Ко мне в студию заглянула абсолютная красота.
Её я бы снимал бесплатно. Нет, я готов был предложить ей денег — лишь бы поймать этот взгляд на фотобумаге. Это прекрасное бледное лицо, будто луна в бездонном ночном небе. Эта улыбка, от которой веяло мудростью веков.
Глупо, конечно. Вряд ли эта дама была старше меня.

Она попросила портрет. Я не удивился — этим и жил, в конце концов. Поток людей, которых увлекло новое искусство, обеспечил меня уютной квартирой и сытными обедами на годы вперёд.
В студии накопился реквизит. Ружья, из которых никогда не стреляли — многие мужчины любили закидывать их на плечо и хмурить брови на камеру. Павлиньи перья, которые смотрелись хорошо даже на чёрно-белых снимках.
Цветы.

Обычно я заказывал свежие, но тем вечером в вазе осталось несколько увядающих лилий. Как ни странно, гостья попросила их.
— Есть в этом что-то прекрасное, — сказала она.

Я согласился. Я бы согласился на всё. К тому же, мёртвая лилия удивительно изящно смотрелась рядом с её лицом.
А эта едва уловимая улыбка сделала бы красивым всё, что угодно.

Руки вспотели — едва не уронил пластину. С языка бесконечно лились разные глупости. Я говорил о новой камере, о лампах, которые наполняли студию светом даже мрачным осенним вечером, о серебряных пластинках...
Клиентка опустила лилию.
— Простите, каких?
— Серебряных. То есть, они из стекла, но перед съёмкой их надо погрузить в кислое серебро, чтобы...
Её лоб прорезали морщины, но лишь на секунду. Снова улыбнувшись, она посмотрела в камеру.

Пластинки я проявлял сам. Клиентка согласилась подождать, пока я колдовал в лаборатории. Пахло уксусом, специальная лампочка окрашивала мою кожу в неприятный зелёный свет. Секундомер привычно отсчитывал время. Надо признать, я чуть не испортил первый отпечаток, вытащив его из ванночки слишком рано.
Эта улыбка. Эти глаза, пронизанные вечной грустью. Изящный изгиб руки, сжимавшей увядшую лилию.
Лилия на фото была. Улыбка — нет.

Сначала я думал, что ошибся. Передержал снимок, испортил пластину. Но второй отпечаток и второй лист фотобумаги показал ту же картину.
Лилия. Занавес. Перчатка. Бретели платья.
И пустота.

Полоска света упала в комнату, уничтожая последнюю фотографию. Я обернулся — клиентка стояла за спиной. Ни следа улыбки, тёмные глаза широко распахнуты.
— Простите, я...
Рука в перчатке уверенно отстранила меня. Она рассматривала фото, висевшие на верёвке.
Фото, на которых её не было.

Ладони снова вспотели. А клиентка перевела взгляд на меня. Суровый. Сокрушающий. От этого она стала лишь прекраснее.
Я успел подумать, что за дверью фотостудии никто не услышит крика. Но она лишь сказала:
— Забудьте. Забудьте всё.

Удары каблуков. Скрип половиц. Возмущённый голос. Не решаясь пошевелиться, я слушал, как она сокрушается:
— Поверить не могу! Сначала чёртовы зеркала, ещё и это!
Хлопок двери.
Прекрасная дама скрылась в темноте улицы.

133/2026

Пока луна набирает силу, я расскажу тебе историю.
Пришло время узнать, в чём наше предназначение. Мы, одарённые этим холодным светом, все тянем корни к одной смелой женщине.

Однажды, очень давно, эти места были её домом. Да, наша история берёт начало во времена, когда люди могли жить так далеко друг от друга, что не встречали соседей годами. Женщина, о которой пойдёт речь, — её имя Диана, — вела хозяйство на небольшой ферме.
Не стоит думать о ней как об одинокой даме, потерянной во мраке леса. У Дианы был муж, несколько работников и трое детей. Два мальчика и девочка. Они могли бы вести тихую и счастливую жизнь.
Если бы не чудовища.

Обычно дикие звери людей не трогают — у них достаточно пищи. Но когда наступают голодные времена, всё меняется.
Лисы таскают кур. Вепри разоряют огороды. А волки, не найдя в лесу своей привычной добычи, могут пойти и по следу человеческого запаха.
Диана постоянно напоминала семье об осторожности. Показывала на следы волчьих лап у забора, прижимала палец к губам, когда из темноты раздавался вой. Работники носили с собой ружья и никогда не отправлялись в лес в одиночку.
Детям выходить за забор, конечно, запретили. Но когда это запреты родителей были сильнее детского любопытства?

В тот день что-то не давало Диане покоя. Ветер уносил последние жёлтые листья, дождь то начинался, то затихал. Ферма затихла: одна из лошадей потеряла подкову, и муж отправился к кузнецу, пообещав вернуться лишь вечером. Кто-то пробрался в курятник и устроил пир, оставив везде скорлупу и пятна желтка.
Волчий вой затих. Но это было самое подозрительное.

Осенью темнело рано. Подобрав юбку, Диана возвращалась домой. На пороге она оглянулась: жёлтый диск луны выглядывал из-за облаков. Несколько секунд Диана смотрела на него, сморщив лоб, будто пытаясь разобрать далёкий голос.
А потом она поёжилась от холода и захлопнула дверь.
Мягко трещали дрова в камине. Протянув к пламени замёрзшие руки, Диана осмотрелась. Обычно в такую погоду мальчики возились с игрушками на коврике, который она сама сплела в прошлом году, а дочь сидела в кресле с книгой.
Но детей в комнате не было.

Луна заглядывала в окно. Мурашки бежали по коже уже не от холода. Диана окликнула детей: сначала спокойно, а потом громко, теряя терпение. Метнулась к двери — пропали и накидки, и маленькие сапожки. Будто все трое взяли одежду и выбрались на улицу поиграть.
Распахнув дверь, Диана увидела три цепочки следов, которые уходили к воротам.
Диана не стала спрашивать себя, отправились ли дети за ягодами калины или решили пойти навстречу отцу — она просто бежала. Ни мужа, ни работников, ни даже оружия. Ничего, кроме храбрости, рождённой из ужаса. И полной Луны, наблюдающей с небосвода.
Совсем как сейчас.

Впереди раздался волчий рык. Цепочки следов петляли, то и дело сворачивали в траву, но возвращались на дорожку. Наконец Диана заметила детей, всех троих.
Но они были не одни.
Волки собрались на дорожке: длинные тощие лапы, пасти приоткрыты, показывая клыки. Дети жались друг к другу — идеальная добыча, которая пришла в лес сама, а потом замерла, скованная ужасом.
Диана закричала, пытаясь отвлечь зверей на себя.
Но вместо этого привлекла внимание кого-то другого.

Она упала на колени. Руки погрузились в холодную грязь. Мир Дианы изменился: краски смазались, зато запахи стали отчётливыми — земля, мокрая трава, пот, шерсть, слюна в пасти голодных волков. Диана уже не бежала, она летела сразу на четырёх ногах.
А её глаза сияли жёлтым, словно луна.
У волков не осталось выбора, кроме как отступить. Да, Диана была одна. Но её ярости хватило бы на целую стаю.

Детям нечего было бояться — волчица проводила их до дома и снова скрылась в лесу. А через несколько минут на дороге появилась фигура хозяйки. Выглядела Диана не очень: грязное платье, спутанные волосы, под ногти забилась земля.
Зато её наполняло редкое спокойствие.

Прежде чем закрыть за собой ворота, Диана оглянулась на полную луну.
Та продолжала спокойно сиять в небе.

134/2026

Я переступаю порог заброшенного дома.
Кто же здесь жил? Кажется, когда-то это был дом сапожника. Но он постарел, закрыл мастерскую, а потом и умер. Его единственная дочь сбежала с коробейником — а дом остался. Занятно, какими только способами не сплетаются судьбы.
Дом встречает меня холодом — на улице и то теплее. Белеют пустые стены. Отсюда вынесли почти всё, даже дверцу с печки сняли. Не тронули лишь старую прялку, и правильно.
Нельзя касаться чужой прялки. К беде.

Стараясь не обращать внимания на темноту, которая клубится по углам, кланяюсь в пол. Старуха, сидящая за прялкой, даже не поднимает головы. И хорошо.
Не уверена, что смогу выдержать её взгляд.

Прялка, кстати, хорошая — педаль, на которую давит нога в потрёпанном лапте, не скрипит. Колесо всё увито паутиной, но вращается легко и быстро. Я в этом разбираюсь. Сама все дни провожу то за прялкой, то склонившись над ткацким станком. Смотрю, как из сплетения нитей рождается полотно.
Есть в этом что-то особенное.

Старуха заканчивает работу — замирает колесо. Моток красной нити отправляется в одну из корзин, выстроившихся у её ног. Стоит ли называть её старухой? Да, плечи сгорблены, а пальцы, которыми она сматывает нить, все кривые и костлявые.
Но под платком Чёрной Пряхи клубится темнота. Никто не видел её лицо, даже те, кто решился переступить порог заброшенного дома.

Имени у неё тоже нет. Она даже не из нашей деревни. Чёрная Пряха обретается в местах, которые покинули люди, я знаю, на ярмарке слышала. Её всегда окружают корзины с алыми нитками, казалось бы — бери и делай красивое, яркое полотно.
Но их касаться тоже нельзя.

Запускаю руку в карман — там у меня ножницы и кожаный мешочек. Внутри свернулись пряди волос: отрезала у сестры и её мужа, когда ночевала у них в гостях; немного взяла у младшего брата, который крепко спал после целого дня работы.
Когда учишься работать за прялкой или станком, быстро понимаешь — ничто не берётся из ниоткуда. Если у тебя всего одна корзина шерсти, получишь один клубок нити. С жизнью так же.
Если хочешь что-то получить — нужно у кого-то это отнять.

Старуха принимает мешочек и ловким движением достаёт из корзины алый клубок. Он выглядит так же, как и остальные, но при его виде у меня всегда трепещет сердце. Сначала этот клубок выглядел таким маленьким, но с тех пор, как я начала приносить Чёрной Пряхе чужие волосы, сильно подрос.
Вертится колесо. Из волос, наверное, очень сложно спрясть нормальную нитку, но старуха отлично справляется. Моя сестра. Её муж. Брат. Мачеха. Соседи. Подруги. Все, у кого я смогла отрезать немного волос — все вплетаются в алую нить.
В груди стучит. Ладони потеют.

Старуха возвращает пустой мешочек. Алый клубок отправляется в корзину. Он стал ещё больше, и эта мысль наполняет меня особой, таинственной радостью.
Я ухожу, не попрощавшись. Мешочек и острые ножницы в кармане. Если увижу рядом спящего — смогу заполучить ещё немного.
Одно лишь меня волнует. Каждый раз, переступая порог, я слышу этот неприятный звук за спиной. Старуха, она смеётся.
Ладно, это неважно.

Лишь бы мой клубок становился больше.

135/2026

Моё рабочее место — это небо.
Шутка, конечно. Но наша фабрика почти вся соткана из стекла, лёгкая и воздушная. Единственное, что удерживает её на земле, — несколько высоких труб и печи в подвале.
Там и рождается наша продукция.

Персонала у нас не очень много, работаем в три смены. Ещё бы, погода — это не то, что можно поставить на паузу. Я обычно беру дневную или вечернюю, чтобы как можно чаще встречать закаты.
Диспетчерская у нас на самом верху, туда не ведёт лифт, лишь винтовая лестница с десятками узких ступенек. Первые пару недель я поднималась медленно, боялась, голова закружится и я рухну на бетонный пол — но теперь взлетаю легко, не проливая ни капли кофе на ступеньки.
Дверь распахивается в небо. Три стеклянные стены — обзор в любую сторону.
Диспетчер должен постоянно контролировать ситуацию.

Ольга разворачивает кресло к выходу, едва я переступаю порог. Вид у неё усталый — она из тех, кто предпочитает работать ночью и отсыпаться днём. За много лет работы я привыкла понимать её без слов: взмах рукой на отчёты, кивок на открытую пачку печенья, клубничного.
На столе ждут инструкции на сегодняшний день.
Шаги Ольги утихают на винтовой лестнице, а я падаю в скрипучее кресло и листаю бумаги. Ясно до девяти утра, потом небольшая облачность, а к концу моей смены планируется дождь... Рука привычно тянется к телефону.
— Привет! Всё в порядке? В половину восьмого начинаем разогреваться до высокослоистых.

Успеваю выпить кофе и сжевать почти всё печенье, когда звонят из подвала. Печи готовы. За десять минут до назначенного срока из трубы появляется первое облако.
Ветер быстро подхватывает его и уносит на восток.

Мы охватываем все районы на левом берегу Города — на правом своя облачная фабрика. Устроившись в кресле посреди неба, дежурные координируют работу. Звонит телефон — это ведьмы из центра метеорологии. Нужно записать инструкции, дополнить расписание, а потом связаться с подвалом и указать, сколько облаков нужно и когда.
— Добавьте обычные слоистые из северной трубы. К четырём должны быть готовы кучево-дождевые, партия на два часа. И не делайте их слишком тяжёлыми, как в прошлый раз.
Звонит другой телефон. Осьминога бы на эту работу.

Иногда начальство заводит разговоры об автоматизации, но я надеюсь, до нас она ещё долго не доберётся. Люблю нашу винтовую лестницу, три телефона, скрипучее кресло с потрескавшейся кожаной обивкой и отполированные до блеска стеклянные стены. Люблю смотреть, как белые облака медленно выплывают из трубы и с достоинством отправляются на своё место.
Даже люблю прижимать к ушам две телефонные трубки сразу, координируя работу с департаментом дождей.

Смена пролетает быстро, как перистое облако. Снаружи раздаются шаги. Делаю последние отметки в отчёте и, развернувшись на кресле, смотрю в затянутое облаками небо.
Хорошо получились, правда?

136/2026

Сегодня Оксана снова пришла на болото.
Не знаю, что она там забыла. Зачем вообще забираться в глубину леса зимой, рискуя потерять валенок в сугробе — или потеряться самой на дорожках, скрытых под снегом. Были у нас такие — уходили в лес и снова появлялись только когда снег начинал таять.
Или не появлялись совсем.

Но Оксана повадилась ходить в сторону болота, я видела. Ещё и брала с собой корзину, будто всё перепутала и отправилась зимой за ягодами. Один раз я догнала её, чуть не растеряв собранный хворост, и, болтая о новостях, подсмотрела, что же такого Оксана нашла в лесу.
В корзине лежала сухая, мёрзлая трава. А ещё от Оксаны пахло стоячей водой. Как на болоте.
И юбка у неё была в грязи и мокрая.

Она распрощалась со мной у калитки своего дома. Я специально замедлила шаг, увидела, как Оксана — грязная юбка, меховая шапка съехала набок — бредёт к старой бане. Они с мужем построили новую пару лет назад, а старую не разобрали, так и стояла в стороне, брошенная. Правда недавно соседи говорили, что дым идёт из трубы.
Будто внутри кто-то греется.
Оксана замерла на пороге, оглянулась — я отвернулась и ускорила шаг — а потом скрипнула дверь. Что она скрывала там, пахнущая болотом?

С тех пор я начала за ней следить. Как и все мы, Оксана пропадала то в хлеву, то у себя дома — должно быть, готовила целыми днями, поддерживала огонь в печи или сидела с вязанием на спицах. Иногда она выбиралась в лес, будто бы за хворостом.
А возвращалась с полной корзиной мха и засохших листьев.

Однажды я дошла до ней до самого болота. Страшно было: зимой под снегом ничего не видно, провалишься под тонкий лёд — и поминай как звали, даже без Болотницы. Но Оксана пробиралась среди голых веток, торчащих из-под снега, спокойно. Будто каждый день здесь бывала.
Спрятавшись за деревьями, я смотрела, как она опускается на колени, разбивает лёд и набирает воду в маленькую крынку.
А вечером из-за забитых досками окон бани пробивался свет.

В следующий раз я пришла на болото одна — Оксаны рядом не было. Зимой эти места казались чужими. Мёртвыми. Ни цветов и сочных ягод, ни мягкой травы и мха под ногами, ни криков птиц.
Ни самой Болотницы.
Все знают — зимой лесные духи становятся спокойнее. Русалки не показываются из-под толстого льда, сковавшего реку, леший прячется по норам и пещерам, а иногда и вовсе впадает в спячку.
А Болотницы зимы обычно не переживают.

Болото — источник их жизни. Зимой, когда оно замерзает, они замерзают вместе с ним. Такие сильные духи, а обычного холода боятся. Плохо им без воды, трав, путников, которых можно заманить в глубину и сожрать...
Без всего.

Заскрипел снег. Я поспешила спрятаться, и как раз вовремя — снова появилась Оксана со своей корзиной. Медленными шагами она мерила замёрзшее болото, наверное, искала место, где можно разбить лёд и набрать немного воды.
И тогда, растирая варежкой замёрзший нос, я вспомнила, как осенью Оксана возвращалась из леса с полными корзинами ягод: голубика, сладкая морошка... Дары болота. А её дети, кстати, всегда играли в лесу без всякого страха.
Будто никто не мог заманить их в трясину и утащить на дно.

И вот Оксана набирает воду из болота и несёт её в пустую баню. Окна забиты досками, но если подойти и найти щёлочку, что можно увидеть внутри?
Не сидит ли у тёплой печи женщина, окружённая засохшими болотными травами?

137/2026