где же тогда черпать оправдание?

каждый раз, открывая цифровую страницу с желанием написать рецензию на масштабный текст, нахожусь в психологическом параличе и одновременно в несмелом предвкушении. ‘благоволительницы’ джонатана литтелла ежедневно продолжают напоминать о себе разбросанными по столу и телефону заметками, обрывками мыслей, так что постараюсь выплеснуть из себя этот генерирующийся поток информации; наконец, структурировать и, возможно, до конца разобраться в романе.

уверена, вы хоть раз слышали о ‘благоволительницах’; текст наделал немало шума по выходе. сс’эсовец максимилиан ауэ постфактум рассказывает о своем вкладе в ‘окончательное решение еврейского вопроса’ во время второй мировой. он проходит с айнзацкомандами восточный фронт; побывав на кавказе и пережив сталинград, возвращается в берлин и предпринимает еще немало поездок до последних дней войны, включая финальную. подлинные исторические имена, события и последствия, и ауэ как выдуманная проекция.

написать многостраничный текст о геноциде, фашизме и черных глубинах человеческой души, представляя события сквозь рефлексию ‘злодейской стороны’ — задачка со звездочкой. одна из самых тяжелых страниц нашей истории покрыта слоем такой боли, что с течением времени оказалась завернутой в саван, неприкасаемой. говорить о произошедшем тяжело, не говорить опасно. влезть в культ трагедии и показать ‘человечность бесчеловечного’, даже с литературного плацдарма, — нарушение негласных табу. но я рада, что литтелл это сделал. ‘благоволительницы’ — поистине знаковый, сильный текст, полный любви и оммажей к огромному количеству литературных имен и произведений (особенно мне понравилась ‘лермонтовская’ линия главного героя в пятигорске и ‘гоголевский’ ‘нос’ в одном из финальных эпизодов в бункере).

сквозь многообразие линий и смыслов через рефлексию ‘орудия убийства’ прорывается лейтмотив романа: все существование человечества основывается на убийстве других. конкуренция, уничтожение — естественные состояния, а понятий добра и зла как таковых не существует в природе. человек, являясь отражением общей массы и руководствуясь (или нет) ее мыслью, сам трактует собственные деяния по отношению к другим как добрые или злые. и вот вопрос, над которым я продолжаю размышлять: переведи мы разговор в плоскость современности, где все возможные субъекты-носители высшей власти для конкретного человека (в большинстве своем, worldwide) не имеют такого определяющего значения, как раньше, не окажется ли действительность именно такой? в одной из бесед максимилиана литтелл голосом героев говорит, что человечеству всегда была необходима власть выше общей массы. сначала это был бог, затем император, король. впоследствии народ, нация. один человек в стране, хотевшей доказать свою исключительность, явился случайным зеркалом общей народной воли. хотел ли каждый немец становиться палачом? не думаю. хотел ли он как часть целого дойти до конца в поиске истины? очень вероятно.

виновен ли наблюдатель? виновен ли участник? на оба вопроса автор отвечает положительно, и это, кажется, не подвергается сомнению. кто-то оказался в канцелярии, а кто-то у расстрельной ямы. джонатан литтелл в рассуждениях аппелирует к греческому пониманию вины. воля единого человека не играет роли; если вмешательство ‘божественного’ и можно было рассматривать как снятие ответственности, большинство мифов, дошедших до нас, не освобождают провинившегося от наказания и клейма ‘виновен’.

многое отводится роли случая. кого-то осудили, кто-то сбежал. в попытке личного оправдания осужденный называется жертвой злополучных обстоятельств. максимилиан ауэ отсранен в своем повествовании. он равняет всех людей, прямо говоря, что каждый, находясь в том же положении, поступил бы подобным образом. кощунственное предположение, обнажающее человеческую суть. правдивое ли? _ вообще, чудовищное в этом романе перемежается заурядно-бытовым. литтелл постоянно подчеркивает: геноцид вершили обычные люди, образованные и ‘обязанные быть гуманными’. чьи-то дети, отцы и братья. почему? не думаю, что мне под силу ответить на этот вопрос. ⬇️ #окниге

⬆️мне кажется, каждый немец понимал себя частью некого абстрактного исключительного целого. народ как средоточие власти и одновременное оправдание в виде высшего института стремился доказать свою необыкновенность, совершал немыслимое в попытках дойти до конца и выполнить главное предназначение как конкретного человека, так и человечества, ‘познать истину’. невозможно было вынести тяжесть преступлений без искренней веры в ‘своего бога’, свою ‘высшую справедливость’. нация склеплялась через общую жертву, которая была выбрана, наверное, в силу особой похожести на самих себя. это постоянное жертвоприношение хорошо иллюстрирует литтелловскую (не изначально, конечно) мысль о вечном круговороте насилия.

помимо этого, война и сама по себе взрастила жестокость, аморальные поступки и распоряжения сверху активизировали душевно больных и садистов. резкими строчками проскакивает в тексте мысль о том, что любой человек удовлетворяет лишь свои собственные потребности, на других ему плевать; что жизнь сама по себе бессмысленна, и лишь воображаемое и ирреальное (идея) заставляет нас искать знания и вообще делать что-либо. лагерь называется страшной метафорой жизни.

главный герой, ненадежный рассказчик, который также жаждет своей личной правды и ищет ее на протяжении всего повествования, выступает, думаю, проекцией всего немецкого народа того периода. в нем смешивается все самое отвратительное и табуированное (нетрадиционные, инцестуальные отношения, убийства и бесчеловечность, разврат и телесные гадства). при этом, ауэ образован, начитан, стремится к знанию и демонстрирует все признаки интеллигента. в начале герой дистанцирован; он обыденно повествует о происходящем; он наблюдатель. но максимилиан постоянно трансформируется: метаморфоза за метаморфозой он постепенно движется к безумию, и свидетельством тому становятся самые разные слои текста. палач или жертва? палач и жертва? психологические страдания ауэ постепенно превращаются в физические.

все начинается с двойственности (как и всегда): ауэ свой и чужой. он убежденный национал-социалист, но нарушает правила, скрываясь и имея связь со своим полом. реальность по мере метаморфоз героя становится все более наполненной снами и бредом. в тексте это никак не маркируется, что погружает нас в психоделический кафкианский кошмар; и уже непонятно, что хорошо, а что чудовищно. что явь, а что сон? бесконечно в романе мельтешат фекалии; ближе к концу действующие лица все больше испражняются, совокупляются, снова испражняются и все одновременно. у многих это вызывает дикое отторжение. кажется, задумка такой и была. вся эта телесная грязь опускает читателя на бренную землю, стирает границы между вечным и обыденным. оттого весь ужас ситуации воспринимается кратно глубже. мы замалчиваем трагедии. мы не говорим об экскрементальном. литтелл выворачивает наизнанку второе, бросает нам в лицо. но первое выворачивается не меньше, и в тандеме эта какофония образов и мыслей оставляет невероятное впечатление.

впечатление это усиливается и от музыкальной составляющей. композиционно роман тянется от токкаты (быстрый темп и трагичность) до жиги (такой же быстрый темп в ожидании развязки). главы как части музыкальной французской сюиты имеют большее значение, чем кажется. задавая тон повествования, они меж делом определяют и сам текст. с другой стороны, музыка и мелодия как проявление человеческого подсвечивает это качество в максимилиане в первой части ‘благоволительниц’. постепенная глухота героя — еще один знак на пути к безумству.

другая тема для дискуссий и порицания — инцест максимилиана и его сестры уны. идущая из детства нездоровая привязанность кажется мне попыткой героя обрести ‘психологическую целостность’. с каждой страницей он все больше разрушается под влиянием преступления нации и своих собственных. ауэ пытается остановить распад личности, поэтому ближе к развязке отправляется на метафизические поиски своей второй половинки. ⬇️

⬆️эта клятая двойственность, вечно вылезающая наружу в хороших текстах, в ‘благоволительницах’ присутствует абсолютно везде. неслучайно ауэ мечется между мужским и женским в попытке осознать самое себя. загадочные близнецы в тексте — плод противоположных сторон героя, двух человек, единством которых максимилиан себя ощущает. в тексте вообще много телесного и сексуального, развратного и отвратительного в своей порочности. как известно, смерть и страсть — лучшие друзья. сексуальное напряжение и извращения ведут к гибели и показывают разложение и низвержение как самого ауэ, так и народа.

одним из главных событий на пути к психологической смерти героя является его сведение счетов. о явном переплетении с историей ореста (да и вообще событиями в этом мифологическом семействе; орест — сын агамемнона и клитемнестры) не написал только ленивый. именно в момент этого самозабвенного приступа жестокости, который у автора оказывается перевернутым вверх дном, ауэ в трещащей по швам реальности начинает стремительно приближаться к бездне. он переживет и суд; но если история ореста знаменовалась переходом от личной мести к справедливому суду, то у литтелла судилище превращается в кафкианский абсурд. максимилиана ‘судит’ ‘народ’ (его высшая инстанция, являющаяся отражением нации, так что все одно), но сам ауэ — проекция общества. выходит, на деле он оправдывает сам себя, что прекрасно иллюстрирует текст, а именно восприятие героем произошедшего как некого сна, ирреальности.

вплоть до финала романа ауэ не признает за собой вины. но что после? я долго думала над концепцией благоволительниц. кто же они, эти эринии? и что происходит на последних страницах? я не считаю это спойлером, потому что мы с самого начала знаем, что максимилиан выжил, но если вам не хочется знать о моей трактовке финала, не читайте дальше. греческие эринии в лице следователей клеменса и везера самолично преследуют ауэ. они, словно ускользающая совесть, появляются в самых неожиданных местах и взывают о покаянии. также эринии преследовали и ореста после совершенного им. посланник судьбы, томас, ближайший друг и защитник спасает главного героя от эриний. и да свершится справедливый суд! эвмениды в мифологии становятся милостивыми, орест оправдан. максимилиан же вершит собственное судилище и вместе с тем ‘умирает’, освобождается, чтобы до конца своих дней остаться скованным прошлым. случай, рок у греков был непреложным, ауэ же свою судьбу убивает. бремя всей нации теперь на его плечах, случай нельзя обвинить, и погоня от собственной совести в лице благоволительниц только начинается. ‘мой след взяли благоволительницы’. кто преследует его? тень совершенных поступков? остатки человеческого? груз прошлого? _

извините, а что за masterpiece едет в этом году на евровидение от сербии? (напоминаю, что я потомственный еврофан с 11 лет, придется потерпеть)
первая мысль после прослушивания пару недель назад: вау… ну нет, даже надеяться не буду. знаем, плавали. сербия их не выберет никогда. тем временем: абсолютный разрыв жюри и телевоута🙏

после того, как я послушала заявку примерно тысячу раз, отправилась изучать их единственный альбом и пару синглов. в целом, по названию (‘одиссея’) и длительности треков (4-7 минут) все было понятно, но надо было убедиться😒просто out of this world… у меня уши плавятся от восторга каждый раз. такой глоточище свежего воздуха. короче, прогрессивный метал с элементами готики и какой-то нереальной глубиной от сербов — определенно то, чего мне не хватало этой весной!

⬆️и все же этот концепт не-вещи крутится и крутится у меня в голове. мы привыкли познавать мир вещественно. вся наша жизнь — накопление, переработка, потребление. я примеряю эту мысль на волнующие меня мелкие бытовые процессы и вопросы и вижу больше смысла в рутинном и раздражающем. в последние годы я бегу от этой материалистичности, но она вечно дышит в затылок. может, гонка напрасна, и мне никогда не избавиться от бесконечного потребления, потому что оно суть человеческая природа. но его можно минимизировать и хотя бы приблизиться к освобождению. где-то в первых эссе сборника флюссер обронил фразу-отражение моего внутреннего протеста против современного перенасыщенного мира. цитата приблизительная: ‘стать свободным можно, только освободившись от вещей’. и я понимаю, что слова не про ‘не иметь ничего и уйти в горы’, скорее про ‘не иметь зависимости от потребления, которое сегодня может быть как вещественным, так и нет’. я думаю, что зависим (почти?) каждый. в той или иной степени. как часто мы спрашиваем себя, почему покупаем ту или иную вещь? а как часто мы действительно понимаем причину? но самое страшное лично для меня — человеческая (и моя лично) зависимость от информационного потребления. внутри живет это вечное чувство поиска истины, которое от человека к человеку трансформируется и принимает самые разные формы. пару сотен лет назад знания были ограничены, сегодня знание утратило былую ценность. а потребность осталась. обсессивная жажда знать ведет к такому перегрузу и внутреннему напряжению, что мне иногда страшно за свое сознание. единственным выходом вижу критическое игнорирование в пару к критическому мышлению, о котором с каждым годом говорят все больше.

моя бесконечная возня с библиотекой также перекликается с темой самым прямым образом. куча книг меня тяготит. у каждого, наверное, свой ответ на вопрос, почему мы так привязаны к бумаге. флюссер натолкнул меня на следующую мысль: вплоть до появления первых машин взаимодействие человека с миром было материальным. процесс создания чего-то был связан с физическим воздействием на это что-то. потом человек перепоручил все машине, на которую (пока что) все-таки воздействовал. постепенно реальность переросла в цифру. возникла не-вещь, которую (продолжая мысль флюссера) мы создаем не-руками. человек не успел перестроиться на иное восприятие окружающего.

читая бумажную книгу, держа ее в руках, проводя линии карандашом, человек, в моем понимании, ‘создает свою мысль’, запуская процесс производства, взращенный в нем веками. листая электронные страницы, выделяя отрывки, мы бьемся с невещественным, не чувствуем процесс креатизации. и нет, я не хочу сказать, что диджитализация — зло (это часть моего мира и профессии, of course no), это дивный новый мир, который не обязательно обернется катастрофой. флюссер из 90х, кстати, смотрит в будущее, в наполнение новых вечных форм смыслом, с надеждой. я из 20х тоже.

мне не захотелось лишать себя крох свободы ввиду отсутствия многих бумажных изданий, поэтому я стала продуцировать мысль иначе. я не выделяю важный для меня отрывок электронно, но выписываю его в блокнот, а заодно и все свои мысли, которые раньше разместила бы на полях. бумага сама по себе не дает лучшего ‘понимания’ текста; это просто человеческая установка на физическое соприкосновение. ну и конечно, ритуал. для многих чтение, в первую очередь, ритуальный процесс, и уже во вторую — источник миропонимания. а может, такой цели и вовсе нет. и тут я умываю руки, потому что я и этот текст вообще не об этом.

чем меньше книг остается на моих полках, тем счастливее я себя чувствую. бывшие покупки не определяют процесс выбора текста для чтения, я не испытываю удовольствия от обычного обладания, как раньше, я не даю библиотеке сигнализировать о моей роли как читателя и далее — читателя такой-то и такой-то литературы. есть только я и тексты. бумажные, электронные, аудио. без не-красивых обложек, тактильности и ограниченного выбора. любая книга в любое время. да, знаю, человек ненавидит свободу, потому что она парализует. но, наверное, не каждого? мне почему-то стало легче.

время поговорить об искусственном интеллекте

из недавнего поста кати узнала об интервью ксении буржской, которое, как я поняла, вызвало некий резонанс в книжном сообществе. мне стало интересно, так что я прочла это интервью. ксения делится, что все свои романы написала не без помощи ии, и использовала она его для самых разных нужд — от построения каркаса будущего романа до написания филлерных сцен.

мыслей по теме — море, в котором я постараюсь не утонуть. во-первых, я понимаю, откуда растут ноги у такого подхода. ксения работает с алисой ai: не только занимается культурными проектами, но и обучает модель. а значит, ии — огромная часть ее жизни. как и моей, например. я ежедневно использую нейросети в работе, и искренне считаю, что не делать этого для оптимизации процессов — не самое лучшее решение в современном мире. в рабочих процессах тонна задач, не требующих человеческого прикосновения. передать нейросетям рутину, разнообразные отчеты, документацию, сбор данных и тд = освобождение самого ценного ресурса, которым обладает человек (времени) для действительно важных (или креативных) задач. особенно в IT: без помощи нейросетей ни за что не удержать планку, не справиться с количеством задач, не остаться востребованным специалистом. но. разумеется, сделанное необходимо перепроверять. чтобы добиться потрясающих результатов, нужно задавать правильные вопросы, и это навык. пока все написанное выше касается исключительно работы.

искусственный интеллект, наделяя человека суперсилой, не может одного — быть человеком. наверное, у него есть мнение как компиляция всех существующих мнений. в целом, у человека похожая история: мы сталкиваемся с чужим мнением, обрабатываем его, принимаем или нет. но. человеческое, все же, как мне видится, завязано на эмоциях. мы глупые, нелогичные, умещающие в себе противоположные мнения существа. и отпечаток этой субстанции делает все, к чему бы мы не прикоснулись, живым. к сожалению, тотальное распространение ии приносит людям не только пользу. кто-то перепоручает шаблонизированные пустые задачи, автоматизирует и становится гиперпродуктивным, другие просят подумать за них, почувствовать за них, составить мнение. и вот здесь начинается обратный описанному процесс. если человек перенимает мнение машины, кем он постепенно становится? машиной. без мнения, без эмоций. на подумать всем тем, кто пишет рецензии с нейросетями.

возвращаясь к буржской и интервью! за что я зацепилась в первую очередь? писательница, полагаю, по аналогии с рабочими задачами, просит ии набросать ей будущий план работы, скармливая синопсис, то есть она приходит с идеей (человеческое) и просит структурировать хаос в ее голове. мы делаем также перед любой сложной задачей (составляем план). человек вообще обожает все структурировать, обертывать правилами. концепт золотого сечения, например, попутешествовал сквозь все области искусства и приземлился в интерфейсы. разнообразные архетипические структуры, ритм, композиция, симметрия, паттерны — да мы постоянно запихиваем все в вечные формы. человеку так просто удобнее воспринимать истории (и мир вокруг). к тому же, насколько я знаю, сейчас существует гигантское количество ‘писательских школ’, которые учат чему? да тем же правилам. получится ли текст буржской хуже или лучше выпускников таких школ? зависит от нее самой: ее таланта помещать свою личность, свое мнение, свои эмоции в текст. я не знакома ни с одним текстом ксении, так что остановлюсь на общих мыслях.

вот сгенери нейросеть план по готовому синопсису для джона ирвинга, хороший текст выйдет или плохой? зависит от текста, но уверенность в авторском таланте присутствует. и все же, ксения, как показало интервью, перепоручает не только композицию, но и отдельные сцены, и здесь увы, мы скатываемся в неживой текст (но, может быть, хороший с точки зрения писательского мастерства, если вы понимаете, о чем я)). к чему я это все? ⬇️

⬆️
1. что человек, что нейросеть (через пару-тройку лет), могут написать плохой или хороший текст. но только у человека он в любом случае получится живым. а лично для меня важны обе составляющие.

2. человек никогда не станет действительно великим писателем, не пройди он через миллион попыток, не потрать он часы или годы на создание собственной канвы текста.

каждый автор выбирает свой путь: сносно (иногда даже хорошо, а иногда отвратительно) и быстро или потрясающе (или ужасающе) и долго.

и главное. для меня нейросети — буст в работе и карьере, инструмент, с которым я взаимодействую везде, где требуется скорость, информация (с перепроверкой), оптимизация, любая компиляция. отрицать прогресс глупо. и обособленно в моей жизни существует творчество. начать, наверное, следовало с того, что я обожаю нарушение всяческих правил в литературе. мои любимые тексты — сумасшедшее переложение личностей на бумагу, тексты-лабиринты. а какой у лабиринта может быть свод правил вообще? нет, ну он наверное есть, но в нем поди разберись. и канал этот, и все мои рецензии — просто-напросто отдушина, моя личность, воплощенная в тексты. в работе мне постоянно нужно ‘быстрее, проще, яснее’, так что здесь я отрываюсь. как вы могли заметить, я не ставлю себе никаких ограничений. в размере, структуре, выражениях, композиции. я просто самовыражаюсь, как умею. хорошо получается? плохо? да мне все равно. зато это я. я прочитала/подумала/облекла в слова. поэтому никогда не прошу нейросеть проверить, что написала, как знаю, делают некоторые блогеры, не прошу набросать план, разобрать для меня какой-то текст и что там еще можно придумать. i’m sorry, все это — творчество, а творчество, мнение и идеи — моя территория.