где же тогда черпать оправдание?

каждый раз, открывая цифровую страницу с желанием написать рецензию на масштабный текст, нахожусь в психологическом параличе и одновременно в несмелом предвкушении. ‘благоволительницы’ джонатана литтелла ежедневно продолжают напоминать о себе разбросанными по столу и телефону заметками, обрывками мыслей, так что постараюсь выплеснуть из себя этот генерирующийся поток информации; наконец, структурировать и, возможно, до конца разобраться в романе.

уверена, вы хоть раз слышали о ‘благоволительницах’; текст наделал немало шума по выходе. сс’эсовец максимилиан ауэ постфактум рассказывает о своем вкладе в ‘окончательное решение еврейского вопроса’ во время второй мировой. он проходит с айнзацкомандами восточный фронт; побывав на кавказе и пережив сталинград, возвращается в берлин и предпринимает еще немало поездок до последних дней войны, включая финальную. подлинные исторические имена, события и последствия, и ауэ как выдуманная проекция.

написать многостраничный текст о геноциде, фашизме и черных глубинах человеческой души, представляя события сквозь рефлексию ‘злодейской стороны’ — задачка со звездочкой. одна из самых тяжелых страниц нашей истории покрыта слоем такой боли, что с течением времени оказалась завернутой в саван, неприкасаемой. говорить о произошедшем тяжело, не говорить опасно. влезть в культ трагедии и показать ‘человечность бесчеловечного’, даже с литературного плацдарма, — нарушение негласных табу. но я рада, что литтелл это сделал. ‘благоволительницы’ — поистине знаковый, сильный текст, полный любви и оммажей к огромному количеству литературных имен и произведений (особенно мне понравилась ‘лермонтовская’ линия главного героя в пятигорске и ‘гоголевский’ ‘нос’ в одном из финальных эпизодов в бункере).

сквозь многообразие линий и смыслов через рефлексию ‘орудия убийства’ прорывается лейтмотив романа: все существование человечества основывается на убийстве других. конкуренция, уничтожение — естественные состояния, а понятий добра и зла как таковых не существует в природе. человек, являясь отражением общей массы и руководствуясь (или нет) ее мыслью, сам трактует собственные деяния по отношению к другим как добрые или злые. и вот вопрос, над которым я продолжаю размышлять: переведи мы разговор в плоскость современности, где все возможные субъекты-носители высшей власти для конкретного человека (в большинстве своем, worldwide) не имеют такого определяющего значения, как раньше, не окажется ли действительность именно такой? в одной из бесед максимилиана литтелл голосом героев говорит, что человечеству всегда была необходима власть выше общей массы. сначала это был бог, затем император, король. впоследствии народ, нация. один человек в стране, хотевшей доказать свою исключительность, явился случайным зеркалом общей народной воли. хотел ли каждый немец становиться палачом? не думаю. хотел ли он как часть целого дойти до конца в поиске истины? очень вероятно.

виновен ли наблюдатель? виновен ли участник? на оба вопроса автор отвечает положительно, и это, кажется, не подвергается сомнению. кто-то оказался в канцелярии, а кто-то у расстрельной ямы. джонатан литтелл в рассуждениях аппелирует к греческому пониманию вины. воля единого человека не играет роли; если вмешательство ‘божественного’ и можно было рассматривать как снятие ответственности, большинство мифов, дошедших до нас, не освобождают провинившегося от наказания и клейма ‘виновен’.

многое отводится роли случая. кого-то осудили, кто-то сбежал. в попытке личного оправдания осужденный называется жертвой злополучных обстоятельств. максимилиан ауэ отсранен в своем повествовании. он равняет всех людей, прямо говоря, что каждый, находясь в том же положении, поступил бы подобным образом. кощунственное предположение, обнажающее человеческую суть. правдивое ли? _ вообще, чудовищное в этом романе перемежается заурядно-бытовым. литтелл постоянно подчеркивает: геноцид вершили обычные люди, образованные и ‘обязанные быть гуманными’. чьи-то дети, отцы и братья. почему? не думаю, что мне под силу ответить на этот вопрос. ⬇️ #окниге

⬆️мне кажется, каждый немец понимал себя частью некого абстрактного исключительного целого. народ как средоточие власти и одновременное оправдание в виде высшего института стремился доказать свою необыкновенность, совершал немыслимое в попытках дойти до конца и выполнить главное предназначение как конкретного человека, так и человечества, ‘познать истину’. невозможно было вынести тяжесть преступлений без искренней веры в ‘своего бога’, свою ‘высшую справедливость’. нация склеплялась через общую жертву, которая была выбрана, наверное, в силу особой похожести на самих себя. это постоянное жертвоприношение хорошо иллюстрирует литтелловскую (не изначально, конечно) мысль о вечном круговороте насилия.

помимо этого, война и сама по себе взрастила жестокость, аморальные поступки и распоряжения сверху активизировали душевно больных и садистов. резкими строчками проскакивает в тексте мысль о том, что любой человек удовлетворяет лишь свои собственные потребности, на других ему плевать; что жизнь сама по себе бессмысленна, и лишь воображаемое и ирреальное (идея) заставляет нас искать знания и вообще делать что-либо. лагерь называется страшной метафорой жизни.

главный герой, ненадежный рассказчик, который также жаждет своей личной правды и ищет ее на протяжении всего повествования, выступает, думаю, проекцией всего немецкого народа того периода. в нем смешивается все самое отвратительное и табуированное (нетрадиционные, инцестуальные отношения, убийства и бесчеловечность, разврат и телесные гадства). при этом, ауэ образован, начитан, стремится к знанию и демонстрирует все признаки интеллигента. в начале герой дистанцирован; он обыденно повествует о происходящем; он наблюдатель. но максимилиан постоянно трансформируется: метаморфоза за метаморфозой он постепенно движется к безумию, и свидетельством тому становятся самые разные слои текста. палач или жертва? палач и жертва? психологические страдания ауэ постепенно превращаются в физические.

все начинается с двойственности (как и всегда): ауэ свой и чужой. он убежденный национал-социалист, но нарушает правила, скрываясь и имея связь со своим полом. реальность по мере метаморфоз героя становится все более наполненной снами и бредом. в тексте это никак не маркируется, что погружает нас в психоделический кафкианский кошмар; и уже непонятно, что хорошо, а что чудовищно. что явь, а что сон? бесконечно в романе мельтешат фекалии; ближе к концу действующие лица все больше испражняются, совокупляются, снова испражняются и все одновременно. у многих это вызывает дикое отторжение. кажется, задумка такой и была. вся эта телесная грязь опускает читателя на бренную землю, стирает границы между вечным и обыденным. оттого весь ужас ситуации воспринимается кратно глубже. мы замалчиваем трагедии. мы не говорим об экскрементальном. литтелл выворачивает наизнанку второе, бросает нам в лицо. но первое выворачивается не меньше, и в тандеме эта какофония образов и мыслей оставляет невероятное впечатление.

впечатление это усиливается и от музыкальной составляющей. композиционно роман тянется от токкаты (быстрый темп и трагичность) до жиги (такой же быстрый темп в ожидании развязки). главы как части музыкальной французской сюиты имеют большее значение, чем кажется. задавая тон повествования, они меж делом определяют и сам текст. с другой стороны, музыка и мелодия как проявление человеческого подсвечивает это качество в максимилиане в первой части ‘благоволительниц’. постепенная глухота героя — еще один знак на пути к безумству.

другая тема для дискуссий и порицания — инцест максимилиана и его сестры уны. идущая из детства нездоровая привязанность кажется мне попыткой героя обрести ‘психологическую целостность’. с каждой страницей он все больше разрушается под влиянием преступления нации и своих собственных. ауэ пытается остановить распад личности, поэтому ближе к развязке отправляется на метафизические поиски своей второй половинки. ⬇️

⬆️эта клятая двойственность, вечно вылезающая наружу в хороших текстах, в ‘благоволительницах’ присутствует абсолютно везде. неслучайно ауэ мечется между мужским и женским в попытке осознать самое себя. загадочные близнецы в тексте — плод противоположных сторон героя, двух человек, единством которых максимилиан себя ощущает. в тексте вообще много телесного и сексуального, развратного и отвратительного в своей порочности. как известно, смерть и страсть — лучшие друзья. сексуальное напряжение и извращения ведут к гибели и показывают разложение и низвержение как самого ауэ, так и народа.

одним из главных событий на пути к психологической смерти героя является его сведение счетов. о явном переплетении с историей ореста (да и вообще событиями в этом мифологическом семействе; орест — сын агамемнона и клитемнестры) не написал только ленивый. именно в момент этого самозабвенного приступа жестокости, который у автора оказывается перевернутым вверх дном, ауэ в трещащей по швам реальности начинает стремительно приближаться к бездне. он переживет и суд; но если история ореста знаменовалась переходом от личной мести к справедливому суду, то у литтелла судилище превращается в кафкианский абсурд. максимилиана ‘судит’ ‘народ’ (его высшая инстанция, являющаяся отражением нации, так что все одно), но сам ауэ — проекция общества. выходит, на деле он оправдывает сам себя, что прекрасно иллюстрирует текст, а именно восприятие героем произошедшего как некого сна, ирреальности.

вплоть до финала романа ауэ не признает за собой вины. но что после? я долго думала над концепцией благоволительниц. кто же они, эти эринии? и что происходит на последних страницах? я не считаю это спойлером, потому что мы с самого начала знаем, что максимилиан выжил, но если вам не хочется знать о моей трактовке финала, не читайте дальше. греческие эринии в лице следователей клеменса и везера самолично преследуют ауэ. они, словно ускользающая совесть, появляются в самых неожиданных местах и взывают о покаянии. также эринии преследовали и ореста после совершенного им. посланник судьбы, томас, ближайший друг и защитник спасает главного героя от эриний. и да свершится справедливый суд! эвмениды в мифологии становятся милостивыми, орест оправдан. максимилиан же вершит собственное судилище и вместе с тем ‘умирает’, освобождается, чтобы до конца своих дней остаться скованным прошлым. случай, рок у греков был непреложным, ауэ же свою судьбу убивает. бремя всей нации теперь на его плечах, случай нельзя обвинить, и погоня от собственной совести в лице благоволительниц только начинается. ‘мой след взяли благоволительницы’. кто преследует его? тень совершенных поступков? остатки человеческого? груз прошлого? _

извините, а что за masterpiece едет в этом году на евровидение от сербии? (напоминаю, что я потомственный еврофан с 11 лет, придется потерпеть)
первая мысль после прослушивания пару недель назад: вау… ну нет, даже надеяться не буду. знаем, плавали. сербия их не выберет никогда. тем временем: абсолютный разрыв жюри и телевоута🙏

после того, как я послушала заявку примерно тысячу раз, отправилась изучать их единственный альбом и пару синглов. в целом, по названию (‘одиссея’) и длительности треков (4-7 минут) все было понятно, но надо было убедиться😒просто out of this world… у меня уши плавятся от восторга каждый раз. такой глоточище свежего воздуха. короче, прогрессивный метал с элементами готики и какой-то нереальной глубиной от сербов — определенно то, чего мне не хватало этой весной!

⬆️и все же этот концепт не-вещи крутится и крутится у меня в голове. мы привыкли познавать мир вещественно. вся наша жизнь — накопление, переработка, потребление. я примеряю эту мысль на волнующие меня мелкие бытовые процессы и вопросы и вижу больше смысла в рутинном и раздражающем. в последние годы я бегу от этой материалистичности, но она вечно дышит в затылок. может, гонка напрасна, и мне никогда не избавиться от бесконечного потребления, потому что оно суть человеческая природа. но его можно минимизировать и хотя бы приблизиться к освобождению. где-то в первых эссе сборника флюссер обронил фразу-отражение моего внутреннего протеста против современного перенасыщенного мира. цитата приблизительная: ‘стать свободным можно, только освободившись от вещей’. и я понимаю, что слова не про ‘не иметь ничего и уйти в горы’, скорее про ‘не иметь зависимости от потребления, которое сегодня может быть как вещественным, так и нет’. я думаю, что зависим (почти?) каждый. в той или иной степени. как часто мы спрашиваем себя, почему покупаем ту или иную вещь? а как часто мы действительно понимаем причину? но самое страшное лично для меня — человеческая (и моя лично) зависимость от информационного потребления. внутри живет это вечное чувство поиска истины, которое от человека к человеку трансформируется и принимает самые разные формы. пару сотен лет назад знания были ограничены, сегодня знание утратило былую ценность. а потребность осталась. обсессивная жажда знать ведет к такому перегрузу и внутреннему напряжению, что мне иногда страшно за свое сознание. единственным выходом вижу критическое игнорирование в пару к критическому мышлению, о котором с каждым годом говорят все больше.

моя бесконечная возня с библиотекой также перекликается с темой самым прямым образом. куча книг меня тяготит. у каждого, наверное, свой ответ на вопрос, почему мы так привязаны к бумаге. флюссер натолкнул меня на следующую мысль: вплоть до появления первых машин взаимодействие человека с миром было материальным. процесс создания чего-то был связан с физическим воздействием на это что-то. потом человек перепоручил все машине, на которую (пока что) все-таки воздействовал. постепенно реальность переросла в цифру. возникла не-вещь, которую (продолжая мысль флюссера) мы создаем не-руками. человек не успел перестроиться на иное восприятие окружающего.

читая бумажную книгу, держа ее в руках, проводя линии карандашом, человек, в моем понимании, ‘создает свою мысль’, запуская процесс производства, взращенный в нем веками. листая электронные страницы, выделяя отрывки, мы бьемся с невещественным, не чувствуем процесс креатизации. и нет, я не хочу сказать, что диджитализация — зло (это часть моего мира и профессии, of course no), это дивный новый мир, который не обязательно обернется катастрофой. флюссер из 90х, кстати, смотрит в будущее, в наполнение новых вечных форм смыслом, с надеждой. я из 20х тоже.

мне не захотелось лишать себя крох свободы ввиду отсутствия многих бумажных изданий, поэтому я стала продуцировать мысль иначе. я не выделяю важный для меня отрывок электронно, но выписываю его в блокнот, а заодно и все свои мысли, которые раньше разместила бы на полях. бумага сама по себе не дает лучшего ‘понимания’ текста; это просто человеческая установка на физическое соприкосновение. ну и конечно, ритуал. для многих чтение, в первую очередь, ритуальный процесс, и уже во вторую — источник миропонимания. а может, такой цели и вовсе нет. и тут я умываю руки, потому что я и этот текст вообще не об этом.

чем меньше книг остается на моих полках, тем счастливее я себя чувствую. бывшие покупки не определяют процесс выбора текста для чтения, я не испытываю удовольствия от обычного обладания, как раньше, я не даю библиотеке сигнализировать о моей роли как читателя и далее — читателя такой-то и такой-то литературы. есть только я и тексты. бумажные, электронные, аудио. без не-красивых обложек, тактильности и ограниченного выбора. любая книга в любое время. да, знаю, человек ненавидит свободу, потому что она парализует. но, наверное, не каждого? мне почему-то стало легче.