(не)выездные школы - это образовательный формат, требующий сноровки, смелости, находчивости и физической выносливости как от преподавателей, так и от тех, кто преподаванию подвергается.

Модельно школы выглядят так: на несколько дней вас запирают наедине с текстами в месте, лишенном большей части внешних раздражителей. В идеале это физически удаленная от Москвы локация: чем ближе к столице - тем сильнее пульсирует желание проверять новости, отвечать на эмейлы, отдаваться экономике удовольствий замедленных видеохостингов. Впрочем, если прижмет - подойдет и кампус университета.

После этого главное - смотреть не по сторонам, а на бумагу. Вскоре становится понятно, что каждая социологическая или философская статья, которую вы разбираете - это отдельная вселенная, причем вселенная непокорная. Выясняется, что в одном тексте могут жить несколько авторов, по случайности или недосмотру носящих одно имя. Поэтому на школе вы говорите попеременно то с живыми, то с мертвыми. К примеру, после лекции живого человека вы обращаетесь к диалогу между Вебером-интерпретивистом и Вебером-пробабилистом, происходящим в тексте, и обнаруживаете, что лучше понимаете мертвых, чем живых.

Все это делается не только и не столько ради любования абстракциями (хотя ими можно любоваться сколь угодно долго). Разбирая цепочки аргументов - ненароком пересобираешь себя, учишься (и учишь) работать с понятиями как с оптическими инструментами, позволяющими сделать отдельные аспекты мира видимыми и схватываемыми.

А еще это весело.

(фотографии дорогого Егора Макарова. Как сказал один коллега на фидбэке: "фотосессию в этом году можно отменять")

Симондон (которому уже 100 лет, впрочем, об этом на этом канале вы еще услышите) предполагал, что социальное возникает как преодоление примальной психической тревожности (именно для этого был изобретен секс - а уже потом «левиафаны», «города», «разделение труда» и проч.). Отсюда: концептуальный артефакт, который мы называли «обществом», по определению снимает вопрос тревожности, поскольку является ответом на него.

Несмотря на это, завтра и послезавтра в Петербурге пройдет конференция «Тревожное общество». Вне зависимости от того, считаете вы это название парадоксом или тавтологией, и того, что вы сделаете с этой информацией, знайте: на секции «Хрупкие порядки: поломки и ремонты в социотехнических сплетениях» будут атомные станции, антихрупкость, эрозия данных, регби, ремонт интернета, сибирские леса, спутники, АДК-инструменты и миграционный менеджмент. Еще будет трансляция. И программа.

На фото - схема реактора Magnox из «Введения в ядерную энергетику» Хьюитта. К чему бы она здесь.

Жажда власти превращает машину в средство к господству, в фильтр современности. Человек, который хочет властвовать над другими, призывает к существованию машину-андроида. Вслед за этим он отрекается в её пользу и передоверяет ей свою человечность. Он жаждет создать думающую машину, которая сделает его триумфатором в результате медиации, которую он изобрел, мечтает о том, чтобы быть способным создать волевую машину, живую машину, за которой можно спрятаться от тревоги и слабости, освободиться от любой опасности. Впрочем, такая машина, благодаря воображению ставшая роботом - дубликатом человека, лишенным интериорности - вполне очевидно и неизбежно является исключительно мифическим и воображаемым существом.
MEOT P.11.

Симондон предположил, что роботов не существует, в 1958 году. 66 лет спустя мы упорно продолжаем выяснять, есть ли у них самосознание.

Библиотека Шанинки, 1 декабря, воскресенье. Приходите, будет весело!

На "Саркофаг" я наткнулся случайно, как на эпифеномен неструктурированного разбора коллекции "Чернобыль" архива Университета Вашингтона. При этом быстро стало понятно, что благодаря этому кейсу можно коротко описать сразу несколько важных параметров, характеризующих социальное пространство СССР сразу после Чернобыльской аварии.

Преамбула сюжета разбора "Саркофага" проста: Владимир Губарев едет в Чернобыль во время ликвидации последствий аварии, а после этого пишет пьесу "Саркофаг". Пьесу публикуют в декабрьском номере журнала "Знамя" за 1986 год. Несмотря на то, что пьеса декларирует собственную фикциональность, очень быстро она оказывается в фокусе комиссии по ликвидации и расследованию причин Чернобыльской аварии. Для того, чтобы опровергнуть подчеркнуто вымышленное повествование, комиссия призывает на помощь разнородных агентов: докторов медицинских наук и министров. Вскоре выясняется, что

пьеса наносит большой моральный ущерб всем советским людям и, в частности, пациентам, которые лечатся или будут лечиться в условиях асептических стерильных блоков.

В этой небольшой статье я постарался разобраться, как художественное произведение может угрожать социальному порядку.

Это я к чему: на сайте "Логоса" некоторое время назад стал доступен весь номер "Выдумки", собранный выпускниками Шанинки для работы с этим и другими кейсами.

Козлов С. В. Техники дрессировки фантазии и стратегии эвфемизации советской бюрократии после Чернобыльской аварии: Саркофаги, пьесы, заключения и отчеты // Логос. 2024. Т. 34, № 4 (161). С. 68–80.

Я всегда отправлял заявки на конференции в последнюю минуту.

По выражению одного уважаемого коллеги, «время написания магистерского эссе на 5000 слов - 6 часов». 5000 слов - это малая форма академической статьи. Тезисы на конференцию, конечно, короче, так что это всегда заставляло меня откладывать заявки до дня дедлайна.

Это я к чему - 3 марта закрывается подача заявок на прекрасную секцию «Неопределенность (в) социологии: трансформации, кризисы, катастрофы» на Векторах-2025, которую делает великий подпольный коллектив Лаборатории Исследований Социальных Изменений Шанинки.

В программе ключевых спикеров - Йенс Цинн, который, кажется, в какой-то момент оформил права на понятие риска в социальных науках, Александр Бикбов и фукольдианская аналитика управления, Питер Тейлор-Губи про климатические риски, Сильви Делакруа о неквантифицируемых неопределенностях, Кевин Платт о границах и памяти.

Эта секция - возможность поговорить как о неопределенности социологии, так и о неопределенности в социологии. Приходите и отправляйте заявки, будет интересно.

У нас с прекрасной Марией Волковой есть практика, которая слабо зависит от того, находимся мы в разных городах и странах, подвыпившие смотрим на небо в Карелии, трясемся в несущемся по пустыне микроавтобусе или стоим в курилке возле какой-то московских библиотек. Вот уже скоро десять лет как мы обмениваемся репликами очень специфическим образом: каждый говорит о своем, даже не пытаясь встроить свои сюжеты в логику чужого рассказа, но постоянно находит неожиданные и продуктивные отражения своих интуиций в том, о чем говорит другой (кто-то скажет: академический корреляционизм, который заставляет социолога обращать в примеры работы своих понятий все, чего он касается; мы ответим: общие структуры интеллектуального родства, которые предшествуют мышлению). Именно благодаря этому интеллектуальному дарообмену я и заинтересовался изобретениями, операторами среднего уровня и способами модуляции социальных ресурсов - в свое время Маша рассказала мне про шаманские организации, я ей - про полуподпольные студенческие кружки будущих врачей-хирургов, и только потом я понял, что говорим мы о в принципе схожих вещах, но языка для описания этой схожести у нас пока нет.

Идея раздела, посвященного неопределенности, в свежей "Социологии власти", родилась именно из таких разговоров: в нем можно найти мой текст с концептуализацией операторов среднего уровня как попыткой обнаружить промежуточный ответ на вопросы пятилетней давности о связи китайских чиновников, российских студентов и бурятских шаманов. В остальном раздел получился по-хорошему разговорным и сюжетно прошитым: текст Марии успешно переизобретает понятие операторов среднего уровня в своих целях для разговора о групповых стилях бурятских шаманов, а потом к нам приходит Наталия Волкова и подключает к этому новорожденному концепту временное измерение на материалах исследований градреформы. В это время на совсем другом фронте Сабина Балишян использует те же термины для работы с совсем другими (и более масштабными) вопросами, описывая неопределенность как основу социального порядка.

Второй раздел номера - это самые разные замечательные тексты, в которых уважаемые коллеги работают с неопределенностью как с темой, но необязательно как с исследовательской проблемой: Антон Баранов про изменение у Блумера, Илья Медведев и Андрей Коротаев про прогнозирование невооруженных дестабилизаций, Роман Матвиенко с бессмертными сюжетами про плохие пасы в хорошем футболе, Дмитрий Рогозин и Александра Ченцова про рынок труда в Хакасии, Максим Мозжухин про технократическую метафору в российском политическом дискурсе.

Поклон всем, кто писал и принимал участие: Николаю, Марии, Наталье, Сабине, Алине, Антону, Роману, Андрею, Илье, Дмитрию, Александре, Максиму (и Жизель Сапиро, программный текст которой о аксиологических операторах переведен в этом номере). И обязательно Антону Смолькину, без которого этот номер бы не произошел.

Читайте, пишите, разговаривайте и вообще делайте с этими текстами все, что вам заблагорассудится.

Ой, что это происходит:

Проблема решается, когда устанавливается коммуникация между системой действия субъекта, столкнувшегося с проблемой, и режимом реальности результата; субъект ― это часть порядка реальности, в котором возникает проблема; он ― не часть порядка воображенного результата; изобретение ― это открытие медиации двух порядков, медиации, благодаря которой система действия субъекта может получить право на производство результата через согласованное действие.
IMAI, p. 139

Чтобы избежать впечатления, будто я придираюсь к американским авторам по каким-то скрытым политическим причинам, я должен специально подчеркнуть, что европейцы вполне способны подражать худшим американским примерам (и даже их превзойти). Вдохновляясь первооснователями, Мерло-Понти в философии и Гурвичем в социологии, во Франции возникла все более тучная порода гуттаперчевых литераторов, которые, соединяя наскоро замешанный марксизм с худшими проявлениями американо-германского жаргона, отняли пальму первенства у Бостона и превратили Париж в передовой центр бессмысленного жаргона, который часто распространяется под марками экзистенциализма и структурализма. Даже если не углубляться в содержание, сами эти марки уже вызывают подозрение своей полной бессмысленностью. Конечно, мы существуем; вещи существуют, и все существующее должно обладать определенной структурой. Все это ранее считалось слишком очевидным, чтобы пространно комментировать тот факт, что все науки изучали и изучают структуры предметов, каковыми они занимаются; а потому единственным новшеством «структурализма» является назойливое повторение самого этого термина «структура», каковое можно считать либо осознанно выбранным приемом, либо, напротив, симптомом невроза навязчивых состояний. Однако, чтобы избежать сложной задачи по переводу отдельных пассажей, напоминающих письмена шизофреников, я откажусь от попытки предоставить вам образчик того, что ныне считается философией, социологией, психологией, лингвистикой и даже историографией на родине Декарта и Вольтера.

И так у них все.
Чтобы узнать, был ли Андрески безумцем, было ли у него чувство юмора и как с этим связано его положение в социальном пространстве, приходите на обсуждение «Социальных наук как колдовства» в библиотеке Шанинки в понедельник.

Завтра встречаемся обсуждать ОСУ, ос, сов, управление будущим и многое-многое другое. Все онлайн. Заглядывайте.