Получается очень узнаваемая мечта: зачем держать рабов и прислугу, если все предметы в доме будут приходить, когда их позовут, и делать все сами?

Автор статьи не считает это просто забавной фантастикой. Он предлагает посмотреть на автомат как на «imaginary technology», посредством которой общество может представить себе решение собственных противоречий. В Афинах существовала рабовладельческая экономика, причем рабский труд был не каким-то периферийным явлением, а частью самой хозяйственной стстемы и социальной иерархии. Поэтому автомат, который заменяет раба, оказывается не просто технической игрушкой: он становится утопическим способом представить общество, в котором необходимый труд выполняется без порабощения человека. Именно поэтому он и говорит, что «роботы» отвечали на серьезные политические и экономические вопросы своего времени.

А затем происходит замечательная вещь. В III в. до н. э. появляется та самая механика, которая действительно позволяет строить работающие автоматы: развиваются системы зубчатых передач, пневматика, теория рычага, появляются настоящие самодвижущиеся устройства. Казалось бы, вот сейчас мечта Аристотеля должна осуществиться: машины начнут выполнять полезную работу, люди перестанут быть необходимыми, а рабство постепенно уйдет в прошлое. Но происходит ровно наоборот. Техническое искусство эллинистической эпохи направляется прежде всего на создание впечатляющих придворных механизмов. У Афинея, например, описана автоматическая Ниса, которая самостоятельно встает, наливает молоко из золотой чаши и снова садится (5.198f). Великолепно, конечно, но рабов от этого меньше не стало.

Более того, у Полибия появляется уже совсем зловещая версия античного робота: механическая статуя Апеги, которую спартанский тиран Набис использует для выбивания денег из непокорных. Она подходит к человеку и крепко так заключает его в объятия (🤗), причем под одеждой у нее спрятаны железные шипы (Polyb. 13.7). Получается почти идеальная инверсия аристотелевской утопии: робот, который должен был избавить человека от рабского труда, превращается в инструмент принуждения человека властью.

Здесь Девека приходит к главному выводу своей статьи. Он не говорит: «Греки были недостаточно развиты и потому не смогли воспользоваться своими великими технологическими идеями». Напротив, они довольно рано смогли представить автоматизацию и даже связали ее с освобождением от рабского труда. Но когда автомат стал технической реальностью, он оказался встроен в существующие отношения собственности и власти. Технологии не возникают в социальном вакууме: если общество устроено так, что власть и ресурсы сосредоточены у немногих, новые технологии с большой вероятностью будут укреплять именно уже существующую систему, а не автоматически ее разрушать.

Поэтому финальная мысль Девеки гораздо серьезнее вопроса «были ли у греков роботы?». Да, были, по крайней мере, в их культурном воображении, а позднее появились и вполне реальные механические автоматы. Но греческий робот интересен не потому, что он якобы доказывает невероятную техническую прозорливость античности. Он интересен потому, что греки очень рано придумали технологическую утопию: машину, которая заменит человека в труде и тем самым сделает рабство ненужным. А когда такую машину, наконец, научились делать, она не отменила рабовладельческий порядок, а стала частью аппарата царской власти. И потому главный вопрос оказывается не «может ли машина освободить человека?», а гораздо более неприятный: что происходит с машиной, когда она попадает в руки тех, кому выгодно, чтобы существующий порядок сохранился?

Именно в этом смысле заканчивается статья сия довольно безрадостным выводом: «технологическое развитие скорее усиливает, чем устраняет структурное неравенство, присущее существующему способу производства». Технология сама по себе не является волшебным средством решения социальных проблем. Машина может освободить человека, но только при определенных общественных условиях. В противном случае она всего лишь становится еще одним, более совершенным инструментом власти

Что думаете, друзья?

О Флиндерсе Питри

Сегодня наткнулся на прекрасное жизнеописание Флиндерса Питри, приуроченное ко вчерашнему Дню археолога. Хотел бы с вами им поделиться. Вообще, жизнь Питри действительно стоит того, чтобы размножать ее описание во всех соцсетях и во всех возможных видах.

Сэр Уильям Мэтью Флиндерс Питри (1853–1942) – один из основателей современной археологии, первый профессор египтологии в University College London и человек, которому, кажется, было физически невозможно пройти мимо какой-нибудь древности и не попытаться ее измерить. Его отец был геодезистом, и любовь к точным измерениям появилась у Питри еще в детстве. В школу он практически не ходил: его обучали дома. В двадцать с небольшим он уже всерьез заинтересовался древними памятниками Британии, а затем добрался до Египта и принялся за пирамиды. В Гизе Питри прожил почти два года, причем поселился не в каком-нибудь комфортабельном викторианском отеле, а в древней высеченной в скале гробнице. Ему там нравилось: летом прохладно, зимой тепло, никакого лишнего шума. Пирамиду он измерял с такой маниакальной тщательностью, что некоторые углы проверял по 14 раз.

А еще у него была прекрасная система общения с туристами. Внутри пирамиды Питри работал практически раздетым из-за жары. Когда же нужно было выйти наружу, он набрасывал жилет и надевал розовые кальсоны. По воспоминаниям, именно этот наряд был достаточно эффективным средством отпугивания любопытных посетителей: туристы видели издалека странного полуголого человека в розовом и предпочитали не выяснять, что именно он там делает.

Но настоящая революция Питри произошла не с пирамидами, а с черепками. В XIX в. археологию еще очень легко было представить как охоту за древностями: найти красивую вещь, достать ее из земли, отправить в музей. Питри одним из первых начал относиться к совершенно невзрачным предметам как к данным. Его интересовало, в каком слое лежит керамика, какие типы сосудов встречаются вместе, как меняются формы вещей от слоя к слою. Он разработал sequence dating – способ строить относительную хронологию по последовательности изменений археологических типов. То есть его интересовало не только «что это?», но и «где это было?». И именно поэтому Питри стал одним из людей, превративших раскопки в систематическую научную работу.

При этом находить вещи он тоже умел. На его раскопках в Хаваре были обнаружены знаменитые портреты на мумиях: те самые удивительно живые лица жителей римского Египта, которые сегодня смотрят на нас сквозь две тысячи лет. А в 1896 Питри нашел стелу фараона Мернептаха. Среди перечисленных побежденных народов там оказался Израиль: самое раннее известное нам небиблейское упоминание этого имени.

Тут в биографии появляется Хильда Урлин, которая стала его женой. Хильде было 25 лет, Питри 43. Она была талантливой художницей и чертежницей, интересовалась геологией, прекрасно рисовала и в дальнейшем стала совершенно незаменимой частью его работы. Она делала планы и рисунки, регистрировала находки, работала непосредственно на раскопках и, что особенно важно, добывала деньги для экспедиций. На множестве предметов в Petrie Museum именно ее рукой нанесены номера, связывающие находку с дневниками, планами и фотографиями раскопок. Питри и Хильда поженились в 1896 и после этого практически превратились в археологическую производственную единицу. Он копал, измерял, публиковал и организовывал новые экспедиции, а она рисовала, регистрировала, администрировала и добывала финансирование. Так они работали десятилетиями.

Но у этой истории есть еще одна, совершенно питриевская, глава. Питри был убежденным сторонником расовой антропологии и евгеники. Он измерял человеческие черепа и пытался выводить из их формы представления о расовых типах и способностях. А когда умер в Иерусалиме в 1942, завещал передать свою голову Королевскому колледжу хирургов для научного исследования, в том числе как образец «типично британского черепа».

Голову действительно отделили от тела и отправили в Лондон. Только из-за военных обстоятельств она добиралась туда уже после войны. А дальше случилось нечто прекрасное.

Ученые потеряли Питри. Не голову, а ее идентификацию. Из-за консервации ткани и волосы изменились так, что голова стала выглядеть значительно моложе человека, умершего в 89 лет. Возникли сомнения, действительно ли это Питри. И археолог, который всю жизнь учил коллег устанавливать происхождение и контекст находки, сам превратился в неатрибутированные человеческие останки. В 1990-е его, наконец, снова опознали.

Пожалуй, лучший финал для Флиндерса Питри придумать сложно. Человек, который научил археологов не просто выкапывать древности, а спрашивать, где именно они лежали, что находилось рядом и в каком контексте они оказались, после смерти сам стал археологической находкой, которой пришлось восстанавливать контекст. Так что если совсем коротко: Питри оставил после себя огромные коллекции, десятки тысяч опубликованных находок, целую археологическую школу, музей в Лондоне и методы, которыми мы пользуемся до сих пор. А еще он оставил голову в одной стране и тело в другой.

Мои запоздалые поздравления, дорогие археологи!

Берегите контекст! Подписывайте банки!

Друзья и коллеги!

Как часто вас посещают мысли о средневековой латыни? Меня вот часто. И дабы не думать о ней в одиночестве — у меня для вас предложение.

Предлагаю вместе почитать Вильгельма (Гийома) Тирского и его хронику, Historia rerum in partibus transmarinis gestarum (История деяний в заморских землях). Между прочим, один из главных источников по истории ранних крестовых походов и Иерусалимского королевства XII века.

Кто наш автор? Канцлер королевства, архиепископ, чуть не ставший патриархом, и воспитатель одного известного в узких кругах прокаженного короля. Вильгельм общался со многими из своих героев — в том числе на личные темы, что нашло отражение в его книгах.

В его труде переплелись античность и средневековье — портреты в традиции Светония и рассуждения об исторической истине соседствуют у него с аллюзиями на Вульгату и богословским толкованием несчастий, постигших его народ.

Что будем делать: прикасаться к эпохе через текст и применять к хронике Вильгельма метод медленного чтения. Разберем, что в ее языке средневекового, а что — классического, какие реалии стояли за его текстом, и как мыслили люди, чей мир мог вот-вот рухнуть.

В общем, будем медленно и обстоятельно говорить с эпохой на ее языке.

Кому подойдёт: тем, кто уже имеет некоторую базу латинского и хочет почитать средневековые тексты, а также всем интересующимся Средними веками и крестовыми походами.

Если интересно, призываю писать мне на @weichs или [email protected]

Участие некоммерческое если только у вас не возникнет непреодолимого желания задонатить на хлеб несчастному грешнику

FS для Елены Владимировны Желтовой:

HELENAE ZHELTOVAE QUAE NUNC FELICITER XII EXPLEVIT LUSTRA

Наконец-то в этом году вышли сразу оба тома замечательного журнала Philologia Classica, представляющие собой Festschrift – юбилейный сборник для Елены Владимировны Желтовой, прекраснейшему петербургскому филологу-классику, ученице Александра Иосифовича Зайцева, моему, смею сказать, другу и замечательной коллеге.

Я очень рад, что имел возможность не только лично поздравить Елену Владимировну с юбилеем, но и принять участие в этом FS, причем вместе с совершенно прекрасными коллегами. Среди авторов: академик Николай Николаевич Казанский, Татьяна Владимировна Костылева, Сурен Арменович Тахтаджян, Александр Юрьевич Желтов, Михаил Михайлович Позднев, Всеволод Владимирович Зельченко, Мария Николаевна Казанская, Александр Леонардович Верлинский, Кристина Россиянова, Даглас Олсон, Денис Валерьевич Кейер, Елена Леонидовна Ермолаева, Артем Михайлович Скворцов и многие другие.

В фестшрифте целых три работы по истории классической филологии в России. В первом томе есть важная статья Леонида Яковлевича Жмудя об О. М. Фрейденберг как «детище» революции 1917 г. Мне кажется, это очень важная статья: в ней чрезвычайно ясно показано, что происходит, когда филология перестает быть наукой. И это, к сожалению, вопрос, актуальный сегодня далеко не только для России, но для российской классической филологии, пожалуй, особенно важный. Во втором томе – статьи Лены Ермолаевой о Ф. Е. Корше и Артема Скворцова классическом отделении в Казани и университетских годах Ю. В. Откупщикова.

В общем, получились совершенно прекрасные два тома. И в наше время, когда мы так редко имеем возможность собраться вместе и так редко можем без всяких оговорок сказать, что произошло что-то действительно хорошее, светлое и настоящее, этот Festschrift кажется мне одним из самых радостных и искренних событий в современной российской классической филологии.

Еще раз огромное спасибо Михаилу Михайловичу Поздневу за эту замечательную затею и, конечно, Елене Владимировне Желтовой за сам повод для нее.

Елена Владимировна, еще раз мои самые искренние поздравления и объятия!

[Том первый и том второй]

#классическаяфилология@leucomustaceus

История двух верблюдов

Я уже как-то рассказывал о слонах. Теперь пришла очередь вербоюдов.
Il n’y a pas d’inscriptions banales, il y a seulement une manière banale de les étudier.. С папирусами это верно вдвойне.

Вот, например, совершенно неприметная декларация из египетского Сокнопайу-Несоса, составленная 30 января 217 г. н. э. (BGU 1 266). На первый взгляд – скучная бюрократия: некая Аврелия Таэсис сообщает местной администрации, что из двух принадлежавших ей верблюдов один был забран для императорской службы, а второй оказался непригоден и потому остался у нее.

Но стоит начать читать этот документ как историк, а не как налоговый инспектор, — и перед нами внезапно возникает целая Римская империя.

Во-первых, история двух верблюдов оказывается частью истории военной логистики. Центурион Аврелий Калуисий Максим, специально посланный для этого по распоряжению префекта Египта Валерия Дата, отбирает животное для «императорских служб в Сирии» при войсках Каракаллы. Второго верблюда осматривают, но признают ἀνεπιτήδειον «непригодным». Откосил, выходит. То есть перед нами вполне оформленная процедура отбора животных для нужд армии.

А животные в римской армии – это вовсе не мелочь. Огромные войска, двигавшиеся по Востоку, нуждались в лошадях, мулах, ослах и верблюдах для перевозки продовольствия, воды, оружия и прочего хлама. Особенно важны были верблюды: в восточных провинциях Римской империи широко использовали одногорбых дромедаров, приспособленных к жаркому и засушливому климату. В римской военной системе существовали даже специальные подразделения dromedarii. Двугорбые бактрийские верблюды были известны античному миру, но для римской армии Востока именно дромедар был гораздо более характерным животным.

Тут наш папирус оказывается связан с одним из самых масштабных военных предприятий эпохи Северов. Каракалла в 215–216 гг. находился на Востоке, зимой 215/216 – в Египте, в том числе в Александрии. Здесь римская администрация уже реквизировала животных для императорских нужд. Затем император вернулся в Сирию и начал подготовку нового похода в Парфию. Поводом стала история с браком: Каракалла предложил парфянскому царю Артабану IV выдать за него свою дочь. Когда тот отказался, император использовал это как повод для вторжения. В 216 римская армия двинулась в Парфию и дошла, по-видимому, до области Арбелы, но решающей победы, однако, Каракалла не добился. Весной 217 Каракалла был убит собственными солдатами по дороге из Эдессы в Карры. Его преемнику Макрину пришлось продолжить войну уже против парфянского контрнаступления. В сражении при Нисибисе парфяне особенно эффективно использовали конницу и дромедаров: Геродиан прямо рассказывает о тяжеловооруженных всадниках на верблюдах. Римляне в конце концов добились тактического успеха в отдельных эпизодах, но трехдневное сражение оказалось для них настолько тяжелым, что Макрин предпочел заключить мир и выплатить парфянам огромную сумму.

Так что наш египетский дромедар действительно оказывается частью гигантской военной машины, хотя сам папирус осторожнее моего пересказа: он сообщает нам о реквизиции животного для императорских служб в Сирии, а не о том, что именно этот верблюд непременно дошел до Парфянского царства.

Но этот папирус интересен не только армией. Это еще и маленький памятник римской аномастике. В документе появляются Аврелия Таэсис, Аврелий Дионисий, Аврелий Исидот, Аврелий Калуисий Максим и рядом с ними совершенно египетские имена вроде Пасокнопая, связанного с именем местного бога Сокнопайу. Массовое распространение имени Aurelius в Египте – хто один из видимых результатов Constitutio Antoniniana Каракаллы 212 г., предоставившей римское гражданство практически всем свободным жителям империи.

Наконец, перед нами прекрасная иллюстрация того, как работало римское управление Египтом. Документ составлен по-гречески, адресован стратегу Арсиноитского округа и царскому писцу, опирается на ежегодную ἀπογραφή: декларацию имущества, и одновременно фиксирует распоряжение римского префекта и потребности императорской армии.

Иными словами, в этих 25 строках встречаются египетская деревня, местный бог, греческий язык администрации, римское гражданство, императорская бюрократия, военная реквизиция, снабжение армии, Сирия, Парфия и, в конце концов, судьба одного-единственного дромедара.

Папирусы прекрасны и очень жаль, что у нас тут с ними мало кто работает. Они редко рассказывают нам то, что историк заранее решил узнать. Зато они постоянно рассказывают что-нибудь другое, и иногда именно это «другое» позволяет увидеть устройство целой империи.

А что стало с нашим верблюдом после того, как 30 января 217 он исчез из налоговой декларации Аврелии Таэсис, мы, скорее всего, уже никогда не узнаем

#papyri@leucomustaceus

Ура!!!

Дорогие друзья! Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина при поддержке издательства Ruinaissance объявляет о начале продаж переиздания первого тома «Пайдейи», вышедшего с некоторыми исправлениями и дополнениями.

Сотворённая в эпоху европейских сумерек, «Пайдейя» есть искусное начертание образа былого, озарённого животворящим светом классической древности, памятник утончённой гуманистической мысли. Вернер Йегер (1888-1961), выдающийся филолог-классик и автор этого труда, обращается к эллинским представлениям об идеале человека и его формировании, запечатлённым в высокой словесности. Он свидетельствует о непреходящей ценности умения переживать античность — «чувствовать, что значит становиться человеком, видеть, подобно Лукрецию, как moenia mundi discedunt, как пред тобой открывается вселенная» — и о важности устремления к воспитанию в духе классического образования.

Первый том, предлагаемый вниманию читателей, охватывает обширный временной период от гомеровских истоков до политической мысли Фукидида. На русском языке он стал доступен благодаря переводческим стараниям замечательного филолога А. И. Любжина (большое ему спасибо!). Второе русское издание не только исправляет некоторые опечатки и неточности первого, но и содержит краткое издательское предисловие и около ста новых примечаний (все. прим. теперь преобразованы в постраничные сноски, не надо листать в конец, как это было прежде) Не претендуя на статус исчерпывающего комментария, они призваны помочь читателю понять и сам текст, и то, как рассматриваемые в нём проблемы анализируются современными исследователями.
 
Автор неспешно и основательно размышляет о древних сочинениях с вниманием к трудным местам (напр., κατὰ πάντ' ἄστη Парменида или ἐς δὲ τὸ πὰν ἑρμανέων χατίζει Пиндара), рассматривает важнейшие категории эллинской мысли (ἀρετή, αἰδώς, δίκη, ψυχή и пр.), затрагивает вопросы социальных институтов, будь то полис или симпосий, и всё это подчинено единому замыслу. Большая часть редакторских примечаний как раз ориентирована на приведение ценной научной литературы. Другие примечания либо подсвечивают некоторые детали переводческой техники Йегера, либо уточняют определённые положения и приглашают к размышлению.
 
Изучая «Пайдейю», читатель должен принять во внимание рецензии и сочинения, написанные в ту эпоху и предлагающие подчас парадигмально иное видение эллинской духовной культуры и образования, а также современные труды, посвященные анализу контекстов, идеологической программы и историко-филологиче­ского содержания П. (см. библиографический minimum minimorum в конце предисловия издателя).

Приобрести книгу можно в издательстве «Греко-латинский кабинет» (пн–чт; просьба предварительно позвонить: 8 977 265 34 22; Орлово-Давыдовский пер., д. 5, м. «Проспект мира») [1500 рублей], на маркетплейсе Ozon (цена здесь скоро стабилизируется! Уверен, что о местах продажи ещё что-то будет сказано на площадках Ruinaissance), а также в магазинах, с которыми работает ООО «Медленные книги», и в магазинах «Фаланстер», «Православное слово», «Примус Версус»,; в Санкт-Петербурге — в книжном магазине «Даль».
____
Выражаю огромную благодарность всем причастным: моему соредактору Р. С. Соловьёву, с которым в ходе работы мы смогли обсудить очень многие вопросы, Ю. А. Шичалину, который не только внимательно изучил мои примечания и предложил правки, но и вживую поделился ценными советами, П. А. Лукьянову, автору идеи переиздания и человеку, оказывающему ГЛК неоценимую поддержку, а также иеромонаху Тихону (Зимину), создавшему макет и выступившему главной технической опорой.

Конечно, к этому труду можно написать обстоятельное предисловие, ещё пару сотен схолий, увеличить количество библиографических примечаний в несколько раз, столь монументально и многогранно здание «Пайдейи».

Надеюсь, наши скромные старания помогут широкому кругу заинтересованных читателей. Впереди ещё переиздание второго тома и, очень надеюсь, перевод третьего. Постараемся привлечь дополнительные материалы.

Об Анне Морпурго Дэвис

Анна Морпурго-Дэвис – одна из самых удивительных женщин в истории науки. И, пожалуй, одна из тех ученых, в которых особенно ясно воплотилось то, что я бы назвал латинским словом integritas или греческим σωφροσύνη. Не в смысле морализаторской «добродетели», а в исходном смысле цельности разума.

В ее случае это прежде всего цельность ее филологического мышления. Она сумела соединить то, что в XX в. слишком часто расходилось в разные стороны: работу с текстом и лингвистическую теорию, историческую грамматику и диалектологию, эпиграфику и сравнительное языкознание. Это, на мой взгляд, и есть здоровая классическая филология: лингвистика без лингвистического редукционизма и филология без страха перед лингвистикой.

Анна Эльбина Морпурго родилась в Милане в 1937 г., в светской еврейской семье. Ее дед, Гвидо Кастельнуово, был одним из крупнейших итальянских математиков. Отец, инженер Аугусто Морпурго, после принятия в Италии расовых законов потерял работу. Он пытался найти возможность вывезти семью из Италии, получил место в Бразилии, но умер прежде, чем смог туда уехать. В 1939 мать Анны, Мария, перебралась с четырьмя детьми в Рим. 16 октября 1943 г. в Риме началась депортация евреев. В то утро мать Анны вышла из дома вместе со старшим сыном за продуктами и встретила женщину, которая видела, как немецкие солдаты вывели женщину с ребенком и погрузили их в грузовик. Мария вернулась домой, забрала детей, и семья немедленно исчезла. Следующие месяцы они жили в укрытиях, постоянно меняя места проживания. Им помогали люди, которые рисковали собственной жизнью; в какой-то момент семью спрятала больница, где евреев выдавали за пациентов. Сопротивление сделало для них новые удостоверения личности и продовольственные карточки. Вместо настоящей фамилии Morpurgo в документах стояла совершенно «безупречно итальянская» фамилия Bianchi. Анна позднее написала об этом совсем без литературного украшательства: «Мы голодали, как все остальные, и, вероятно, жили еще хуже, но выжили». В Риме семья оставалась до освобождения города союзниками 4 июня 1944 г. Анна потом почти не рассказывала об этих годах коллегам и студентам. Но в 2005, в День памяти жертв Холокоста, она произнесла в Somerville College речь, в которой впервые подробно рассказала об этом опыте. Она пишет, что даже спустя десятилетия жила с совершенно иррациональной уверенностью: это снова произойдет, и второй раз ей уже не удастся спастись.

После войны Анна поступила в римский классический лицей Giulio Cesare. И здесь происходит первый неожиданный поворот: она вообще-то собиралась стать математиком, как ее дед. Но один школьный учитель, Марио Бонарди, каким-то образом сумел сделать из классических языков не школьную дисциплину, а предмет настоящего интеллектуального интереса. В своих воспоминаниях она пишет, что греческий перестал быть для нее воплощением бесконечно заучиваемых неправильных глаголов и стал поэзией Сапфо и Алкея. Классическая филология вошла в ее жизнь сначала через литературу.

В 1955 г. она поступила в La Sapienza, где изучала классическую филологию, сравнительное языкознание и санскрит. В 1959 защитила диссертацию Studi di morfologia micenea. Она не собиралась становиться лингвистом. Но на обязательном курсе исторической грамматики Карло Галлавотти познакомил ее с Линейным B, письменностью, которую всего несколькими годами ранее Майкл Вентрис прочел как греческую. И тогда для молодой филологини открылся совершенно новый греческий язык – язык второго тысячелетия до нашей эры. Он останется с ней навсегда После окончания университета Анна Морпурго стала ассистентом Карло Галлавотти и занялась тем, что для только что возникшей микенологии стало фундаментальной работой: составлением первого большого лексикона микенского греческого. Mycenaeae Graecitatis Lexicon вышел в 1963 году и на десятилетия стал одним из основных инструментов работы с текстами Линейного B.

В 1961 г. она получила Junior Fellowship в Center for Hellenic Studies в Вашингтоне.

До этого, как писала ее ученица Филомен Проберт, она была во многом самоучкой в области лингвистической теории. Америка впервые дала ей непосредственный опыт современной теоретической лингвистики. Это очень многое объясняет в ее последующей работе. Она не отказалась от филологии ради лингвистики. Она принесла лингвистику в филологию. В Вашингтоне она познакомилась с историком-классиком Джоном К. Дэвисом, потом они они поженились и вместе переехали в Оксфорд. Сначала ей там было непросто: молодая итальянка, плохо знакомая с английской академической системой, должна была фактически заново строить профессиональную жизнь. Но уже в 1964 г., в 27 лет, она стала lecturer по классической филологии в Оксфорде, а в 1966 – Fellow St Hilda’s College. В 1971 г. она заняла кафедру сравнительной филологии, одну из старейших и наиболее престижных кафедр такого рода в Европе.

Спектр ее занятий невероятен. Микенский греческий. Греческие диалекты. Анатолийские языки. Иероглифический лувийский. Индоевропейское сравнительное языкознание. История лингвистики XIX века. И одновременно развитие самой лингвистики в Оксфорде. Но мне особенно нравится не перечень ее интересов, а то, как она понимала задачу филолога. Филомен Проберт пишет, что Морпурго-Дэвис стремилась научить студентов не просто реконструировать формы, а понимать, почему мы вообще считаем реконструкцию убедительной. То есть ее интересовал не только ответ, но и логика, которая к нему приводит. И, наверное, поэтому она не создала узкой «школы Морпурго-Дэвис». Она была слишком широка для этого. Ее ученики занимались разными языками и разными проблемами. Но они унаследовали от нее способ работы: уважение к данным, осторожность в реконструкции и постоянную готовность проверять собственные предположения.

Она стала президентом Philological Society, членом Британской академии, Accademia dei Lincei и многих других академий. В 2000 получила почетное звание Dame, а в 2004 г. вышла на пенсию, но продолжала заниматься наукой и оставалась одним из главных интеллектуальных авторитетов оксфордской лингвистики.

В воспоминаниях о ней постоянно возникает совсем другой образ: не «великий профессор», а человек, который любил кошек и сады, устраивал филологические обеды, помогал иностранцам освоиться в Англии и вообще умел разговаривать с людьми. После ее смерти коллега Андреас Вилли написал, что она «слишком широко мыслила, чтобы ограничивать учеников собственными научными интересами».

Она умерла в Оксфорде 27 сентября 2014 г, в семьдесят семь лет.

Мне кажется, ее биография особенно хорошо показывает, что классическая филология – это не компромисс между «текстовиками» и «лингвистами». В лучшем случае это одна дисциплина, в которой текст, язык, история, диалект, надпись и реконструкция постоянно разговаривают друг с другом. Анна Морпурго-Дэвис всю жизнь занималась именно этим. Начав с Сапфо и Алкея, она пришла к микенскому греческому; от микенского – к сравнительному языкознанию; от него – к лувийскому и истории индоевропеистики; а в конце концов – к вопросу о том, как вообще мы узнаем то, что думаем, будто знаем о языках прошлого. Вот это и есть та самая integritas, не полнота в смысле «занималась всем», а внутренняя цельность филологии.

#morpurgo

Вот такое интервью, друзья мои🙈🙊🙉🙈