​​Марксизм — это религия?

Eric Voegelin

Дискуссия на канале у коллеги @akademia_space плавно перешла в плоскость обсуждения феномена религии в эпоху Модерна, где он выдвигает интересный тезис: марксизм — это тоже своего рода религия.

По этому поводу, на самом деле, можно много что сказать.

Я остановлюсь на двух фигурах политической философии XX и XXI века: Эмилио Джентиле и Эрике Фёгелине. Идеи Джентиле я изложу в следующем посте (все не вмещается в один).

Двоих философов и ученых объединяет одно: они изучали идеологические движения XX века через призму религии. Краеугольным камнем философии Фёгелина стал гностицизм. Немец видел истоки крупнейших политических и религиозных движений в гностическом учении: Просвещение, Реформация и Модерн для него являются прямыми наследниками гностической мысли.

В чем заключается суть гностицизма по Фёгелину?

Он выделяет 6 ключевых характеристик:

📌 Материальный мир лежит во зле. Он — чистое зло.
📌 Структура материального мира неполноценна и хаотична
📌 Всё плохо, но спасение — возможно
📌 Спасения можно достичь в этом мире посредством человеческих усилий
📌 Спасения можно достичь в этом мире, а не в загробном

Шестая черта гнозиса, очень существенная: спасение осуществимо в рамках постепенного исторического процесса.

По мнению Фёгелина, все постхристианские гностические учения (куда он относит пуритантство, например) заимствовали идею об совершенствовании на пути к спасению у христианства. Только у гностиков это спасение достигалось здесь на земле, а у христиан — в Граде Божием. Фёгелин считал гностицизм чем-то вроде паразита на теле христианства, который развивался параллельно ему, но совершенно в другом направлении.

Марксизм по Фёгелину — это чисто гностическое религиозное учение, которое обладает всеми вышеперечисленными характеристиками: мир лежит во зле (эксплуатация избранного народа — пролетариев), спасение лежит через пролетарскую революцию и так далее.

Помимо марксизма, немецкий философ также подробно анализирует Фридриха Гегеля (дух истории как имманентный бог), Огюста Конта (“религия человечества”) и многих других.

Таким образом, практически вся интеллектуальная панорама XX века черпала свое вдохновение из гностицизма.

Исходя из позиции Фёгелина, можно сделать однозначный вывод: марксизм — это форма гностического религиозного учения.

Ключевые труды Эрика Фёгелина, по которым можно более содержательно ознакомиться с его взглядами:

Э.Фёгелин. Новая наука политики. Введение. СПБ: Владимир Даль, 2021. 372 С.

Voegelin E. Science, politics and gnosticism: Two essays. – Regnery Publishing, 1997

Voegelin, Eric. From enlightenment to revolution. Duke University Press, 1982.

#кратко

🔻Подпишись на Politicanimalis

Просто подумайте в свете этих идей (этот пост и выше) о современном движении "освобождения Палестины". Не то, чтобы это был теоретический ключик, который "все вскрывает", но...это теоретический ключик, который все вскрывает!

В фильме «Полночь в Париж» есть более фантастические и более реалистические элементы. Можно поверить в некоторые части сюжета фильма. Например, можно поверить в путешествие во времени из 2010-х в 1920-е, или во встречу с Хэмингуэем, или в танцы с Фитцджеральдом и Зельдой. Во что совершенно невозможно поверить — что в Париже можно просто поднять руку на улице, и сразу приедет такси.

Красивая какая схема, анатомическая, метро под Лондоном.

Но кто напишет книгу «Дестабилизируя стабильную экономику»?

(Здесь было наблюдение про попытку скомпенсировать более эффективным управлением труда недостаток эффективного физического капитала.)

Интересно, что идея о глубокой уникальности России удовлетворяет все политические стороны. Для одних «да, уникальна, и поэтому ее уникальный путь прекрасен», для других «да, уникальна, поэтому ее уникальный путь ужасен». «Мы особенно прекрасные» против «у вас всегда так». Идея уникальности полезна всем, это ее главное свойство (а совсем не то, верно или неверно она описывает реальность). В очередной раз «практика в поисках теории».

Если присмотреться, идея «уникальности России» даже не тянет, собственно, на идею. Это не объяснение, это отказ от объяснения. Вот стоит ряд машин разных цветов, одна из них зеленая. «Почему она зеленая?» «Это ее уникальное свойство». Спасибо, я в курсе, только я спросил «почему у нее такие свойства», а вы сказали «потому, что она такая» или, для риторической яркости, «потому, что она всегда была такая». Объяснение внешних свойств через...то, что они есть? Такое рассуждение имеет только внешний вид мысли; в сущности, это просто отказ мыслить.

Мое скромное наблюдение: как минимум в 2/3 случаев разговор об «уникальности России» рано или поздно переходит к разговору о крестьянской общине. Добродушно настроенный человек сказал бы, что, возможно, здесь-то и есть искомый корень уникальности. Человек более злой сказал бы, что просто в 2/3 случаев здесь заканчивается хотя бы и сколько-нибудь поверхностное знание истории России сторонником идеи ее уникальности.

Я тут года полтора назад писал, что жду повышенной идеологизации, больше идеологизированных рассуждений в публичном пространстве. Неважно какого направления, важно что более «идеологически заряженных». В рамках домашней работы надо честно сказать, что этот прогноз не реализовался. В основном экономические и политические вопросы обсуждаются в виде поиска конкретных решений, практик, «уже в конце рассуждения», то есть, ниже идеологических дискуссий. Меньше — как частные случаи применения идеологий. Ср.: «налоги нужно повысить потому, что нужно финансировать дефицит в таком-то году» и «налоги нужно повысить потому, что это справедливо, чтобы богатые платили больше». Я сейчас не про то, надо повышать или не надо. Просто первое высказывание не встроено в идеологическую концепцию, а второе встроено. Я несколько удивлен, что вокруг не становится больше всяких социалистов или наоборот либертарианцев, а только сторонников взять ряд мер у той или иной концепции и их реализовать — без того, чтобы собственно обсудить и поверить в ту или иную концепцию.

Наверное, надо признать, что «технократизм» так легко ложится на российский бюрократический класс (да и шире) и так персистентен, так устойчив во времени, что можно его для себя обозначить как часть культуры. Технократизм — одна из составных частей российской культуры. И в этом смысле он и благо, и вред, он «уже есть»; он и «ресурс», и «ограничение на оптимизацию».

В известной книге Барри Эйхенгрин приводит теорию того, почему золотой стандарт хорошо работал до Первой мировой войны, но достаточно сильно барахлил в межвоенный период. До Первой мировой войны основные страны, использовавшие золотой стандарт, имели относительно устойчивые и координированные экономические и политические системы. Правительствам было легче позволить внутренним ценам и заработным платам адаптироваться к изменениям, связанным с золотым стандартом, даже если это требовало с их стороны сокращения расходов или повышения налогов. Центральные банки проводили политику в интересах стабильности международной системы, поддерживая обменный курс и сохраняя уверенность в экономической стабильности. Все это описывается хорошим, но труднопереводимым словом “commitment”; переведем его в данном контексте как «приверженность» договоренности, приверженность системе. В межвоенный период страны были ориентированы в большей степени на свою внутреннюю повестку, чем на работу межстрановой системы. Социальные программы, занятость и экономический рост. Ужесточение политики для поддержания золотого стандарта стало политически непопулярным (на фоне ухудшающейся экономической ситуации — практически невозможным). Участники системы начали сомневаться в способности стран проводить эту политику, в способности «коллег» проводить эту политику, вообще — в необходимости такой системы. С “commitment”, с приверженностью стало сложно, что отразилось на качестве работы системы. Это полезная идея, которую стоит помнить при обсуждений современных попыток создать альтернативы доллару. Хотя в основном там не идет речь о фиксированном курсе, элементы описанных проблем, конечно, есть. Какова будет приверженность участников такой системе? Готовы ли будут соблюдать ее правила даже тогда, когда это локально невыгодно? Готовы ли они будут ее субсидировать? И — не бросят ли ее как только изменится внутренняя повестка? Если наступит кризис — ее продолжат содержать? А если потенциальные участники знают, что в случае кризиса ее «бросят» — станут ли они тратить ресурс на то, чтобы участвовать в ее создании и содержании даже и до кризиса? Все эти вопросы есть.

Я обратил внимание, что когда читаю материалы по анализу динамики БРИК / БРИКС+, то каждый раз мысленно задаю себе вопрос: «Вот здесь написано, что такая-то величина выросла на столько-то процентов или составляет столько-то долларов. Что из этого Китай, а что все остальное?». Дело в том, что в силу размера экономики Китая всегда есть подозрение, что динамика любой из версий этого коммьюнити — это процентов на 60-80 Китай. И тогда не только проще, но и более аккуратно писать «Китай вырос на столько-то процентов или составляет столько-то долларов». Или давать цифру по всем, а в скобках цифру именно по Китаю — для сравнения. Если не все Китай — то это интересно. А то со стороны ситуация выглядит так, как будто «Коля, Вася, Петя и Бэтмен этой ночью победили преступность». Как бы да, но как бы нет.

Трейси Дэннисон в своей известной книге об институтах в мире русского крестьянства до реформы пишет о генеалогии "крестьянского мифа". Под крестьянским мифом в первую очередь понимается популярное предположение об "альтернативной рациональности" русского крестьянства. Цитата:

Самый популярный ответ на этот вопрос, как в России, так и за её пределами, а также, вероятно, наиболее распространённый среди историков, состоит в том, что обсуждаемые здесь различия являются предельными и неустранимыми. Они коренятся в народной памяти и культуре и, возможно, наиболее очевидно проявляются в организации сельского общества до индустриализации. Считается, что русские крестьяне были культурно обусловлены совершенно иными моделями поведения, чем земледельцы Западной или Центральной Европы... Дух русского народа, согласно этому взгляду, проявляется в практиках, которые были более «коллективистскими» по сравнению с западными обществами. Утверждается, что общинное правосудие заменяло собой формальную судебную систему. Коллективная ответственность за налоги, феодальные повинности и поддержание деревни превалировала над важностью индивидуальных обязательств перед помещиками, государственными чиновниками и общиной. Расширенные семейные дома и родственные сети играли более центральную роль в культуре и экономике сельской России, чем нуклеарные семьи и индивидуальные договорные отношения. И, прежде всего, земля находилась в общинном, а не в индивидуальном владении.

Каковы корни этого взгляда? Дэннисон описывает генеалогию идеи и указывает на то, что собственно эмпирических оснований у нее крайне мало. Это популярная идея, как в науке так и вовне, но ее фундирование в чем-то осязаемом, данных или иных материалах, по Дэннисон, крайне скудно.

Называть мифом то, во что верили поколения социальных мыслителей, законодателей, ученых, историков и писателей, — безусловно, смелое утверждение. Однако политические мотивы Крестьянского мифа, в его первом воплощении, были столь же очевидны, сколь слабыми были доказательства его правдивости. Крестьянский миф не был народной традицией; он был завезён в Россию извне царским правительством. Он был сформулирован в 1840-х годах немецким романтическим социальным писателем Августом фон Гакстгаузеном, католическим дворянином, известным до того главным образом как фаворит прусского кронпринца (впоследствии Вильгельма IV) и прусских аграрных консерваторов. Его труды обосновывали необходимость сохранения традиционных форм собственности и традиционного права. Он был приглашен царем в поездку по сельской России в надежде, что напишет книгу, которая сможет противостоять негативной пропаганде маркиза де Кюстина и представить в положительном свете сельские институты, которые тогда на Западе всё ещё широко рассматривались как варварские и реакционные.

1/2

Дэннисон описывает в каких обстоятельствах был сформулирован Крестьянский миф и его перцепцию:

Его книга была встречена с большим энтузиазмом русскими интеллектуалами по всему политическому спектру, от славянофилов, таких как Аксаков, до социалистов, таких как Герцен, которые приветствовали её по совершенно различным, а порой даже несовместимым причинам. Никто не обратил внимания на скудные доказательства, на которых основывались широкие утверждения Гакстгаузена. Хотя он провёл в России более года, на крепостных имениях он был всего несколько дней за это время. Он не знал русского языка, полагался на переводчиков для получения всей информации, находился под постоянным наблюдением правительства (о чём он не подозревал) и прибыл в Россию с предвзятым настроем обнаружить там именно те институты, которые он уже ассоциировал, ещё до поездки, с первобытным «славянским» деревенским укладом и моделью владения землёй, которую он ранее проецировал на некоторые регионы Германии, хотя и там не смог найти для них более чем анекдотические свидетельства. Поскольку его рассказ оказался удобен для стольких различных политических программ в России, никому не было выгодно подвергнуть теорию Гакстгаузена о сельских институтах даже самой поверхностной проверке. Был запущен в обращение жёсткий набор стилизованных фактов. Этот новый стилизованный образ русского крестьянства быстро вытеснил раннюю традицию русских трудов о сельском обществе, примером которой является вдохновлённое «Энциклопедией» Петербургское вольное экономическое общество. Таким образом, публикация книги Гакстгаузена стала крупным разрывом с прежней традицией.

И далее:

Книга Гакстгаузена активно обсуждалась среди диссидентских интеллектуалов из кружка Петрашевского в Санкт-Петербурге; Достоевский, например, считал её весьма значимой. Наиболее известное литературное проявление Крестьянского мифа, как мы видели, встречается в произведениях Толстого, через которых он достиг западной аудитории, значительно более широкой, чем аудитория книги Гакстгаузена… Тем временем события развивались быстро, и Акт об освобождении крестьян сделал вопрос о том, соответствовали ли сельские институты до 1861 года Крестьянскому мифу, неактуальным (по крайней мере, как вопрос текущей политики). Вполне возможно, что сам Акт привёл к созданию сельского общества, которое соответствовало Крестьянскому мифу более точно, чем то, что существовало до 1861 года, особенно учитывая, что положения Акта были мотивированы желанием «сохранить» институты, ассоциируемые с Крестьянским мифом.

Здесь содержится целая батарея разных идей, каждая из которых заслуживает подробного обсуждения. Очень интересна идея перформативности: вера реформаторов в пред-существование определенных институтов может, посредством реформы, на самом деле создать институты, которых до того не было, или усилить определенную часть институтов, которая в реальности до того была слаба.

Далее Дэннисон описывает путешествие Крестьянского мифа по глобальным интеллектуальным кругам, включая путешествие к Джеймсу Скотту, много раз упомянутому здесь, через Чаянова. Я не буду пересказывать эту часть, хотя она и любопытна, и увлекательна. Релевантная часть ее наблюдения для разговора об идее уникальности русского крестьянства, однако, такова: эмпирических оснований у нее мало, а ее популярность на раннем этапе была обеспечена ее политической полезностью.

2/2

Разговоры о российской уникальности вызывают у меня в памяти строчку из старой песни группы De-Phazz:

«Потому что ты такой особенный...
Как и все остальные»

(“Cause you're so special...
Just like anybody else”)

Об оттоке человеческого капитала:

В данной статье анализируются долгосрочные эффекты иммиграции квалифицированных рабочих на производительность на примере миграции гугенотов в Пруссию. Мы объединяем списки иммигрантов-гугенотов с 1700 года с данными по прусским предприятиям о стоимости ресурсов и выпуске продукции в 1802 году в уникальной базе данных. В 1685 году религиозные преследования вынудили высококвалифицированных гугенотов покинуть Францию и переселиться в отсталую Бранденбург-Пруссию, где их направили в города для компенсации потерь населения, вызванных эпидемиями после Тридцатилетней войны. Используя этот паттерн расселения...мы находим причинно-следственную связь между поселениями гугенотов и [более высокой] производительностью текстильных мануфактур даже через сто лет после их иммиграции.

Источник.

Здесь анализируется как повлияли те, кто уехал, на место прибытия, а не то, как повлиял их отъезд на место предыдущего жительства, что было бы также интересно, конечно. Экономический эффект убытия не обязан быть равен экономическому эффекту прибытия, что вычли у Франции не обязано быть равно тому, что добавили новому месту, — поскольку окружение в двух местах разное, и то как эффективно могут приложить себя люди меняется в пространстве. Тем не менее, связь индикативна.