Стихи об Аристархе

Прошлая неделя оставила мне один неожиданный подарок, вот это стихотворение. Еще один его перевод я выложу в комментариях. Конечно, в оригинале оно звучит еще глубже и музыкальнее.

Аристарх

Б. Якубскому

В столице мировой, на торжище идей,
В музеях, портиках и тишине аллей
Александрийских муз наследники роились,
Поэты, поэтессы, они сачком ловили
Неясный ход литературных мод,
Сплетали для владык венки никчемных од
И спорили — мирились и сражались,
Но был там уголок, где вдруг сужалась
И замолкала трескотня: обычный кабинет,
Где мудрый Аристарх, филолог и эстет,
Для будущих, на смех ничтожной моде,
В глубины проникал Гомеровских рапсодий.

3.04.1923.

(Перевод Вениамина Белявского)

До сих пор мне, к стыду моему, почти ничего не было известно об украинском филологе-классике и поэте Николае Зерове (1890–1937). Не знал я и о трагической судьбе его самого и многих его друзей и единомышленников-«неоклассиков». Но иногда достаточно нескольких строк, чтобы возникло чувство, будто они были написаны именно для тебя.

Я впервые услышал это стихотворение в четверг. С тех пор оно не перестает звучать у меня в голове. Не отпускают меня эти стихи: они будто бы стали частью внутреннего разговора с самим собой.

Хорошей недели, друзья!

Leucomustaceus

#carmina #зеров

Иногда история оказывается интереснее идеологии

Есть старая академическая проблема. Ученый имеет право выдвигать самые смелые гипотезы. Но, выходя в публичное пространство, он обязан помнить: гипотеза очень быстро превращается в “общеизвестный факт”. А потом этот “факт” начинает жить собственной жизнью.

Именно поэтому меня так смущают публичные заявления известного византиниста Энтони Калделлиса о том, что переход европейской классической филологии на эразмовское произношение был якобы сознательной попыткой “отделить” древних греков от современных и тем самым символически присвоить себе, злому Западу, древнегреческий язык. (Старательный перевод этой чуши см. тут).

Звучит очень красиво. Даже слишком красиво. Хочется сразу поверить! Но красивые объяснения в гуманитарных науках обычно заслуживают особенно пристального подозрения. Проблема не в том, что эта идея совсем лишена интересных наблюдений. Научные практики действительно имеют социальные последствия. Разумеется, имеют. Проблема в другом.

История классической филологии оказывается значительно сложнее любой постколониальной схемы.

Во-первых, сами древние прекрасно понимали разницу между литературной нормой и разговорной речью. Благодаря работе Карло Весселы Sophisticated Speakers сегодня уже трудно сомневаться, что даже аттикизм Второй софистики регулировал не только лексику и морфосинтаксис, но и произношение. Образованный грек римской эпохи не считал, что Демосфена следует читать точно так же, как он разговаривает с мясником на базаре. Видимо их стоит объявить пра-эразмианскими сволочами, которые уже тогда старались украсть у новогреков их язык?

Во-вторых, Византия вовсе не уничтожила эту дистанцию между литературным и разговорным языком. Да, древняя фонетика постепенно исчезла как живая норма. Но грамматики продолжали подробно объяснять долготу и краткость гласных, дифтонги, акцентуацию. Орфография заучивалась буквально через упорную дрессировку, многолетнее чтение и переписывание классических авторов. Аттический язык еще тысячу лет оставался языком высокой литературы, образования и ученой культуры в Византии. Остается таким и теперь.

То есть сама идея особой нормы классического греческого языка существовала более полутора тысяч лет – задолго до Эразма и задолго до европейских университетов.

А теперь начинается самое любопытное. Если эразмовское произношение действительно было сознательной попыткой “отобрать” греческий у нынешних греков, то почему этот процесс развивался настолько хаотично?

Почему в Германии рейхлиновская традиция сохраняла огромный авторитет вплоть до начала XIX в., а великий Готфрид Герман сознательно переходит к эразмовскому чтению прежде всего потому, что оно позволяет ему создать первую научную теорию греческого стихотворного метра Почему во Франции десятилетиями сосуществуют разные системы чтения? Почему в России университеты окончательно переходят на эразмиану только в начале XX века, тогда как духовные школы всегда обычно сохраняют рейхлиновское произношение?

Очень странный получается “заговор”. Медленный. Неорганизованный. Противоречивый. И почему-то необычайно полезный для возникновения исторической грамматики, исторической фонетики, сравнительно-исторического языкознания и научной теории античной метрики. Эразмовское произношение, при всех своих недостатках и локальных вариантах, оказалось чрезвычайно полезным исследовательским инструментом. Именно поэтому оно и победило.

В ту же эпоху появляются реконструкции классического латинского произношения, древнеиндийской фонетики, готского, древневерхненемецкого и других языков. Никто не объясняет реконструкцию латинского произношения желанием «отнять» латынь у итальянцев. Это было частью общего проекта исторической лингвистики, стремившейся восстановить языковые состояния прошлых эпох.

У нас вообще любят подобные красивые объяснения. До сих пор можно услышать, будто итальянские гуманисты “убили” живую латынь (тезис еще Э. Нордена, который сейчас в мире только у нас и находит поддержку), хотя эта романтическая легенда уже давно не выдерживает серьезной исторической критики.

Credimus quia absurdum est.

Но история языка – вещь упрямая. Она почти никогда не укладывается в идеологические конструкции.

Единственное, что я готов принять у Калделлиса, – это мысль о том, что научные практики имеют социальные последствия. Но социальные последствия – это не исторические причины. И превращать сложную историю европейской филологии в очередную постколониальную притчу значит подменять историю идеологией.

Именно поэтому публичные высказывания известных ученых требуют особой осторожности. Красивые идеологические схемы распространяются в социальных сетях гораздо быстрее, чем академические оговорки. Поэтому ученый, обращаясь к широкой публике, должен понимать, что он несет особую ответственность за свои публичные высказывания. Яркая интерпретация легко превращается в “общеизвестный факт”. А дальше начинаются разговоры о том, что европейцы якобы специально “украли” у греков их язык. И начинается уже не наука, а мифология.

А история, как это часто бывает, оказывается значительно интереснее любой идеологии. Реальная история заслуживает большего уважения, а история классической филологии куда сложнее подобных постколониальных схем про проклятый запад и неверных итальянцев…

И, пожалуй, именно здесь у меня возникает главный вопрос. Что опаснее: университетская традиция произношения, возникшая в ходе многовекового и сложного развития науки, или публичные заявления ученых, которые ради эффектной концепции жертвуют исторической сложностью? Мне кажется, ответ очевиден.

Leucomustaceus

#ersmiana

«Юстиниан и Комнины без труда поговорили бы друг с другом». Правда?

Есть один удивительно живучий миф.

Когда речь заходит о византийском языке, обязательно находится человек, который уверенно говорит:

— Ну, это же один и тот же народ. Конечно, Юстиниан (VI в.) и Мануил Комнин (XII в.) спокойно поговорили бы друг с другом. Они ведь говорили на живом народном языке.

Признаться, меня, филолога, всегда удивляла эта уверенность.

Во-первых, мы почти не знаем, как именно звучала повседневная разговорная речь ни при Юстиниане, ни при Комнинах. Она доходит до нас лишь косвенно – через письменные тексты, которые неизбежно подвергались влиянию книжной традиции. Во-вторых – и это куда важнее, – сама постановка вопроса неверна.

На эту тему кстати есть замечательная статья Нотиса Туфексиса «Diglossia and register variation in Medieval Greek». И ее главный вывод собственно такой:

В Византии не существовало двух герметичных языков – «классического» и «народного». Но не существовало и одного-единственного «живого византийского языка», на котором все говорили одинаково.

Существовал континуум регистров. От почти безупречного аттикизма — до повседневной разговорной речи. И образованный византиец всю жизнь существовал сразу в нескольких языковых измерениях. Один язык он усваивал у матери. Другой – в школе. Третий изучал, читая Гомера, Демосфена, Платона, Фукидида и отцов Церкви. Четвертый – составляя официальные документы. Пятый – в переписке с друзьям. Условный образованный византиец постоянно переключался между этими регистрами.

Поэтому спор в духе:

— При дворе говорили на классическом греческом!

— Нет, при дворе говорили на среднегреческом!

напоминает спор о том, на каком языке современный профессор разговаривает: на языке научной статьи, университетской лекции, заседания кафедры или семейного ужина.

Ответ зависит от ситуации.

Но есть и еще одна мысль Туфексиса, которая, кажется, разрушает сразу два популярных мифа. Высокий язык не был родным ни для кого. Его никто не получал «с молоком матери». Ему учили годами.

И именно поэтому невозможно всерьез утверждать, будто византийский двор просто «разговаривал на классическом греческом». И столь же странно утверждать обратное – будто вся византийская элита существовала исключительно в пространстве живой разговорной народной речи своего времени. Она жила сразу в нескольких регистрах.

Именно это и называется диглоссией.

А теперь вернемся к нашему Юстиниану. Мог ли он побеседовать с Мануилом Комнином, к примеру?

Наверное, вопрос должен звучать иначе: «В каком регистре?» Если речь идет о книжном, тщательно выученном языке образованной элиты, собственно литературном аттическом, то да: между ними действительно существовала мощная традиция, сознательно поддерживавшая преемственность. Спасибо, классический аттический!

Если же речь идет о бытовой разговорной речи – вот тут у нас гораздо меньше оснований для уверенности. За пять с лишним столетий язык неизбежно менялся. И никакой компетентный лингвист не станет уверенно утверждать, что Юстиниан и Мануил Комнин без малейших затруднений обсудили бы последние новости из Константинополя на народном языке. Это станет утверждать разве что какой-нибудь историк. Да и то не всякий.

Таким образом, я, к примеру, вряд ли бы смог бы иметь содержательный разговор с Иоанном Грозным, потому что живой русский язык слишком далеко «ускакал» от его времени, а, с другой стороны, я уже вырос не в традиции диглоссии, которая позволила бы мне с ним поговорить худо-бедно на том же ц.-сл.

История языка вообще удивительно неблагодарный материал для эффектных мемов. Стоит только появиться красивой и стройной схеме, как обязательно находится какой-нибудь византийский текст, который с удовольствием ее ломает.

Наверное, именно поэтому заниматься историей греческого языка так интересно. Жаль, что сюда западают иногда политические темы, но уж куда без этого?

Leucomustaceus

#graeca

Вернулся живым

Признайтесь честно: если бы вам предложили поехать в командировку в Сомали ловить диких слонов, вы бы, наверное, крепко задумались.

Вот и один греческий плотник III в. до н. э., судя по всему, тоже не был в полном восторге от этой идеи. Правда, отказаться не смог. Зато потом оставил одну из самых обаятельных греческих надписей, которые мне вообще доводилось читать.

Опубликовал ее Андре Бернар в своей замечательной книге Le Paneion d’El-Kanaïs. Les inscriptions grecques (1972). Надпись, насколько можно судить, известна лишь по прорисовке, опубликованной Артуром Уэйгаллом еще в 1909 г.: сам камень, кажется, с тех пор никто уже не видел.

Надпись вырезана на скале в Панейоне Эль-Канаиса, знаменитом святилище Пана в Восточной пустыне Египта. Оно располагалось на древней дороге из Копта к Беренике, по которой шли караваны, военные, чиновники, золотоискатели и участники дальних экспедиций. Пан был идеальным богом для такого места: именно здесь путешественники благодарили его за счастливое возвращение из пустыни. Рядом с нашей надписью кто-то даже аккуратно вырезал милого слоника.

Текст совсем короткий:

Δωρίων τέκτων,
τῶν μετ’ Εὐμήδου ἀναζεύξας
ἐπὶ τὴν θήραν τῶν ἐλεφάντων
καὶ ἐσώθην εἰς Αἴγυπτον.

«Я, Дорион, плотник, отправившись вместе с Евмедом на охоту за слонами, спасся и вернулся в Египет».

Всего несколько строк, за которыми жизни целой кусок. Дорион, возможно, вовсе не случайный человек. Бернар осторожно предполагает, что это может быть тот самый Дорион, который около 256–255 гг. до н. э. упоминается на папирусе как [τ]έκτων и одновременно ὁ ἠργολαβηκώς, подрядчик общественных работ (PP V, № 12994; ср. P. Hibeh I 67). Что до Евмеда, то он, кажется, фигура вполне историческая. Именно его упоминает Страбон:

μεθ’ ἣν ἡ Πτολεμαῒς πρὸς τῇ θήρᾳ τῶν ἐλεφάντων, κτίσμα Εὐμήδους τοῦ πεμφθέντος ἐπὶ τὴν θήραν ὑπὸ Φιλαδέλφου, λάθρᾳ περιβαλομένου χερρονήσῳ τινὶ τάφρον καὶ περίβολον, εἶτ’ ἐκθεραπεύσαντος τοὺς κωλύοντας καὶ κατεσκευασμένου φίλους ἀντὶ δυσμενῶν. (

Strab.

XVI.4.7)

В переводе Г. А. Стратановского:

«После этого острова идет Птолемаида поблизости от места охоты на слонов. Город основан Евмедом, которого Филадельф послал туда для охоты на слонов. Евмед тайно окружил полуостров рвом и стеной и потом сумел снискать расположение жителей (которые старались помешать работам) и превратить их из противников в друзей».

То есть это был вовсе не случайный охотник, а руководитель всей птолемеевской «слоновой программы».

Мне очень нравится здесь словечко ἀναζεύξας. Глагол ἀναζεύγνυμι вполне военный. Буквально: «снова запрячь», а в военном языке – «отправляться», «вновь выступить в поход». Именно так он употребляется, например, в P. Eleph. 28: οἱ ἀναζευγνύοντες μετὰ Πειθολάου ἄνδρες. Но за этим все равно слышится первоначальный образ – «вновь впрягать». Так и хочется перевести Дориона совсем не академически: «Ну, впрягся я вместе с Евмедом в эту охоту на слонов…»

И тут возникает вопрос: а что вообще делает плотник на охоте на слонов? Да практически все. Птолемеевская «охота» была вовсе не сафари, а грандиозной государственной «спецоперацией» (простите!). Нужно было строить лагеря, пристани, загоны, ловушки, ремонтировать корабли и повозки, наводить мосты. Без плотника там было бы совсем туго.

Причем сами слоны относились к происходящему без особого понимания. Агафархид, например, пишет:

θυμοῦ καὶ μανίας πληρούμενοι τοὺς μὲν ἀνθρώπους καταπατοῦσι, τοῖς δὲ χαρακώμασι προσπίπτοντες πολλὰ τῶν ἔργων καταλύουσιν (

Phot. Bibl.

cod. 250, p. 454b Bekker = Müller,

GGM

I, p. 190).

«Исполнившись ярости и бешенства, они затаптывают людей, а, бросаясь на заграждения, разрушают многие сооружения».

И еще одна маленькая деталь. Охота происходила вовсе не в Египте. Экспедиции уходили далеко на юг, к берегам современного Сомали и соседних областей Африканского Рога – тогда это был практически край известного грекам мира.

Надо сказать, место для командировки птолемеевская администрация выбрала своеобразное.

И, пожалуй, это один из тех редких случаев, когда за две с лишним тысячи лет география опасных командировок изменилась не так уж сильно.

После этого совсем иначе читается последняя строка: καὶ ἐσώθην εἰς Αἴγυπτον. Не просто «вернулся». Именно «спасся».

Есть что-то удивительно трогательное в том, что после всех этих приключений Дорион не пишет ни о славе, ни о пойманных слонах. Он сообщает единственную новость, которая действительно имеет значение.

Я, Дорион, плотник. Впрягся. Выжил.

Чем дольше служу университетским преподом, тем лучше понимаю этого человека. Живу я в московском Замкадье, и всякий раз, когда после семи пар, бесконечных студенческих вопросов, заседаний, отчетов и прочих университетских приключений наконец открываю дверь собственной квартиры, внутри возникает почти эпиграфическое желание где-нибудь аккуратно вырезать: καὶ ἐσώθην εἰς τὸν οἶκόν μου («И спасся, добравшись до своего дома».)

Думаю, Дорион меня бы прекрасно понял.

Leucomustaceus

#epigraphica

„Ich sehe eine Inschrift, zu welcher ich gehen müßte.“

Когда я еще был первокурсником, кто-то из преподавателей рассказывал нам красивую историю: будто бы последними словами великого немецкого филолога-классика Карла Отфрида Мюллера были: «Ах, какие колонны!» Эта фраза запомнилась мне на всю жизнь. Позже, когда я попытался найти ее источник, оказалось, что сделать это совсем не просто. Ни в воспоминаниях Эрнста Курциуса, сопровождавшего Мюллера в его последнем путешествии, ни в воспоминаниях его близкого друга Фридриха Люкке этих слов нет. Возможно, это часть устного предания, не попавшего в письменные свидетельства, но сохранившегося в своеобразной oral tradition немецкой классической филологии. Такие легенды порой оказываются удивительно живучими.

Документированные же последние слова Мюллера были не менее поразительными. Карл Отфрид Мюллер (1797–1840) принадлежит к тем ученым, без которых невозможно представить современную классическую филологию. Ученик Августа Бёка, выдающийся археолог, эпиграфист и историк искусства, он одним из первых показал, что античность нельзя изучать по частям: литература, история, религия, археология, искусство и эпиграфика образуют единое целое.

Его ученик Эрнст Курциус писал:

«Ни один эллинист не был столь своим человеком на классической земле, как Отфрид Мюллер».

Сам Мюллер долго откладывал поездку в Грецию, но наконец решил, что больше ждать нельзя: человеку отпущено слишком мало лет, чтобы увидеть страну, которой он посвятил жизнь. В Афинах он почти не отдыхал. Пока спутники восстанавливались после путешествия по Пелопоннесу, Мюллер с утра до вечера исследовал новые раскопки Акрополя, изучал топографию города, копировал план древних Афин. Врач настойчиво убеждал его не работать под палящим солнцем. Напрасно.

Главной же его целью были Дельфы. Здесь Мюллер руководил расчисткой территории вокруг храма Аполлона, чтобы освободить скрытые землей надписи. Именно тогда, по словам Курциуса,

«В рвах, которые он велел выкопать вокруг дельфийского храма, чтобы освободить надписи, он, пораженный полуденным солнцем, впервые упал больной на землю».

Болезнь оказалась обманчивой: не было ни жара, ни боли – только постоянно усиливавшаяся слабость. Даже почти лишившись сил, Мюллер продолжал осматривать памятники, делать записи и обсуждать со спутниками топографию Беотии.

В состоянии бреда он вдруг попытался подняться. Курциус спрашивал его, куда он собирается, тот отвечал:

„Ich sehe eine Inschrift, zu welcher ich gehen müßte.“

«Я вижу надпись, к которой мне нужно подойти.»

Это были последние осмысленные слова великого филолога. Трудно представить более филологический бред.

На следующее утро ему стало лучше. Он сожалел лишь о том, что не успел осмотреть Платеи, и укорял друзей за изменение маршрута ради него. Все решили, что опасность миновала, но это было лишь краткое облегчение.

Фридрих Люкке вспоминал, что Мюллер ненавидел болеть, терпеть не мог врачебной опеки и всегда стремился как можно скорее вернуться к работе. Болезнь казалась ему почти досадной потерей времени. Люкке начинает свои воспоминания словами Эсхила:

Ἀλλ᾽ οὐ τέθνηκεν οὐδὲ περ θανών.

«Но он не умер, хотя и умер.»

А рассказывая об отъезде Мюллера в Грецию, он вспоминает знаменитые слова Гёте:

„…das Land der Griechen mit der Seele suchend.“

«…в страну греков, которую он искал всей душой.»

И именно Люкке, переживший смерть друга особенно тяжело, замечает, что в этой смерти было нечто утешительное (etwas Tröstliches). Ведь Мюллер умер не на чужбине, а на своей духовной родине; не в бездействии, а за тем делом, которому посвятил всю жизнь.

1 августа 1840 года Карл Отфрид Мюллер умер в Афинах.

Его похоронили в Колоне, на том самом холме, который он столько раз изображал своим студентам, рассказывая об Академии Платона, родине Софокла и последнем пути Эдипа. Курциус вспоминал:

«Прежде чем на родине успели узнать о случившемся, нам пришлось опустить дорогого нам человека в скальную могилу Колона».

Есть что-то почти символическое в том, что последними осмысленными словами Мюллера стали слова о надписи, к которой он должен подойти, а местом его последнего упокоения оказался Колон – место последнего пути Эдипа, о котором он сам столько раз рассказывал студентам. В этом невольно хочется увидеть ту самую «утешительную» сторону его смерти, о которой писал Люкке.

Спустя сорок лет Курциус подвел итог жизни своего учителя словами, достойными античной эпитафии:

«Он пал как мученик на своей духовной родине, как герой на своем щите, посреди самоотверженного исполнения своего призвания… во всей свежести жизни, в полном расцвете сил тела и духа.»

Кажется, трудно придумать более прекрасную смерть для филолога: умереть не в кабинете, а под солнцем Дельф, расчищая древние надписи.

P. S. А на фото я с античной колонной в городе Сиде

Leucomustaceus

#müller

Себе самому напоминалочка:

https://www.lesbelleslettres.com/livre/9782251459325/quatre-balades-en-religion-grecque?utm_source=brevo&utm_medium=email&utm_campaign=Brul

Палестры древние и новые

Смотрите, что изображено на этих фотографиях? Наверняка многие скажут: античные руины. Кто-то узнает Перге, кто-то – Сиде, кто-то обратит внимание на колонны, кто-то – на статуи. Признаюсь: одним из главных открытий моего нынешнего путешествия стали — довольно неожиданно для меня самого — вовсе не театры и не храмы. Ни великолепный театр Аспенда, ни удивительный театр загадочной Сельге, ни даже знаменитые храмы Аполлона и Афины в Сиде, а гимнасии и палестры.

Мы настолько привыкли понимать слово «гимназия» как разновидность школы, что почти забыли, что означало древнегреческое γυμνάσιον. Это было место, где человека воспитывали целиком. Здесь читали Гомера и трагиков, изучали философию и риторику, спорили, упражняли память, а затем выходили в палестру бороться, бегать, метать диск и копье. Для греков образование никогда не разделялось на «умственное» и «физическое»: это был единый процесс формирования личности.

В Перге сохранился, пожалуй, самый впечатляющий гимнасий всей Памфилии. Огромная квадратная палестра, окруженная портиками, была построена в I веке н. э. сенатором Гаем Юлием Корнутом, но особым теплом в моем сердце отозвался другой факт: сразу за палестрой располагалась библиотека.

Даже по сохранившимся руинам видно, что это было величественное здание. Несколько шагов и ты оказываешься среди книг. Все, как надо. Архитектурный ансамбль словно говорит: человек должен упражнять не только тело, но и ум.

Совсем иной, но не менее прекрасный образ открывается в Сиде. Перед гимнасием лежала большая палестра, а вдоль нее тянулся великолепный двухэтажный портик с колоннами и глубокими нишами, в которых стояли статуи богов, героев, императоров и прославленных атлетов. Каждый день юноши проходили мимо Аполлона и Ники, Немесиды и Гигиеи, словно получая безмолвный урок того, каким должен быть человек. Многие из этих статуй сегодня можно увидеть в Археологическом музее Сиде.

Я вдруг поймал себя на мысли, насколько все это созвучно тому, что мы когда-то пытались вложить в название нашего гуманистического проекта. Мы назвали его «Палестра» вовсе не потому, что это красивое греческое слово: нам хотелось вернуть ему первоначальный смысл. Для древних греков палестра была не просто местом борьбы. Это было пространство воспитания, где формировался человек. И тем более символично было увидеть в Перге, что сразу за палестрой действительно находилась библиотека.

На наших очных курсах «Палестры» живой (индуктивный) метод преподавания соединяется с системным изучением грамматики, внимательным чтением античных авторов и всем тем, что составляет настоящую академическую классическую филологию. Не упрощенную стилизацию под античность и не очередную попытку людей с улицв «изобрести велосипед», а ту добротную филологическую традицию, которая складывалась столетиями и которая еще в XIX в. составляла основу классического образования. Мы лишь стараемся соединить ее с возможностями прямого метода, чтобы древнегреческий и латинский снова стали живыми: не в ущерб научной строгости, а благодаря ей. Конечно, у нас нет ни мраморных колоннад Перге, ни статуй из гимнасия Сиде. Да и средиземноморское солнце за окном появляется далеко не каждый день😊

Но если хотя бы маленькая часть духа тех древних палестр живет на наших занятиях, значит, название было выбрано не зря.

И да, на ближайшие очные курсы «Палестры» еще можно успеть записаться: вот ссылка!

Хочу особенно напомнить, что пока они проходят только один раз в году — в августе. Поэтому я очень советую не упустить эту возможность.

Кстати даже если вы уже изучаете древние языки, знакомство с прямым методом преподавания может неожиданно открыть в них и в вас самих совершенно новое измерение. Со мной самим произошло именно это.

Когда-то мне было достаточно провести всего две недели в академии Vivarium Novum. Я просто наблюдал, как моим будущим коллегам преподавали самые первые уроки Familia Romana. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри словно что-то переключилось.

Я вдруг увидел, насколько иначе можно воспринимать древние языкы, насколько богаче становится ощущение античного мира, когда язык перестает быть исключительно объектом анализа и вновь становится естественной средой мысли.

С тех пор прошло уже шестнадцать лет. За это время мое понимание древних языков, античной литературы и самого античного мира стало несравненно богаче. И я все еще учусь и хочу учиться бесконечно. И если хотя бы часть этого опыта удастся передать нашим ученикам, значит, «Палестра» существует не зря.

Друзья мои, прошу вас, поделитесь ссылочкой на курсы с теми людьми, которым они могут быть нужны. Осталось всего несколько дней до закрытия записи, но наверняка есть прекрасные люди, которым неизвестно о такой возможности!

#palaestra