придет побольше! Ослабление бремени мгновенно порождает торговый бум, и уже к 1805-му году по числу прибывших кораблей совсем молодой одесский порт сравняется с санкт-петербургским, отметившим свое столетие. … Дюк Ришелье: «Не будем слишком регулировать, ведь мы стоим на почве новой»… Так создается первая в истории России свободная экономическая зона.»

И т.д., и т.п., и так все время.

Прием хороший, но он теперь приобрел второй, вряд ли предполагавшийся эффект: текст звучит как памятник давно умершей эпохе, когда мейнстримом в том числе государственного мышления в только что созданной РФ были идеи свободной экономики. Оказывается, было время, когда «и мы еще на что-то надеялись», мыслили как возможную новую норму все это «государственничество свободной экономики». Эпоха завершилась — и контраст этих слов, их нарочитая вживленность в несвой текст, звучит трогательным напоминанием о том, что (тогда казалось) может случиться, но чего (в реальности) не произошло.

Адам Туз: «Уверен, никто в офисе АдГ из тех, кто это разрабатывал, не задумывался слишком сильно. "По какой-то причине это просто показалось правильным."»

Чтобы лучше понять темпы роста всех стран, которые могут считаться европейскими, а также влияние исключения некоторых стран, рассмотрим Таблицу 2.2. Диапазон темпов роста ВВП был довольно узким, с коэффициентом вариации 0,24. Самой медленно растущей экономикой оказалась Португалия с ростом 1,20% в год, а самой быстрорастущей — Сербия с показателем 3,34%. Второй самой медленно растущей экономикой была Турция (1,48%), а второй самой быстрорастущей — Германия (2,90%). Среди крупнейших экономик стоит отметить рост Франции на уровне 1,63%, Великобритании — 1,86%, Австро-Венгрии — 1,93% и России — 2,40%. Изменения, хотя и казались впечатляющими современникам, по современным стандартам не выглядят особо впечатляющими. Ожидаемо, наиболее заметный контраст наблюдается между Францией и Германией.

Диапазон прироста населения также был довольно узким, хотя и шире, чем для роста ВВП, с коэффициентом вариации 0,42. Франция выделялась с ежегодным ростом населения всего на 0,18%. На другом конце спектра Сербия продемонстрировала рост населения на уровне 1,99%. Гораздо более важным фактором является рост населения России — 1,60%, что в девять раз быстрее, чем во Франции. Вторым самым медленным ростом населения характеризовалась Испания (0,51%). Остальные крупные державы показали схожие темпы роста населения: Австро-Венгрия — 0,79%, Великобритания — 0,88% и Германия — 1,16%.

Рост ВВП на душу населения был еще более однородным по всей Европе. Самый медленный рост продемонстрировала Португалия с показателем 0,48%, что составляет чуть менее половины среднего уровня по Европе. Самой быстрорастущей экономикой стала Швеция с показателем 1,90%, что немного меньше двойного европейского среднего, но в четыре раза превышает португальский рост. Крупные экономики продемонстрировали более схожие темпы: Россия — 0,81%; Великобритания — 0,97%; Австро-Венгрия — 1,14%; Франция — 1,45%; и Германия — 1,72%. Следует отметить хорошие показатели Франции и слабую динамику России.

Кембриджская экономическая история современной Европы. Том 2: с 1870 года до настоящего времени, под редакцией Стивена Бродберри и Кевина Х. О’Рурка.

Разговор о создании «альтернативной» системы платежей, которая продолжит функционировать, даже если на страну-участника наложат (некоторые) санкции, связан вот с какой проблемой: такая система нужна более-менее двум, может, ещё нескольким странам. Она совершенно не нужна таким странам, как Китай, Индия или ОАЭ. Это не означает, что они не хотели бы иметь альтернативную платежную систему! Хотели бы, конечно. Но не в формулировке «которая продолжит действовать после введения санкций», поскольку их не устраивает более-менее никакой серьёзный уровень санкций. И они не собираются жить при санкциях и не собираются сдерживать своё развитие санкциями. Ничто не указывает на то, что они толерантны к идее жизни при санкциях, что они готовы жить при санкциях, готовы пойти на огромный риск и, если что, «потерпеть». Их модель развития и интерес — совершенно другие. Поэтому «альтернатива» может и будет. Но разговор этот будет вестись вокруг того, «чья рента» от системы (если таковую можно будет получить), а не «устоит ли она» под давлением. Система, чьей основной функцией является устойчивость к давлению, этим странам не нужна.