До этого, как писала ее ученица Филомен Проберт, она была во многом самоучкой в области лингвистической теории. Америка впервые дала ей непосредственный опыт современной теоретической лингвистики. Это очень многое объясняет в ее последующей работе. Она не отказалась от филологии ради лингвистики. Она принесла лингвистику в филологию. В Вашингтоне она познакомилась с историком-классиком Джоном К. Дэвисом, потом они они поженились и вместе переехали в Оксфорд. Сначала ей там было непросто: молодая итальянка, плохо знакомая с английской академической системой, должна была фактически заново строить профессиональную жизнь. Но уже в 1964 г., в 27 лет, она стала lecturer по классической филологии в Оксфорде, а в 1966 – Fellow St Hilda’s College. В 1971 г. она заняла кафедру сравнительной филологии, одну из старейших и наиболее престижных кафедр такого рода в Европе.

Спектр ее занятий невероятен. Микенский греческий. Греческие диалекты. Анатолийские языки. Иероглифический лувийский. Индоевропейское сравнительное языкознание. История лингвистики XIX века. И одновременно развитие самой лингвистики в Оксфорде. Но мне особенно нравится не перечень ее интересов, а то, как она понимала задачу филолога. Филомен Проберт пишет, что Морпурго-Дэвис стремилась научить студентов не просто реконструировать формы, а понимать, почему мы вообще считаем реконструкцию убедительной. То есть ее интересовал не только ответ, но и логика, которая к нему приводит. И, наверное, поэтому она не создала узкой «школы Морпурго-Дэвис». Она была слишком широка для этого. Ее ученики занимались разными языками и разными проблемами. Но они унаследовали от нее способ работы: уважение к данным, осторожность в реконструкции и постоянную готовность проверять собственные предположения.

Она стала президентом Philological Society, членом Британской академии, Accademia dei Lincei и многих других академий. В 2000 получила почетное звание Dame, а в 2004 г. вышла на пенсию, но продолжала заниматься наукой и оставалась одним из главных интеллектуальных авторитетов оксфордской лингвистики.

В воспоминаниях о ней постоянно возникает совсем другой образ: не «великий профессор», а человек, который любил кошек и сады, устраивал филологические обеды, помогал иностранцам освоиться в Англии и вообще умел разговаривать с людьми. После ее смерти коллега Андреас Вилли написал, что она «слишком широко мыслила, чтобы ограничивать учеников собственными научными интересами».

Она умерла в Оксфорде 27 сентября 2014 г, в семьдесят семь лет.

Мне кажется, ее биография особенно хорошо показывает, что классическая филология – это не компромисс между «текстовиками» и «лингвистами». В лучшем случае это одна дисциплина, в которой текст, язык, история, диалект, надпись и реконструкция постоянно разговаривают друг с другом. Анна Морпурго-Дэвис всю жизнь занималась именно этим. Начав с Сапфо и Алкея, она пришла к микенскому греческому; от микенского – к сравнительному языкознанию; от него – к лувийскому и истории индоевропеистики; а в конце концов – к вопросу о том, как вообще мы узнаем то, что думаем, будто знаем о языках прошлого. Вот это и есть та самая integritas, не полнота в смысле «занималась всем», а внутренняя цельность филологии.

#morpurgo

Вот такое интервью, друзья мои🙈🙊🙉🙈

Что можно узнать из бирки на мумии

Иногда археологический предмет выглядит так, будто его забыли снять с чемодана две тысячи лет назад. Вот довольно хороший пример того, зачем вообще нужны эти маленькие деревянные штуки из римского Египта, которые в каталогах проходят как mummy labels. Случайно наткнулся на фото в одной соцсети.

Такие дощечки привязывали к мумии или прикрепляли к погребальному инвентарю, чтобы тело можно было идентифицировать. Иногда на них было только имя и место назначения, иногда – имя, родство, возраст, дата смерти и еще кое-что. У некоторых крупных экземпляров есть несколько отверстий: возможно, их крепили уже непосредственно к деревянному гробу. То есть граница между «биркой» и маленькой погребальной табличкой тут довольно условна.

Этот экземпляр хранится в Греко-римском музее Александрии, inv. 4573; в корпусах он проходит как C.Étiq.Mom. 205 = SB I 3462 = TM 23079. Происходит из Мемфисского нома и датируется временем Антонина Пия.

Текст начинается так: Ἰσχυρίων ὁ καὶ Ἀσκλανοῦβις Βησαρίωνος «Исхирион, он же Аскланубис, сын Бесариона». Уже неплохо. Ἰσχυρίων – вполне греческое имя, а Ἀσκλανοῦβις – египетское имя с элементом имени Анубиса, Βησαρίων – опять египетское. Формула ὁ καί для римского Египта (и вообще) совершенно обычна: человек мог иметь два имени, и никакой ономастической трагедии это не вызывало. Дальше: (ἐτῶν) μϛἐτελεύτησεν «скончался (будучи)46 лет». Смерть датирована 18-м годом Антонина Пия, то есть серединой II века н. э. Но этого писцу оказалось мало. Он еще уточняет дату через египетский месяц Θώθ и добавляет: κατ’ ἀρχαίους «по старому счету».

Речь идет о старом египетском календаре, который продолжал использоваться параллельно с фиксированным александрийским. То есть даже здесь, на маленькой погребальной табличке, приходится уточнять, по какому именно календарю считать дату. Египетская бюрократия умела жить сразу в нескольких системах времени задолго до появления Outlook или календаря в Iphone.

А в последней строке стоит: Ἀμεσυσίοις

Это указание на праздник Ἀμεσύσια. Он известен и по другим папирусам и, по всей видимости, был связан с египетским религиозным календарем и циклом эпагоменальных дней, вероятно с празднованием рождения Исиды.

И в результате на нескольких строках одной деревянной бирки мы получаем сразу все, что делает римский Египет таким интересным для филолога и историка: греческий язык, египетские имена, римскую императорскую датировку, старый египетский календарь и местный религиозный праздник. Неплохой объем информации для предмета, который по функции был примерно чем-то между биркой на багаже, паспортной карточкой и маленьким надгробием

#graeca@leucomustaceus

Греческая бронза из Вани

Несколько дней назад мне посчастливилось побывать в Вани, в одном из самых замечательных античных культовых центров Грузии, и, наконец, увидеть своими глазами знаменитую бронзовую плиту с греческой надписью, у нас известную прежде всего по публикации Ю. Г. Виноградова в ВДИ (1995, № 3 = PS 577–601).

Вани – место совершенно особенное. Это не греческая колония в обычном смысле слова и вообще не очень похоже на классический полис. Археология позволяет говорить здесь прежде всего о крупном культовом центре Колхиды: монументальная культовая архитектура, богатейшие элитные погребения, великолепная торевтика, интенсивные связи с греческим и малоазийским миром, и при этом сравнительно немного обычной городской жилой застройки. Именно поэтому Отар Лордкипанидзе когда-то предложил видеть в Вани своего рода большой религиозный центр Колхиды.

И вот в 1985 г. здесь была найдена бронзовая плита с греческим текстом. Сохранилась только ее правая часть: около 28 см высотой и 12 см шириной, толщиной примерно в сантиметр. Особенно красив правый край, оформленный в виде полуколонки: перед нами был не какой-то случайный лист бронзы, а специально изготовленный монументальный документ. Плита сильно пострадала от пожара, верхняя часть деформирована, начало и значительная часть каждой строки утрачены. Поэтому почти все самое эффектное, что мы читаем в современных изданиях, нужно постоянно делить на две категории: то, что действительно видео на бронзе, и то, что издатели восстанавливает в лакуне.

Первая издательница, Тинатин Каухчишвили, понимала надпись прежде всего как культовое постановление, связанное с ритуальной чистотой, погребением и обязанностями участников святилищной жизни. Виноградов предложил существенно другую реконструкцию: по его мнению, основная нормативная часть документа погибла, а сохранился главным образом его финал – это санкции против тех, кто нарушит записанное. Отсюда появляются знаменитые дополнения вроде: [τῶι δὲ ἀπό]φαντι ὅσα / [ἐν τῆι στήληι γεγραμμένα ἐστὶν τὴν γῆν] ἀργὸν τἄ/[φορον …]: «а для того, кто отвергнет то, что написано на стеле, пусть земля станет необрабатываемой и бесплодной…»

Дальше, по реконструкции Виноградова, нарушителя ожидают пустая могила, сиротство детей и бедствия для потомков. Все это очень хорошо вписывается в греческую эпиграфическую традицию проклятий, сопровождающих подобные нормативные документы. Но необходимо помнить: именно эти эффектные формулы в значительной степени восстановлены.

Гораздо надежнее нижняя часть. Здесь действительно фигурируют γεγραμμένα «написанное, предписания», сама στήλη «стела», люди, обязанные следить за исполнением текста, а также божественные гаранты постановления. Особенно знаменита последовательность: Γῆ καὶ ὁ Ἥλιος καὶ ὁ Μεὶς «Земля, Солнце и Месяц». Перед Γῆ Виноградов восстанавливал Ζεύς, после Μείς – «всех остальных богов и богинь». Μείς, вероятно, связан с малоазийским лунным божеством Μήν, хотя автоматически считать его просто «импортированным фригийским Меном» не стоит: вполне возможно, что перед нами местный культ, описанный общеэллинистическим религиозным языком.

Еще одно знаменитое место – ἐν Σουρει. Именно оно стало сильнейшим аргументом в пользу отождествления Вани с античным Σούριον / Surium. Однако и здесь лучше соблюдать осторожность: надпись несомненно знает топоним или культовый локус Σουρ-, связанный с Вани; что это именно древнее имя всего поселения, очень вероятно, но логически не совершенно обязательно.

Есть и любопытная дискуссия о жречестве. Виноградов восстанавливал здесь ἱερεύς и далее женскую ἱέρεια, «жрицу, находящуюся в Суре»; Каухчишвили иначе связывала καθημένη и видела здесь скорее указание на установленную в Суре стелу. Поэтому популярное утверждение, будто надпись прямо и бесспорно свидетельствует о женщине-жрице в Вани, требует «звездочки»: это очень правдоподобная, но все же реконструкция.

Тут возникает и жанровая проблема. Часто памятник называют lex sacra, «священным законом». Это возможно, но не бесспорно.

Эран Лупу, например, специально предостерегал от автоматического включения этой надписи в корпус «священных законов»: наличие жрецов, богов, проклятий и сакральной санкции еще не доказывает, что погибшая нормативная часть регулировала именно культ. Возможно, точнее говорить о нормативном документе, обеспеченном сакральной санкцией.

Кстати грузинские ученые Н. Фифиа, Е. Кобакхидзе и Т. Дундуа (53–63) идут значительно дальше Виноградова. Они сопоставляют божественное наказание в надписи с западногрузинской этнографической практикой «просить у иконы справедливости», когда сакральная инстанция призывается обеспечить возмездие нарушителю. По их мнению, функции ванских храмов могли включать своего рода отправление сакральной юстиции. Это крайне интересная гипотеза, но методологически рискованная. Между ранним эллинизмом и этнографически засвидетельствованной мегрельской традицией лежит более двух тысячелетий. Нельзя автоматически доказывать генетическую преемственность культурного института на основании функционального сходства. Поэтому как comparandum это прекрасно, а как доказательство непрерывной религиозной традиции значительно слабее. То же касается привлеченных авторами мегрельских фольклорных текстов о Солнце и Луне. Они показывают важность астральной символики в поздней западногрузинской культуре, но не могут непосредственно объяснять эллинистический культ.

Наконец, язык. И вот здесь надпись особенно хороша. Несмотря на то что мы находимся далеко от Аттики, в глубине Колхиды, текст написан вполне грамотным официальным аттическим греческим, морфологически и синтаксически очень близким позднеклассическому аттическому. Никакого «местного испорченного греческого» здесь не видно. Это прекрасный пример ранней κοινή: аттическая норма уже стала международным языком публичного документа, но еще почти не успела сильно отойти от классического стандарта. Из характерных эллинистических черт особенно интересно μηθέν вместо классического μηδέν: один из наиболее заметных ранних признаков языкового сдвига. (Форма μηθείς / μηθέν возникает в результате фонетико-морфологического развития сочетания δ + придыхательного элемента и особенно распространяется в эллинистическом языке. Аналогично οὐδείς → οὐθείς в определенных традициях и периодах.) Обращала на себя внимание также форма ἀνεπιχείρητοι / ἀνεπιχείρητα в одном из спорных мест текста, хотя здесь чтение значительно менее надежно и строить на нем далеко идущие выводы я бы не стал. Получается прекрасная вещь: самый сильный «койнеизм» этой надписи – это даже не отдельная форма. Это сам факт того, что около 300 г. до н. э. в Колхиде большой публичный нормативный документ, связанный с местной религиозной и политической жизнью, совершенно естественно составляют по-гречески. Аттический уже перестал быть языком Аттики и стал языком эллинистического мира

#graeca@leucomustaceus #vani@leucomustaceus

Как греческий язык дружил с латынью

Есть филологи, которых читаешь потому, что «надо», а есть филологи, которых читаешь с настоящим удовольствием, потому что почти в каждой работе вдруг обнаруживается какой-нибудь уголок языка, после которого начинаешь иначе смотреть на совершенно знакомый материал. Для меня Элинор Дики именно такой филолог. Я вообще очень люблю почти все, что она делает.

Греко-латинский билингвизм – это вообще одна из моих многолетних слабостей. Сколько себя помню взрослым филологом, столько я сую окружающим книжку Брюно Рошетта о латинском языке в греческом мире, пристаю к людям с латинизмами в папирусах и надписях и с совершенно нездоровым удовольствием ищу в греческих текстах места, где за вполне приличной греческой формой прячется Рим. А искать латинизмы в греческом – это иногда настоящий детектив.

В 2023 г. Элинор Дики издала аналитический лексикон заимствованных латинских слов в древнегреческом языке (рецензия в BMCR). В ней, кроме самого словаря, есть много чего интересного в принципе, например, одно из вводных эссе о том, как латинские слова приживались в греческом на уровне фонетики и произношения.

Греческий язык обычно не желает просто взять латинское слово и аккуратно носить его как иностранную вещь. Он его присваивает. Переделывает фонетику, подгоняет под собственное склонение, меняет род, достраивает окончания, иногда переосмысляет через знакомое греческое слово, а потом еще начинает образовывать от этого латинизма новые греческие слова. Латинское -us становится -ος, -um – -ον; centurio превращается в κεντουρίων, dictator – в δικτάτωρ, dux – в δούξ. Латинские прилагательные III склонения вообще спокойно перебираются в греческое первое-второе: castrensis → καστρήσιος. А латинские существительные первого склонения способны заставить греческий нарушать собственные привычки и сохранять α там, где у исконного слова ожидалось бы η: catena → κατήνα, praeda → πραῖδα, strata → στρᾶτα. Дики очень красиво показывает, что дело здесь, вероятно, не просто в латинском nominativus на -a: на выбор греческой парадигмы воздействовал весь латинский набор окончаний.

Латинское слово, однажды попав в греческий, начинает жить собственной жизнью. sextarius в конце концов превращается в ξέστης; от ξέστης уже по-гречески образуется ξεστίον, от него ξεστιαῖος, а дальше τετραξεστιαῖος, πενταξεστιαῖος, ἑξαξεστιαῖος. На последнем этапе перед нами уже не «латинское слово в греческом», а совершенно нормальная греческая словообразовательная семья, просто с латинским прадедушкой.

Или вот еще любимый тип языкового «безобразия»: греческая народная этимология. dalmatica может превратиться из δελματική в δερματική под влиянием δέρμα; denarius – из δηνάριον в δυνάριον под влиянием δύναμις; plagatus становится πληγᾶτος, потому что рядом есть прекрасное греческое πληγή. То есть грек слышит чужое слово и в какой-то момент решает: «Нет, теперь я понимаю, как ты устроено».

А еще греческий чрезвычайно любит калькировать и собирать гибриды. Латинское административное словосочетание может просто слипнуться в одно греческое слово: summa rudis → σουμμαρούδης, a secretis → ἀσηκρῆτις. А иногда греки, похоже, уже сами конструируют псевдолатинские чиновничьи названия по освоенным моделям. В этот момент трудно понять, кто именно кого заимствует и где кончается латинский и начинается греческий.

Именно за это я, кажется, и люблю подобные сюжеты. Хороший латинизм в греческом тексте очень часто нельзя просто «узнать». Его надо расследовать. Как он был услышан? Когда был заимствован? Не заимствовали ли его второй раз через триста лет? Почему он попал именно в это склонение? Почему поменял род? Не принял ли переписчик один кусок слова за греческий суффикс? Не повлияло ли на него другое, давно освоенное латинское слово? А может быть, перед нами вообще калька, которую без знания латинской административной или военной фразеологии невозможно заметить?

И вот тогда несколько букв в папирусе или надписи внезапно превращаются в большую историю того, как два языка веками жили рядом, слушали друг друга, путали друг друга, переделывали друг друга и, в результате, создавали формы, которые не смог бы заранее придумать ни один составитель учебника.

Пожалуй, именно поэтому греко-латинский билингвизм мне всегда так интересен. Там за каждым странным словом есть шанс найти маленькое языковое «преступление», а филологу остается только установить обстоятельства дела

#graeca@leucomustaceus #dickey@leucomustaceus