Недавно прочитал критику Владимиром Метелкиным и товарищем Советологом современных академически-активистских левых, встренных в грантовые сети, а также так называемую "радикальную демократию". Критика справедливая, но мне представляется, что проблема, увы, глубже, чем просто чей-то банальный карьеризм.

Мы тут имеем дело с проблемой языка, причем тотальной. Платон в диалоге Кратил писал, и вполне убедительно, что хорошие имена выражают сущность вещей, или же, другими словами, посредством адекватных слов человек соприкасается с идеями. Идея же - это объективная вещь, существующая независимо от субъективного восприятия, а потому хорошее употребление понятий одновремено выражает как четкий предикат, так и темную, трудноопределимую глубину.

Сегодня, увы, ситуация с языком, если опираться на рекомендации Платона, плачевная. На поверхности есть бюрократизированный язык академии, который якобы требует прозрачности - у текста должна быть только одна интерпретация, считываемая немедленно. Если этот принцип доводить до абсурда, то он может вести к определенной деградации и упрощению мышления , но это наименьшая проблема.

Гораздо более тяжелую и трудноизлечимую болезнь видно невооруженным взглядом на примере т.н. "радикальной демократии" и Жижека. Эти товарищи защищают определенную разновидность негативной диалектики, чьи выводы для языка и политики примерно таковы. Реальность - как социальная, так и вообще вся - находится в состоянии войны с самой собой. Поэтому адекватное словоупотребление - это выворачивание всего наизнанку, а правильная политика - это бесконечный парад демонстраций и воспроизводство вялотекущего социального конфликта и отказ от самостоятельной политической субъектности - ведь не дай Бог получится прийти к власти, и "конфликт" разрешится. В версии Жижека еще интереснее - путь к коммунизму лежит через национал-либерализм ЕС, но поскольку коммунизм недостижим, то "либеральный фашизм" и так сойдёт.

Поэтому, чтобы не путаться в дебрях современного языка, предлагаю очень простой спобоб адекватной интерпретации: настоящий смысл понятий во многих текстах диаметрально противоположен заявленному. Соответственно, "радикальная демократия" - это "умеренная олигархия", "антиавторитарные левые" - "корпоративные правые", "демократический социализм" - "(а)социальный либерализм", "теология освобождения" - "порабощающий атеизм", "солидарность" - "каждый сам за себя".

Необходимо добавить, что это ни в коем случае не является пороком только определенного политического течения - это беда всего общества. Например, "психологически проработанный" переводится на человеческий язык как "больше не стесняющийся быть мудаком", "критическое мышление" - "конформисткий кретинизм", или "антивоенный" - "за войну до победного конца". Парадоксальным образом, такого рода извращенный язык совершенно адекватно отражает объективное состояние мира.

Нужно также сделать важное уточнение - речь идет не об исследованиях, которые показывают, что у так называемой "нормы" есть непристойная изнанка, вроде применения идей Шмитта для критики либерального конституционализма. Беда заключается в непристойно-циничном принятии такой ситуации за что-то нормальное, ибо это выжигает способность к независимой мысли похлеще оруэлловского новояза.

Недавно я посмотрел фильм Альберта Мкртчана "Прикосновение". Вышедший в 1992 году, он считается одним из первых постсоветских фильмов ужасов. Мне фильм понравился и я думаю, что он может показать что-то важное для понимания нашего современного мироощущения.

Прежде всего, это жанровое определение фильма как "хоррора" обманчиво - это не набор шаблонных скримеров и не попытка шокировать зрителя разного рода чудовищами. Скорее, это фильм ужасов примерно в том же смысле, что и "Ребенок Розмари" Романа Полански - зрителя сталкивают с тягостным ощущением тревоги и присутствия чего-то необъяснимого и жуткого, обладающего собственной темной волей.

Фабула, повторяющая сюжетную формулу древнегреческой трагедии, такова. В старой московской квартире находят молодую женщину и её сына с перерезанными венами. Следователь, пытаясь выяснить причины суицида, находит любовника этой женщины и получает странный ответ, что к самоубийству семью склонил призрак давно умершего отца. Тот, перед тем как сам совершить самоубийство, предупреждает следователя, что он рискует потерять все, если попытается докопаться до всей правды. Разумеется, тот его не послушал. Выяснилось, что история с посещением с того света - правда, и у неупокоенного отца есть еще одна дочь с маленьким ребенком. Разумеется, следователь влюбляется в дочь, и чтобы спасти жизнь её ребенка идет на сделку с дьяволом - заключает договор с отцом, по условиям которого обещает поставлять тому души и никогда не говорить свою любимую поговорку - "жизнь прекрасна и удивительна". По законам греческой трагедии, он нарушает этот договор, из-за чего все расплачиваются жизнью.

Сегодня, думаю, может быть велик соблазн истолковать это кино политически. Дескать, под покровом советского нормального общества был тоталитаризм, и мертвая рука монструозного отца утаскивает на тот свет живых. При большой демшизовости можно увидеть и метафору Сталина. В пользу такой трактовки можно привести занятный факт, что у дочерей отца-дьявола есть дети, появляются любовники, но отцов их детей на горизонте нет - как будто мертвый отец первобытной орды предъявляет на них все права. Можно на это посмотреть и иначе - будто распад СССР, красного катехона выпустил в мир всякую чертовщину.

Это не так важно, да и не обязательно трактовать именно политически. Это можно прочитать и как рассказ о семейных скелетах в шкафу, и как просто феноменологию ужаса перед жизнью и смертью. Ну или как нравоучение, что сделки с дьяволом до добра не доводят. На мой взгляд, ценным является именно попытка изображения зловещей темной силы явно ноуменального происхождения, которая решила оставить свой отпечаток на мире феноменальном - порядочно его поломав.

Особенно художественно удачны изображения непрямой, опосредованной коммуникации с этой темной силой - через якобы случайные события или отдельные слова из громкоговорителя. И этот фильм прекрасно показывает ситуацию столкновения к неопознанной темной силой, которая готова проехаться по тебе бетонным катком.

Поскольку Антон написал свой пост про радикальную демократию и про свою телегу о коммунизме как "абсолютной демократии", нуждающейся в опосредовании, думаю, стоит ответить на критику и прояснить свою мысль.

Так называемая "радикальная демократия", на мой взгляд, это лишь частный случай более общей проблемы, на которую (сюрприз-сюрприз) указывал и сам Жижек. Лицемерные леваки (как, впрочем, и праваки) всегда существовали, но это лишь симптом. Настоящая проблема состоит в циничном языке, которую примерно можно выразить следующим образом: сам язык является демонстративно ложным и лицемерным, но поскольку он выпячивается напоказ, то сам свидетельствует о ложности и отчужденности самого общества.

Действительно, Жижек убедительно обрисовал, как этот механизм работает. Парадокс состоит в том, что он сам его регулярно воспроизводит. Получается цинизм второго порядка - разоблачение цинизма современного мира само создает этот цинизм. Здравое зерно Антона состоит в том, что здесь можно впасть уже в цинизм третьего порядка - разоблачение ложного разоблачителя само может стать ложным.

Тем не менее, рецепт теоретического партизанства от Антона у меня вызывает вопросы. Идея, как я её понял, следующая. Есть "идея коммунизма", она же "абсолютная демократия", мечта и регулятивный идеал честных левых. С другой стороны, есть её полная противоположность - данный нам в ощущениях грешный мир. Эти противоположности нужно "примирить", но поскольку буквальное примирение невозможно - ведь это наивная метафизика - надо их опосредовать третьим элементом. Далее на роль недостающего звена должны вставать институты, практики, деятельность и все такое.

Звучит красиво, но меня не очень убеждает. И дело вовсе не только в схематизме и абстрактности - хотя это и правда выглядит слишком отвлеченно. Первая проблема заключается именно что в концепции опосредования. Все мы знаем, что Гегель с подозрением относился к идее непосредственности, интеллектуальной интуиции и в принципе прямой связи между разными, тем более противоположными явлениями.

С одной стороны, в этом есть большая доля истины - мы много с чем имеем дело не прямо, а косвенно. Проблема тут состоит в том, что в бесконечном процессе опосредования одних опосредований другими собственно "непосредственность" может куда-то потеряться.

За примерами долго ходить не надо, можно вспомнить товарища Сталина и Френсиса Фукуяму. Сталин учил тому, что классовая борьба только усиливается по мере приближения к социализму и коммунизму, и, следовательно, отмирание государства будет происходить посредством его бесконечного усиления. Чем вам не опосредование великой исторической цели и приземленной действительности, полной врагов народа.

Или более исторически близкий нам пример. Фукуяма, опираясь на правого гегельянца Александра Кожева, провозгласил окончательную историческую победу либеральной демократии. Однако её победа вовсе не означает, что весь земной шар стал жить по стандартам Северной Америки и Западной Европы - он может жить сколь угодно плохо, но он не может породить исторической альтернативы Западу. Опосредование же этого противоречия происходит с помощью девелопментализма и т.н. демократического транзита, задача которого состоит в примирении высоких, часто недостижимых принципов развитого либерализма и политики всех, в том числе западных, стран - а также в примирении с самим фактом невозможности ни "догнать" запад, ни достичь идеала на самом западе.

Обе вариации "на Гегеля", хоть и неоправданно упрощают его мысль, показывают одну тенденцию. "Опосредование" может быть не столько реализацией "Абсолютной идеи" в мире, сколько её постепенным разложением, энтропией и деградацией. Это было навсегда, пока не кончилось. Схематичный набросок Антона, если так же судить, получается похожей "теорией коммунистического транзита" - т.е. постепенного умирания Идеи, выдаваемого за её воплощение в жизнь. Только без исторической общности наподобие американской империи, пытающейся навязать эту Идею миру, все это напоминает сайнс фикшн.

Второй момент следующий - в подобного рода логике есть доля истины, и она станет очевидна, если мы будем смотреть на политическую историю как на циклическую - взлета и падения великих империй и исторических общностей.

В таком случае более точными в диагнозах и рецептах окажутся немецкие консервативные революционеры, в том числе Шмитт. Вечных политических порядков нет, но тот или иной исторический субъект может сломать разложившееся, умирающее государство, основать новое и активно поддерживать его.

В такой картине именно революция является событием, непосредственной связью конечного и бесконечного. Разумеется, это не приходит с неба, никто ничего не гарантирует, но её успех напрямую зависит от воли субъекта или, говоря языком немецкой философии, Духа.

Можно думать, конечно, о следующей стадии цикла - как, говоря бадьюанским языком, хранить верность событию, но с пропуском предыдущих стадий нарратив может начать походить то ли на научную фантастику, то ли на альтернативную историю.

Написал для "Страдариума" краткое руководство для начинающих диалектических герменевтиков. Следуя ему, вы сможете лучше понимать сложные философские тексты. Ну и в дополнение к предыдущему посту - опосредования нужны, но именно как способ прикоснуться к непосредственности. Гадамер мне сейчас представляется убедительнее и глубже Деррида, пусть и со своими слабыми сторонами.

Недавно разговор с моим слушателем навел меня на размышления о насилии и экзистенциальной трансгрессии. Боюсь переврать в деталях, но, подобно разговорам в самом начале СВО, меня спросили, как вообще жить в ситуации, когда для сколько-то политизированного человека есть две альтернативы - или смириться с бессмысленностью обыденного существования, либо от отчаяния прыгнуть в бездну и отправиться умирать в зону СВО. Если намеренно гиперболизировать, то выбор между мягким дурманом Москва-Сити и брутальной и короткой жизнью в окопах Донбасса. (При желании можете заменить эти географические точки на какие-то другие).

Вспоминая недавний разговор про диалектику и опосредования, года четыре назад шел разговор о том, что это ложные оппозиции, и надо срочно предлагать недостающее третье звено. Собственно, поскольку на уровне теории ничего толком не предложено, а о практике без комментариев, то думаю, надо для начала, прежде чем пытаться что-то опосредовать (и заодно понять, стоит ли это делать, т.к. гегелевское снятие делает противоречие неразрешимым) надо попытаться ответить на несколько важных вопросов.

Исходя из современного здравого смысла, рисковать собственной жизнью - это нонсенс, абсурд. Ведь главная задача государства, как учили теоретики начиная как минимум с Гоббса - это обеспечение безопасности, а главный интерес подданных - это сохранение собственной жизни. Тем не менее, мы видим что это не совсем так - люди идут добровольно воевать, и могут поднять восстание против Левиафана, поставив на кон свою жизнь. Так было в прошлом, и нет никаких оснований думать, что этого не будет и в будущем.

Из текстов, которые защищают такую позицию, можно вспомнить хоть "Дисциплинарных санаторий" Лимонова, хоть эссе "Не жалей Сараево" Бодрийяра. Не погружаясь сейчас в тонкости аргументации, подчеркиваю, что оба занимают аристократически-милитантную позицию - дескать, есть люди, которые разговаривают на "ты" со смертью, и именно поэтому они гораздо глубже понимают этот мир.

Поскольку такая позиция последние десятилетия является абсолютно маргинальной, она и воспринимается как абсурдная. Тем не менее, достаточно следить за тем, что происходит, чтобы перестать отмахиваться от этого феномена.

Чтобы начать его дешифровку, предлагаю обратиться к Гоббсу - одному из ключевых теоретиков современного государства. С одной стороны, государство создается для защиты подданных от "войны всех против всех", потому что их главный интерес - это безопасность. Гоббс отдельно прописывал, что у подданного есть единственное правовое основание нарушить общественный договор - это самозащита.

Тем не менее, у Гоббса была более сложная картина человеческой психологии. Он специально выделял три ключевые причины войн - безопасность, богатство и слава.

С первым понятно, если государство, вроде бы призванное тебя защищать, начинает вести себя как хищник, то все обязательства перестают работать. Насчет двух других причин интереснее. Гоббс не считает, что они являются легитимными причинами восстания против Левиафана, но их вполне легко представить в качестве мотивов вступить с ним в схватку.

Цель в виде богатства может быть понята двояко. Для кого-то победа над государством может дать невиданные возможности для грабежа и обогащения. Тем не менее, само государство может грабить своих подданных, способствовать их обнищанию. Нетрудно догадаться, что им это не понравится.

Что же касается соображений славы, то тут все еще интереснее. Левиафан легко может унижать и угнетать огромные массы людей по разным признакам - классовым, расовым, национальным. Он может награждать одних и принижать других, создавая напряжение и ненависть.

Наконец, XX век показал, к чему может приводить стандартизация и унификация. Признание слишком часто привязано не столько к уникальному, выдающемуся поступку, сколько соответствию серой норме. Получается парадокс - чтобы получить уважение и признание заслуг, нужно стать серым, взаимозаменяемым, бесславным винтиком.

Выходит, что Гоббс подтверждает выводы критической теории - система пробивает дно по степени угнетения и отчуждения. Левиафан, призванный сохранять безопасность, своими собственными руками провоцирует восстание против самого себя. В данном контексте экзистенциальное опустошение и экстремальный трансгрессивный выбор становятся более понятным жизненным решением.

Друзья, обратите внимание на лекцию Александра, которая состоится завтра онлайн в 19.00 мск. На лекции Александр продолжит представлять результаты своих теоретических и исторических исследований истоков власти в современной России. Рекомендую.

Друзья, лето подходит к концу, поэтому я хотел напомнить, что ко мне можно записаться на индивидуальные занятия по философии и политической теории.

Я преподаю слушателям, которые хотят для себя разобраться в философии и политике.

Во-вторых, я готовлю к поступлению на программы по философии и политологии. С 2021 г. я успешно подготовил несколько человек к поступлению в магистратуры Шанинки и центров Stasis и Res Publica ЕУСПб. Мои занятия облегчат не только сам процесс поступления, но обучение в сложной исследовательской магистратуре.

Наконец, я также готовлю к университетским экзаменам по философии, в том числе для поступлению в аспирантуру. Мои слушатели стабильно сдают экзамены на высокие оценки.

Индивидуальные занятия стоят 2500 р/час, при оплате за месяц вперёд - 2250 р/час. Цена для студентов - 1900 р/час. По договоренности работаю в мини-группах.

Заявки принимаю в ЛС, на почту [email protected], либо через анкету. Информацию обо мне можно посмотреть на сайте, а также можете почитать отзывы слушателей.

Недавно я плотно читал философско-политические тексты Юрия Мамлеева и, признаюсь, впервые прочитал его самый известный роман "Шатуны". Очень жалею, что не сделал этого раньше, поскольку он проливает свет на очень многие аспекты богемно-философской социализации, во-первых; а во-вторых, я оказался глубоко убежден, что он критически важен для понимания тупиков современной философии, даром что он написан 60 лет назад.
 
Если суммировать идеи Мамлеева, а также сравнивать его ранние философско-эзотерические телеги с более поздними политическими текстами, защищающими своеобразный метафизический национализм, получается следующая картина. В "Шатунах" мамлеевские персонажи занимаются немотивированными убийствами, некрофилией, зоофилией, групповым сексом, а также психологическим насилием в отношении нежных мозгов друг друга (оно же философские беседы) не просто так.
 
Цель - проникнуть в метафизические тайны бытия, познать Абсолют и тайну смерти - что происходит с сознанием, когда оно переходит границу между жизнью и смертью. Дело в том, что данная в опыте реальность, по мнению Мамлеева и его героев, является нестабильной, ненастоящей, неподлинной, подконтрольной разным темным силам. Эта повседневная реальность данная как вязкая этропийная жижа является полностью подчиненной подлинной, настоящей реальности, божественному Абсолюту.
 
Причем у Мамлеева есть две противоположные, не до конца сочитающееся между собой трактовки этого Абсолюта: с одной стороны, это внешняя, отстраненная и абсолютная нечеловеческая объективная реальность по ту сторону феноменального мира, с другой, эта реальность совпадает с "истинным Я" субъекта, а потому его концепция является своего рода "сверчеловеческим нарциссизмом". В итоге выход следующий - чтобы приблизиться к тайне бытия, для которого конвенциональная мораль, благо и разум - это пустой звук, надо совершить трансгрессию. Насилие, убийство, перверсивный секс - вот пути слияния с божественным миром.
 
Но тут возникает незадача - поскольку граница между профанным материальным миром и священным трансцендентным незыблема, то любая попытка её пересечь возвращает незадачливых "Шатунов" в состояние изначальной дезориентации, которое и сподвигло их на трансгрессивный штурм Абсолюта. В итоге "штурм" обернулся мастурбаторным, интеллектуально и этически стерильным порочным кругом; а любая попытка его разорвать приводит к его же перезапуску.
 
Когда же Мамлеев эту систему систематизировал в "Судьбе бытия" и "России Вечной", он пытался этот порочный круг разорвать, для чего он перешел от феноменологии богемного серпентария к широкому цивилизационному контексту. Отсюда он придумывает концепцию "России Вечной" - если индивидуальный эгоцентризм проваливается на пути познания тайн бытия, то тогда с этой миссией должно справиться политическое и метафизическое сообщество. Поэтому лучшее в русском человеке - это собственно русскость, а худшее - человечность. Ведь русскость мистическим образом совпадает с подлинной универсальностью, а абстрактная человечность - это лишь её симулякр.
 
Проблема тут очевидна, Мамлеев просто заменяет индивидуальный метафизический эгоцентризм на коллективный, оставляя ровно ту же онтологию. Непонятно, а почему вообще метафизический национальный эгоцентризм справился с целью, которую провалил индивидуальный. Надо, впрочем, провести четкую грань - Мамлеев в своих политических текстах нигде не защищает шатуновское насилие, и его политическая программа представляет собой набор абсолютно стандартных умеренно-консервативных тезисов - патриотизм, расширение влияния России, социальная солидарность. Никакого "фашизма" у него вы не найдете.
 
Тем не менее, ход мысли показателен - задача метафизически-онтологического характера (познание ноуменальной реальности), провал её с треском, попытка решения через обращения к политическим темам и через своеобразный метафизический национализм. Уравнивать это с апологией СВО и с современной властью в РФ это, простите, бред сивой кобылы и попытка придать метафизическую глубину той сущности, у которой её просто нет. Мне эта концепция напоминает кое-что другое из современной философии.

В продолжение предыдущего поста про Мамлеева. Если говорить про философско-политические аспекты отечественных литературных экспериментов, то есть один шедевр, впрочем, известный только в узких кругах культурного андерграунда и интернет-субкультур. Я говорю о повестях легендарного Ильи Масодова, вокруг которого сложился целый миф. 

Для невнимательного читателя его книжки покажутся перверсивным постмодернистким трешем, жесткой чернухой про зомби-пионерок, насилие, осквернение всего святого и сексуальные извращения. На поверхности, разумеется, так оно и есть, но после внимательного чтения я убежден, что за всеми этими литературными ужасами стоит строгая, предельно логичная философская, этическая и политическая программа. Эту философию я бы описал в нескольких тактах, опираясь на его самую известную повесть "Мрак твоих глаз". В остальных последовательность этих шагов немного отличается, но логика остается плюс-минус такой же. 

Как и у Мамлеева, онтология Масодова нестабильная - мир является жуткой бездной, населенной разного рода чудовищами. Материальная реальность обманчива и нестабильна, подчинена разного рода темным силам, в лучшем случае индифферентными к людям и в худшем смертельно опасными. Тем не менее, между ними есть важное различие. У Мамлеева граница между материальным и потусторонним ноуменальным миром незыблема, любая попытка её преодолеть отбрасывает оскотинившихся Шатунов обратно в их состояние дезориентации и разложения. 

У Масодова, наоборот,эта граница подвижна и проницаема, из-за чего возникает принципиально другой взгляд на мир. Героиня повести Соня, мертвая девочка-вампир, обитает на развалинах советского строя и с самого начала книги выясняет, что убогое состояние мира - это не константа. За постсоветскую гниль несут ответственность злой и в конечном счете смертный демиург, создавший этот мир как ловушку для живых существ, темные сущности, которые им манипулируют, а также нелегитимный политический порядок. Последний олицетворяют мертвые партизаны, продолжающие убивать случайных людей до наших дней, и мертвые коммунисты во главе с зомби-Берией, которые предали коммунизм и собственные ценности, погрузив Ленина в вечный сон. 

Кроме того, Масодов вроде бы похож на Мамлеева тем, что истину можно получить только через откровение, вызванное насильственным трансгрессивным опытом - через смерть и сексуальное насилие. Тем не менее, логика здесь совершенно другая. У Мамлеева трансгрессия оказывается ложной, она погружает в грязь и убожество бесконечного порочного круга извращений и убийств. У Масодова же трансгрессия оказывается обрядом инициации, отбирающим невинность и дающим взамен знание, силу и способность действовать. 

Соня, как и другие зомби-пионерки из его рассказов, не только узнают, кто виноват, но и понимают, что мир испорчен не до конца, остаются подлинные ценности - дружба, любовь, коммунизм. Но в изуродованном демиургом мире они могут сохраняться только в гротескной, искалеченной форме - детей-каннибалов, зомби-пионерок, приносящих кровавые жертвы комсомок-весталок коммунизма. Единственное, что удерживает его героинь от падения в бездну и от окончательного превращения в тех чудовищ, с которыми они борются - стальная верность собственным ценностям. У мамлеевских персонажей, раздавленных собственным образом жизни, ценностей нет вообще. 

Именно эти священные монстры оказываются способны на героический подвиг - спасение мира от апокалипсиса, воскрешение Ленина и начало его восстановления и обновления. Их цель - политическая и онтологическая революция, переход от катехонического удерживания подлинных ценностей к уничтожению ложного бога, извратившего и пожравшего изнутри советский проект, а также укравшего у человека его настоящую, подлинную божественную искру.

Соответсвенно, коммунизм - это метафизическое движение, которое стремится восстановить человека в своих подлинных правах. Показателен пример в конце повести - противопоставление живого, уязвимого Ленина, пусть и мага и мифологического героя, с ложным лениноподобным Големом, оживленным десятилетиями молитв и поклонений. 

Я бы отметил еще ключевое отличие от Мамлеева. В "России Вечной" Мамлеев пытается придумать внешний источник ценностей, который вывел бы его систему из тупика. Масодову же внешние ценности не нужны, их источником оказывается вам субъект. Но здесь следует и трагическое осознание, что не существует никаких гарантий против коррупции и распада, кроме живой субъективности. 

Если герои выбирают в итоге прощение, радость, любовь и дружбу, то тогда у этого мира есть шанс на спасение и обновление. Но они ходят по грани, в случае неверного выбора силы разложения и гнили не пощадят никого. В итоге, оказывается, что за трешем на самом деле стоит философия левого гнозиса, местами напоминающая то Ницше, то Беньямина. Пожалуй, это одна из самых сильных и глубоких вещей, что были написаны на русском языке за последние 30 лет. Про художественные свойства и прекрасный литературный язык я молчу. По сравнению что с метафизическим национализмом Мамлеева, что с кое-какими (псевдо)левыми мыслителями, это недостижимый уровень рефлексии.