Единственный достойный обсуждения Сабуров:

Причина идеологической нищеты многих традиционалистических мыслителей довольно проста: они нашли врага, решили сочинить что-то ему в контру и... начали играть по правилам своего врага. Можно, конечно, что-то про интеллектуальное развитие сказать, но тут причина ещё более корневая, ведь если от неё не избавиться, до даже гений из гениев завязнет в хрен пойми чём.

Логическая цепочка, присущая ± всем разговорам, включающим в себя осуждение глобалистского прогрессивизма, обычно содержит одну простую мысль в себе: коллективный швабосорос подсовывает нам в качестве прав и свобод человека какую-то хрень, а свобода слова выходит кому надо свобода слова. И вместо того, чтобы это как-то раскрутить, можно пойти по другому пути: сказать, что свобода слова и права человека — это говно и не нужно их нам.

Это эффектная поза для движения, которое понимает, что у него есть на самом деле, а отрицанием священных коров не одного движения, а всей политической философии, деконструирует общий тон обсуждения предмета, показывая его выхолощенность. Я видел такие примеры, и с полной уверенностью могу сказать: на картинке ниже НЕ ОН.

Почти все такие «философы» (в данном случае это Харичев) страдают от веры в слова своего идеологического врага. «Если Запад говорит, что они за права и свободы человека, но пришли к тому, что нам не нравится, то давайте откажемся от желания стяжательства и всё у нас будет хорошо». Не будет, потому что ты уже запсиопился, а от псиопа прийти к умной мысли не получится. Это — самое интеллектуальное дно, которое и не позволяет дугинцам приблизиться даже к толике успеха своего лидера — у того хотя бы с фантазией и творчеством всё было раньше неплохо, да и вот этот момент, что я описал, он, опять же, раньше, тоже понимал (как минимум, чувствовал) и в описанную ловушку попадался ну хотя бы не полностью.

Ну и даже если просто банальной логикой глянуть: если противник говорит красивые слова и вы в эти слова безоговорочно верите, то зачем он вам в противниках и как ваше противостояние вообще работает, на поддавках? Бессмыслица, обречённое на провал движение.

Но давайте о чём-нибудь более хорошем. Например, вернёмся к Набокову и дойдём до вопроса «а как его начать читать», стандартного вопроса для подобных авторов.

Не со всяким (я бы даже сказал, мало с кем) работает принцип «бери рандомную книгу и в бой». Очень часто ограничения слабые: достаточно не начинать Достоевского с книг, которые он писал до 1866 года, и погружение пройдёт идеально. Ранние не плохи, а немного не те: поздний Фёдор Михайлович писал мрачную историю со светлым (с его позиции) концом (зло наказано, грешники раскаялись и несут наказание, которое приведёт их к искуплению); ранний же, зачастую, делал ровно наоборот. У Лавкрафта достаточно ориентироваться по длине произведения: чем длиннее, тем хуже. «Поиски неведомого Кадата» и «Хребты безумия» — это какой-то трешак, тогда как «Тень из безвременья» — шедевр. У Воннегута не надо читать ебучую «Колыбель для кошки» (хотя он на испытательном сроке, одно ужасное и одно хорошее произведение, нужно ещё почитать для вердикта).

Периодически же есть писатели с работами настолько характерными и завязанными на знание читателем автора, что нужно понимать стиль и интенции автора, иначе не зайдёт или поймёшь превратно. Эко стоит начинать читать исключительно с «Имени розы», максимум с «Маятника Фуко». Лем имеет очень специфический (чего греха таить — зачастую слабый) язык, а потому стоит начинать исключительно с главных произведений — «Соляриса» и «Звёздных дневников Ийона Тихого», иначе отпугнут его художественные потуги, фантастические же могут не захватить. И так далее.

Набоков определённо относится ко вторым. Помню отзывы на «Отчаяние»: тем, кто не совсем понял типаж романа, не понравился главный герой, самодовольно несущий параноидальный бред (спойлер: в этом фишка романа, POV поехавшего на весьма обычную ситуацию). Соответственно, «Отчаяние» брать в начале не стоит. Туда же «Ада, или отрада» с «Бледным огнём»: шедевры, прочно засевшие у меня в списке любимых, но слава Богу, что начинал я не с них. Когда-то давно я почитал «Защиту Лужина» и не понял набоковской игры с тонкостью реальности и божественной позиции автора в произведении, упустив там всё, кроме сюжета и красоты слога.

Зачастую советуют начинать с «Камеры обскуры» как протололиты, но протололитой является рассказ «Волшебник», а «Камеру...» Набоков не любил, считая самым слабым своим романом. Скорее всего, я выделил не тот же минус, что Владимир Владимирович, однако вижу такую проблему: до середины глубоко погружающийся в сознание и мотивацию всех персонажей, после неё роман знатно проседает в подробности описания и проработки мотивации Кречмара, главного героя, что не соответствует высоким стандартам писателя. Из-за этого нет характерных для него оговорок, которые становятся понятны внимательному читателю потом — просто история трёх сомнительных людей.

Я бы выделил три варианта: простой, надёжный и рискованный (для готовых потратить время, инвестировав полное доверие к писателю).

Сам список не вместился, он во второй части.

Первая часть — что это за список и зачем он нужен.

Простой — это «Король, дама, валет». Вполне себе классический роман о любовном треугольнике, в котором набоковская жажда убедить самого дотошного читателя в достоверности происходящего путём дотошной проработки характеров и мотиваций очень сильно расцвела. Ни один персонаж ни разу не действует как функция для продвижения сюжета, они логичны и последовательны, что играет на восприятии читателя. В обычной истории о любовном треугольнике концовка, на которую надеется читатель, обычно укладывается во что-то типа «вот бы они оказались вместе»; Набоков же заставляет желать другого и испытывать иные эмоции. А ещё у персонажей есть связь со своими картами (и шахматными фигурами) и множество других тем, которые в таком вот исполнении не оглушат начинающего читателя Набокова, а мягко покажут (при должной внимательности) его стиль.

Надёжный — очевидно, «Лолита». Книга не зря стала так популярна: и стиль, и характеры, и сюжет, и вообще всё в ней прекрасно. Её написал уже гораздо более требовательный к читателю писатель, рассыпавший массу намёков, которые безумно интересно разгадывать (например, почему так важно письмо, в котором у подруги Лолиты запинается язык на фразе «...тоску иль тишь и гладь...» — как сейчас помню свой шок, когда она меня резанула по глазам и я ПОНЯЛ), однако написал так гениально, что можно и без этого: там всё ещё интересный детектив с рассчитанными порциями информации, дающейся читателю. Если не верить ненадёжному рассказчику, то она как минимум станет не только интересной книгой, но и отличным тренажёром для умения изменять дистанцию между собой и прочитанным, чтобы понимать замысел более широкого спектра авторов: где надо — проникаясь, погружаясь и веря; где не надо — отдаляясь и взламывая загадки, рассыпанные автором. В общем, может помочь сближаться не только с персонажем (это дефолтное умение), но и с писателем.

Рискованный — «Дар». Я, кстати, пошёл по нему, а потому понимаю, что книгу нужно будет в обязательном порядке перечитать, т.к. даже с комментарием Долинина я извлёк далеко не всё, что нужно извлечь. Самый цветастый язык русскоязычного периода; самое плотное количество аллюзий на русскую литературу на буквенный сантиметр; «попугай асфальта», который использовался для вопроса в «Что? Где? Когда?» (что им обозначил Набоков? Правильный ответ: разводы масла и бензина на асфальте). Пинчон, автор «Радуги тяготения», посещал лекции Набокова, и это заметно: такой плотности информации на абзац, скрытой за краткими, но точными и изобретательными описаниями, я не видел нигде, кроме как в этой самой «Радуге». Только она длинная, а «Дар» — нет, потому Набоков не даёт расслабиться ни на секунду. А ещё там поджегший многих либералов того времени дисс на Чернышевского, который я всецело одобряю.

В общем, выбирайте своего бойца, пока переиздание от Корпуса не раскупили.

Неожиданные новости: Нобелевскую премию по литературе за 2025 год получил вполне себе талантливый писатель. Премию, которую в последнее время очень часто выдают за репрезентацию каких-то специфических групп в мировой литературе, выдали скучному венгру, который как на ниве громких заявлений и порванных на груди рубах не отметился, так и не был фигурой достаточно известной, чтобы эту премию долго ждать и вот наконец-то получить.

Самое яркое место в биографии Ласло Краснахоркаи — это его фамилия, которая у меня в голове продолжает возникать раз в пару дней, требуя вспомнить, где у него какая гласная (проверочное слово — отсутствие туберкулёза). Ну ещё по деревням от призыва в армию социалистической Венгрии бегал, остальное — скукотища в хорошем смысле этого слова. А поэтому про него я говорить особо ничего не буду, но посоветую приглядеться к «Меланхолии сопротивления», которую я парочку дней назад осилил.

Есть два взаимно не исключающих друг друга способа использовать литературный язык в произведениях: просто делать его индивидуальнее и красивее, либо же делать способ повествования де-факто частью сюжета, иногда жертвуя красотой классических приёмов или удобством читателя. Мне больше нравится крен во вторую сторону, и у Краснахоркаи именно он. Длинные, бесконечные абзацы, сравнимые только с «Осенью патриарха» Гарсии Маркеса; длинные предложения, части которого, зачастую, через ассоциативно-описательный ряд служат мостками от одного эпизода к другому, прямо в процессе переводя луч прожектора с отслужившего своё персонажа на того, кто будет двигать повествование вперёд на следующих страницах.

Тут важно понимать нюансы: просто извратить свой стиль письма ради понта и простенькой, эмоциональной цели, которую читатель поймёт в самом начале и после этого потуги автора пропадают даром — это одно. Ключевое отличие тут в том, что после разгадки авторской задумки она перестаёт на тебя влиять: тебе дали загадку, ты понял ответ на первый словах и сидишь-скучаешь, пока тормоз-ведущий её закончит. Гораздо сложнее сделать нечто другое: чтобы авторский отход от привычного способа повествования влиял на восприятие читателем книги на протяжении всей истории. И с этим нобелевский венгр справился.

В классическом произведении с невидимым автором, который всё знает и может всем заглянуть в головы, читатель существует дискретно: только тогда, когда автор считает, что это нужно. Читатель может пропасть между двумя соседними предложениями, одна запятая может растворить его на час, а смена главы может означать смену целой эпохи, но между этими эпизодами существования в выдуманном мире что-то происходит, переводя нас с одного берега часовой запятой на другой.

Краснахоркаи же сделал из своего произведения непрерывный поток, в котором наблюдающий читатель всё время сидит в чьей-то голове и наблюдает из неё за происходящим, причём через миропонимание текущего носителя, — но об этом во второй части моего рассказа, по поводу содержания книги. Венгр, безусловно, иногда пропускает время, но безумно редко: между частями книги, между некоторыми абзацами (их в книге порядка 8, мне лень считать; страниц 450 в бумаге; думайте); в основном он управляет скоростью его течения. Как пример, возьмём прогулки персонажей. Описанное выше не значит, что он описывает каждый шаг, каждый поворот, каждый дом, равно как никакой нормальный и психически здоровый человек не отмечает при прогулке про себя это всё. Идущий из точки А в точку Б персонаж «Меланхолии сопротивления» плавно, без переключающих «он вышел из дома и начал идти. В пути ему думалось о....», перетечёт из действия-открытия двери в наблюдение-мысль об увиденном за ней. Мысли будут перемежаться со встреченными на пути людьми и объектами, которые будут вызывать новые ассоциации и воспоминания, пока, наконец, так же плавно, без переключений, персонаж не дойдёт до цели своего пути, той же, что в начале или нет — неважно.

Это даёт некоторый специфический эффект присутствия, достигаемый не подробностью описания мест, а схожестью с ежедневным опытом самоощущения.

Вторая часть — про содержание.

Первая часть — про форму.

Тут же поговорим про смысловое наполнение «Меланхолии сопротивления». Будут лайтовые спойлеры, которые не подпортят читательский опыт, ведь эта книга как «Улисс» — как важнее, чем что.

Первое, что хочется отметить, и что частично связано с формой: как я уже сказал, повествование бóльшую часть времени идёт как бы из голов персонажей (я не могу сказать, что от их лица, потому что там нет конструкций «я увидел» — только «персонаж увидел»), однако этот бесплотный дух, вселяющийся в них, абсолютно и подчёркнуто нейтрален. Он как бы окрашивается в цвета персонажа, который одержим рассказчиком. Что с восторгом описывалось через глаза Валушки, местного Льва Мышкина, то с презрением описывается, когда повествователь присоединяется к госпоже Эстер. Презрение и восторг при этом не в тоне — он всегда нейтрален, — а в содержании мыслей персонажей. Голос рассказчика не судит, не награждает и не порицает: он рассказывает.

И по итогу мы имеем кристально чистые, не опороченные авторской позицией (напрямую; понятно, что истинная чистота тут невозможна), не сбитые с курса бóльшим или меньшим богатством языка тех или иных персонажей, точки зрения нескольких человек на разные (иногда — одни и те же) происходящие события. В этом как раз и кроется ценность книги, её точка интереса: наблюдение за героями, постоянно меняющаяся оценка их характеров и действий, причём необязательно моральная — любая. То изящество, с которым Краснахоркаи при этом не навязывается и не суёт мысли, слова и события читателю, мол, на, оценивай и суди, доставляет дополнительное удовольствие.

В итоге бедный на события роман становится весьма богатым на моменты, которые хочется обмозговать и распутать; стереотипы же, зачастую, подводят к неправильной оценке. Например, Дёрдь Эстер — вроде бы как гениальный музыкант, который в какой-то момент понял, что гармонии Веркмейстера — это очень далёкий уход от естественного, природного звучания нот в пифагоровом строе и натуральном строе. Звучит хайпово, естественное и идеальное звучание, только вот не зря придумали настраивать немного иначе свои инструменты. Тут нужно очень много музыкальной теории, но если кратко, если настроить таким образом фортепиано, на нём практически ничего из времён Баха и позже нельзя будет исполнить. И вот этот вот, как его описывают, светоч, творческая жизнь которого противопоставляется обывалам (по мнению некоторых людей в интернете) сидит и пытает себя великолепным ХТК Баха, который звучит как кошмар в таком вот строе. Чтобы в конце книги удивиться, насколько же легче восстановить равномерную темперацию, чем настроить рояль в «природно-чистую».

Поначалу по привычке кажется, что он правда сбежал от Гессе из неизвестного продолжения «Степного волка», однако потом его истинная роль становится яснее, а драма их дружбы с Валушкой — отчётливее. Валушка, единственный, с кем стереотипы более или менее работают (не мог, видимо, Краснахоркаи так просто деконструировать своего любимого Достоевского), внутренне соглашается с пессимизмом и лёгкой мизантропией Дёрдя в темнейший и худший момент своей жизни, что весьма показательно.

Я представил тут лишь краткий слепок, очищенный от спойлеров, взаимоотношений между двумя персонажами, но их там неисчислимо больше. Мерзкая Тюнде, чьи действия приводят к ощутимым улучшениям в городе, но всё равно её не красят; искренняя и сильная любовь там, где её не ждёшь и сначала принимаешь за взаимоиспользование; в общем, там почти каждый персонаж — нечто по-своему интересное и привлекающее внимание. Идеальная беседа о книге между двумя прочитавшими, как мне кажется — это не разбор истории и эмоций от неё, а обмен мнениями по поводу отдельных персонажей и их сюжетов: хоть они и связаны, хоть книгу и нельзя распилить на набор рассказов, но обдумывать их на порядок интереснее изолировано.

Потому книгу, если вам нравятся эксперименты со стилем и вы не считаете, что интересный в классическом смысле этого слова сюжет — это главное, я могу порекомендовать. И немного порадоваться, что Нобеля, наконец, получил кто-то действительно выдающийся.

Американский писатель, который в гробу видал половину американской культуры и всю американскую творческую жизнь писал по русским лекалам; в своём magnum opus «Ада, или отрада» вообще забил полноценно и писал про некую Америроссию: природа от Штатов, эстетика от смеси Европы и Штатов (потому что набоковской России в той эпохе уже не было, а эстетику СССР он не любил), все же культурные особенности — от России и от детских европейских впечатлений.

Во всех без исключения книгах Набоков делает по миллиону отсылок на Пушкина, Гоголя и Толстого; по сотням тысяч на Флобера и других французов: это всё — характерные для русского интеллигента. Все (или почти все) его основные персонажи — европейские интернациональные интеллигенты, коих было много как во Франции, так и в России — в высших кругах, конечно же. Во всей «Лолите» из американцев только Лолита и её мать, да всякие второстепенные эпизодические персонажи. Хорошо, есть Джон Шейд из «Бледного огня», только вот и там книга написана от лица Чарльза Кинбота, уроженца Зембли, имеющей ярко выраженные европейские черты (а теперь на самом деле: от лица русского профессора Боткина, ага).

Ладно отсылки — он банально стоял в стороне от всех тенденций окружающей его литературы Америки. Языковая революция Сэлинджера? Мимо. Битники? Мимо. Даже во владении английским языком он не является продолжателем каких-либо авторов из Америки — русская поэтичность языка, обёрнутая в британский лексикон и традицию.

Просто Набоков хотел, внезапно, кушать, желательно хорошо. Писатели, целящиеся в эмигрантов, кушали довольно скудно, потому что аудитория была ограничена, да ещё и постепенно уменьшалась — русские хорошо вписываются и ассимилируются в подходящие для этого культуры. А американский рынок рос, да и в университетскую среду как преподаватель оно влился неплохо.

Про Ханипаева же (я понимаю, что это нативочка, но всё же поспорю с рекламной копипастой).

Какая, к чёрту, грамотность и владение языком? Вы его ТГ-канал читали? Не мне говорить, конечно, я сам периодически теряю запятые, но Ханипаев с ними банально не дружит. Про длинные тексты он не кокетничает: он реально пишет предложениями-обрубками, не умея (ага, запятые) продлить мысль хоть на одну сложносочинённость больше, какие в такой ситуации длинные тексты? Не надо обманываться: это — один из современных выдумщиков (писатель — более почётное название), которому повезло быть замеченным и подписать контракт с издательством. Может, у него хорошие сюжеты — не знаю, я не готов продираться через такой скудный и унылый стиль письма, но это бы объяснило хоть что-то.

Я читал не так много произведений, написанных в двадцать первом веке, а потому мне не так уж и трудно выделить отрывок (вернее, в данном случае, отрывки, разбросанные через книгу), который я считаю самым... тут сложно с подходящим прилагательным. Талантливым? Красивым? Как минимум, впечатлил он меня на многих уровнях.

Девид Фостер Уоллес, к сожалению, не успел дописать свою последнюю книгу, «Бледного короля»: продолжительные депрессии, неподходящие антидепрессанты и весьма заметная обособленность привели к его преждевременной кончине, а потому книгу из наработок составлял редактор, Майкл Питч, пытаясь восстановить изначальную задумку. 500 получившихся страниц, по оценкам самого ДФУ, были где-то третью книги, что заметно по вопросам из заметок, размещённых в конце книги: чтобы ответить самому себе на них, Уоллесу потребовалось бы ещё достаточно много написать. По этой причине я не рекомендую её для знакомства с творчеством писателя: потенциал и задумка просвечивают только если знать любимые приёмы и темы автора, однако это не значит, что там нет достойных интереса пассажей.

Собственно, об одном из них и хочу рассказать, разбив своё повествование на три части:
1. Дать контекст отрывка и привести некоторые примеры стиля Уоллеса.
2. Поговорить про более привычные из истории литературы способы использовать подобных персонажей.
3. Как такого персонажа использует Уоллес и почему мне это так сильно нравится.

Речь идёт о нескольких главах, где рассказывается про Леонарда Стецика.

Описания Уоллеса — это красивый парадокс. Принято противопоставлять духоту и эмоциональность; ДФУ же абсолютно удушливо описывает каждую деталь человека, действий, чего угодно, не оставляя места додумыванию вообще, но направлено это не на пустопорожние переливания, а на то, чтобы читатель плотно занял желаемую автором позицию в истории, взглянул нужными глазами и, что самое главное и итоговое, почувствовал тот или иной спектр эмоций. Годы существования твиттера прокляли это слово, но его литература самая эмпатичная — не в том плане, что автор с огромной эмпатией и нежностью относится к персонажам, а в том, что он работает через эмпатию читателя.

Пятая глава «Бледного короля» — это методичное описание эпизодов из взросления Леонарда, которое, пусть и написано беспристрастно, заставляет испытывать ± те же эмоции, что испытывали окружающие героя люди. А окрас этих эмоций весьма специфичный. Представьте себе одноклассника, который напоминает учителю про забытое домашнее задание. Теперь умножьте его удушливость на сто и возведите в какую-нибудь степень.

Сразу перед большими хеллоуинскими сборами ЮНИСЕФ 1965 года три шестиклассника нападают на мальчика [Стецика] в юго-восточном туалете после четвёртой перемены и вытворяют с ним ужасное, оставив висеть на крючке в кабинке на резнике его нижнего белья; и после лечения и выписки из больницы <...>, мальчик отказывается назвать нападавших по именам и позже окольными путями передаёт каждому записки с отречением ото всех тяжёлых чувств из-за происшествия, извиняясь за какое бы то ни было нечаянное оскорбление, которым он это заслужил, заклиная нападавших, пожалуйста, забыть обо всём и ни в коем случае не убиваться от чувства вины <...>

<...> в классе вежливо поднимает руку на каждый вопрос, но лишь в том случае, когда знает не только правильный ответ, но и формулировку, которую ждёт учитель и которая поможет обсуждению общей темы дня, часто задерживается после уроков, чтобы свериться с учителем в понимании задач и спросить, в чём его ответы могли бы быть лучше или полезнее.

Это невероятно сочный рассказ о слишком идеальном пацане, который в какой-то момент вызывает ненависть, как у читателя, так и у других персонажей:

Учительница, у которой в кабинете мальчик предложил план реорганизации крючков для вешалок и обувных коробок вдоль стены так, чтобы куртка и галоши ученика, сидящего ближе всех к двери, тоже находились ближе всего к двери, второго по близости — вторыми по близости, и так далее для ускорения выхода школьников на перемену и сокращения задержек и возможных стычек и пробок недоодетых детей в дверях класса (<...>), так вот, эта опытная и высокоуважаемая ветеран педагогики угрожает тупыми ножницами убить сперва мальчика, а потом себя, и её отправляют в отпуск по здоровью, где она трижды в неделю получает открытки с пожеланиями выздоровления, аккуратно напечатанными пересказами деятельности и успеваемости класса в её отсутствие, обсыпанные блёстками и сложенные идеальным ромбиком, чтобы вскрывать лишь по лёгкому сжатию двух длинных граней внутри (т.е. внутри открыток), пока врачи учительницы не запрещают ей получать почту до улучшений или хотя бы обязательной в её состоянии стабилизации.

Я советую прочесть её полностью: там гораздо больше блестяще описанных примеров из жизни этого Стецика, все так же хороши и настраивают на нужный лад. Но зачем?

Часть 2, Часть 3

Простым развитием персонажа было бы что-то подобного толка:

Его можно оставить мальчиком для битья. В принципе, в одной из последующих глав он будет эпизодическим персонажем, заходящим к своим новым соседям после переезда и даря им «Жёлтые страницы» вкупе с очень подробным и доброхотским советом — очень в духе Стецика. Забавность чрезмерного задрота-добряка — это вполне рабочий троп, можно придумать немало примеров (по традиции, сведу в поп-культурный абсурд и вспомню Неда из нового Человека-Паука).

Его можно было бы сломать. Вся пятая глава посвящена тому, как Стецика все без устали отвергают за его чрезмерную духоту, а он продолжает на это реагировать слишком приторно-правильно. Такой сюжет проще простого привести к точке слома, за которой есть много вариантов развития: в злодея, в обычного человека, в разбитую трагедию, вариантов очень и очень много.

Можно было бы отправить его в такие ситуации, в которых он стал бы злодеем. Дотошный судья, который не может закрыть глаза на букву закона и сажает на очень много лет Вальжана несчастного сироту, который просто заботился о своей маленькой сестре, но раз он закон нарушил, то ему предстоит умереть в тюрьме, а сестра подвергнется насилию в приюте; но стоило бы Леонарду только в этот раз закрыть глаза... Опять же, и тут много вариантов развития (и отсутствия оного: ничего не мешает ничего не понять и быть наказанным сюжетными силами).

Ключевая вещь, что объединяет эти сюжеты — роль читателя. Он наблюдатель, и наблюдатель именно что ИСТОРИИ. Истории о характере человека, да, но не самого характера — есть некоторая прослойка. И, что тоже очень важно, для достижения этих целей так упорно описывать поведение Стецика в пятой главе ДФУ вообще НЕ НУЖНО, для этого достаточно нескольких штрихов и парочки взаимодействий. Первый вспоминающийся пример — Александр Яковлевич из «12 стульев», он же «голубой воришка»: у Ильфа и Петрова нет километровых скрупулёзных описаний каждого действия завхоза 2-го дома Старсобеса, однако улыбку понимания они всё равно извлекают, а персонаж естественно вписывается в историю и полностью отрабатывает своё включение в сюжет.

Такая разница в количестве слов простая: Ильф и Петров хотят создать эту самую смешную историю, им достаточно, чтобы читатель понял, чего они добиваются, из зрительского кресла представил себе персонажа и его характер, а потом посмеивался над получаемой им выволочкой от Остапа. Цель ДФУ другая: как я писал, он хочет, чтобы читатель эмоционально вовлёкся в историю и был подвержен тем же чувствам, которые испытывают участники истории. Он целенаправленно нейтрально рассказывает про все особенности Леонарда, заставляя читателя самого невзлюбить этого чрезмерно душного доброхота. И у него есть своя цель.

Часть 1, Часть 3

Эта цель, в общем-то, объясняет мою огромную любовь к творчеству Уоллеса. Очень часто люди переоценивают важность сюжета в книге, как это ни странно. Но попробуйте прочитать краткий пересказ (а это, по факту, дистиллированный сюжет без примесей вообще) трагедий Шекспира, например, и удивитесь, какой же там происходит цирк. Великими произведениями их делает практически всё остальное: оформление сюжета, язык, постановка, а сюжет — это инструмент, который всё это связывает и запускает. Загнул с Шекспиром? Что тогда про «Улисс» Джойса?

Потому самые интересные книги, на мой взгляд, это те, что не опираются на сюжет. Не значит, что он там может быть плохим: он не должен быть единственной продающей частью произведения. И один из важных бонусов, на которые способны только лучшие из авторов — это некий, простите за пошлость, диалог, или, шире, игра писателя с читателем, происходящая поверх книги.

И конкретно эта игра ДФУ мне кажется гениальной из-за метамодернистского отношения к своей книге. Как было в моём любимом сравнении через греческий театр, если модернизм — это плачущее лицо за плачущей маской, постмодерн — смеющееся лицо за той же плачущей маской, то лицо метамодерна плачет за маской веселья. Не делая персонажа Стецика пошло-трагическим, Уоллес ведёт разумный и продуманный диалог с читателем о доброте. Не добре и прочих высших темах, а о простой доброте.

Первый звоночек звенит ещё в пятой главе, когда сведения становятся слишком избыточными, они приедаются, перестают откровенно веселить и проступает простая мысль: а почему, собственно, я так негативно реагирую на него, если он действительно хороший человек, просто социально предельно неуклюж? Есть ощущение, да, что он заслужил своей удушливостью такое отношение, но правильно ли оно? Можно, конечно, отмахнуться: автор не предоставляет сведений о реальных мыслях Стецика, вдруг он просто расчётливый и делает всё чтобы выслужиться.

Набат же спрятан в главе 39. Там рассказывается о случае, когда неаккуратный трудовик случайно отрубил себе палец, а Стецик оказался... ну, в общем-то, менее сложным персонажем, чем можно было подумать, ведь он, опять же, отреагировал по учебнику «как быть правильным мальчиком»:

Все, кроме маленького Леонарда Стецика в фартуке и отутюженной белой рубашке, который после кратчайшей нейронной паузы двинулся вперёд, незамедлительно и решительно, обошёл толпу по флангу, врезал перебинтованной ладонью по дважды обведённой кнопке «Вкл./Выкл.» ленточной пилы, проскользнул за станком, не глядя ни направо, ни налево, отодвинул в сторону крупного пацана в головной повязке с узором индийских огурцов, стоящего кедами в луже человеческой крови, — всего пару дней назад угрожавшего Стецику кузнечными клещами за доской для инструментов, — и словно бы в миг оказался рядом с мистером Инглом, следуя первому правилу действий при кровотечении: <...>

В описании, опять же, нет приторного героизма, тем оно и хорошо. Вот тут уже от вопроса про обоснованность ненависти отмахнуться не удастся. Ну а если посмотреть в заметки автора по поводу будущих (к сожалению, не написанных) сюжетных поворотов, то там кроется очень интересный вопрос:

Каким Стецик стал теперь, во взрослом возрасте? <...> После чего он осознал, что Доброта из его детства на самом деле была садистской, патологической, эгоистичной? Что другим тоже хочется чувствовать себя добрыми и делать одолжения <...>?

ДФУ, безусловно, не придумал персонажей, через которые можно рассуждать на те или иные вопросы, но и речи про огромное новаторство тут особо и не было. Мне безумно нравится именно исполнение и литературное мастерство, с которым Уоллес требует от читателя одновременно и прочувствовать, и порассуждать — комбинация, в таком формате, как мне кажется, крайне редко встречающаяся — я подобных примеров особо и не назову сходу. Потому я крайне советую приобщиться к его творчеству через другие, законченные произведения — они того стоят.

Часть 1, Часть 2

Однажды православные философы, политологи и прочие мыслители обнаружат, что американское христианство — это самая лютая, самая мракобесная многоконфессиональность, которая только возможна. Нет ничего более близорукого и позорного, чем православный, преклоняющийся перед американским протестантизмом.

Православная Церковь никогда не была прозелитской, принцип действия был «впечатлить, заставить уважать и принять в лоно Церкви». Американский протестантизм — полная противоположность: свободный рыночек, в котором церкви живут на отчисления прихожан, а потому заинтересованы в максимальном прозелитизме, а в том, чтобы позволять сбрасывать градус погружения в дела сообщества, они не заинтересованы вообще. Прямо как, я не знаю, секты.

И вот люди, пихающие в описание себя «религиозный», «православный» и т.д. начинают неистово надрачивать на натурально жертв сектантов, для которых Бог — это собраться в круг, держаться за руки, петь песни и, самое главное, донатить-донатить-донатить-донатить. Вместо того, чтобы вспомнить множество отрывков из Библии, рассказывающих про таких фарисействующих, они начинают вытанцовывать с высунутым языком на задних лапах.

С каких пор религия — это одежда, помогающая определить, где свои, а где чужие, а не средство спасения своей души? Окей, Хегсет постоянно говорит ДЕУС ВУЛЬТ и хочет всех сделать христианами, чтобы что? Где в его речах какие-то действительно христианские ценности, кроме как в контексте борьбы с воук-повесткой? Цена жопы подобных философов правда настолько низка, что можно её купить просто сладкими речами по поводу Бога и Иисуса без активных действий или чего-то подобного?

Запоминайте правило: если вы видите «православного», «христианского» или какого-то подобного «мыслителя», который с двух рук ублажает себя, глядя на очередного американского сектанта, то он либо не имеет никаких знаний про христианство и православие, либо крайне далёк от мыслительной деятельности. Скорее всего, верны будут оба пункта.

Новое аниме: «Обнаруживший необходимость американского уровня религиозности философ переродился в теле студента в Санкт-Петербурге в 2012 году».

По сюжету он выходит на Невский проспект и попадает к очередным сектантам. Услышав количество славословий Христу, он решает, что только вступив в эту церковь и помогая им, он сможет принести в Россию традиционные ценности.

Сектанты оказываются сектантами, и после 12 серий попаданец оказывается без денег, в канаве и, вероятно, выебанный в жопу.

Плюсы: речи их красивее, чем у осторожных православных.

Минусы: остальное.

Проблема этих маркировок в абсолютной, глупейшей бессмысленности и огромном потенциале в достижении противоположных целей в моменте (пока их в обложку не встроят органично).

Сейчас маркировки идут по одному из двух путей (заклеивающих все книги гигантской бумагой с предупреждением дебилов не учитываем: это акционизм, а не часть требований):
1. Совсем новые книги, которые имеют мелкий значок где-то внизу.
2. Изданные до закона, которым на обложку лепят восклицательный знак, а на заднюю часть — объяснение про запрещёнку.

И я ловлю себя на том, что каждый ёбаный раз, когда я вижу этот сраный восклицательный знак, моя рука тянется к книге, мол, что это, акция? премия? что-то интересное?, но в результате я вижу просто обычную книгу, которая (если она не в плёнке, а клей у наклеек плохой) при этом может быть испорчена наклейкой. При этом я смотрю на прочтённые книги, и искренне не могу вспомнить, где в «Эндимионе», перечисленных книгах Сорокина, «Смерти в кредит» Селина и прочих упоминание наркотиков (запрещены к употреблению и признаны пидорасами) — наверняка есть, но явно без одобрения и сильно походя. А в «Бесконечной шутке» вообще огромнейший посыл ПРОТИВ них, пусть и упоминаний много. А вот книг Филипа Дика там нет, хотя они сами по себе один большой приход (см. «Валис») и наркотема там читается, но не проговаривается, что делает всю ситуацию немного пародийной.

Это напоминает триггерворнинги в постах соевичков, разве что они слово ещё цензурят, а на предупреждении пишут полностью. Самое смешное при этом всём, что раньше на российском рынке были книги, где тема наркотиков поднималась в несколько ином свете, только их давно уже запретили: например, «Джанки» Берроуза был запрещён и пропал с полок очень давно, других битников тоже проредили и маркируемые книги, как и отмечено в маркировке, просто содержат УПОМИНАНИЯ.

На кой ляд мне эта информация? Справедливости ради, и драмы из этого делать тоже смысла нет: живём же как-то с маркировкой 18+, ну будет ещё один значок, при введении прошлого тоже были всякие наклейки дополнительные и недолгое бурление. Просто это, блядь, бессмысленно. Бесполезно гоняются деньги в карманы экспертов; эксперты бесполезно сидят и вспоминают\вычитывают произведения (хотя, думаю, там всё топорнее и просто поиск по тексту, а то и нейронка); составляются бесполезные списки, которые доводятся до книгоиздательств, чтобы те поставили бесполезную отметку, которая не принесёт никакой пользы, когда читатель возьмёт книгу в руки. Бесполезность такая глобальная, что тут даже не будет нормального эффекта Стрейзанд — всем быстро станет наплевать; как и, напротив, никто из-за маркировки от покупки книги не откажется. Про влияние на наркоманию я даже не заикаюсь — его не будет даже отдалённого.

Короче, выброс денег на ветер.

Интересно, какого автора стоит сделать «лицом» правого книжного клуба?

Может быть, гея (ЛГБТ запрещены на территории РФ), чьи самые известные переводы выполнены иноагентом-Чхатришвили, чей «имперский» бунт был просто сценой для красивого совершения судоку (запрещённая на территории РФ игра в ножички)? Проблем не вижу, утверждено.

Я, если что, хорошо отношусь к творчеству Мисимы, он крутой писатель, но почему не, например, Селин? Почему не русские авторы (был же Розанов-клуб), что это вообще такое.

Выложили тизер новой Дюны: https://www.youtube.com/watch?v=3_9vCamtuPY

Судя по всему, будет сюжетная ветка Алии, ветка Лето II не раскроется (логично, так как для него нужно снимать ещё несколько фильмов).

Спойлеры в дальнейших рассуждениях буду прикрывать, не поверите, спойлерами, если кликнули — сами подписались на них.

Думаю, реакции среди не читавших будут негативными, потому что это не epic conclusion, а переход от одной истории (Пола Атрейдеса и захвата Арракиса) к другой истории (Золотой путь человечества). Что в контексте всей истории выглядит очень важно (как-никак, но настоящий главный герой шестикнижия — это, на самом деле, Дункан Айдахо), то вне контекста будет просто деусэксмахинным возвращением персонажа в сюжет. И таких моментов там два, и по второму будет много сравнений с девятым эпизодом Звёздных Войн, думаю (несправедливых).

Я, в свою очередь, уверен, что дико кайфану: первые два фильма, конечно, сняты не без ошибок (раскрою претензии отдельно), материал в их основе в принципе безумно трудно экранизировать без потерь, но зато фильмы избежали частой болезни экранизаций, когда их снимают для привлечения новой аудитории, а на фанатов первоисточника кладут хуй, извращая и уплощая его (из положительных примеров — «Тёмная башня»; на фанатов дегенерета Кинга можно и нужно класть хуй и делать из его высеров что-то нормальное; отрицательные подберёте сами, их немало). Тут фильмы чисто для фанатов, пусть и с некоторым количеством компромиссов. Сайдэффектом этого является полное невдупление тех, кто Герберта не читал: при совместном просмотре я вынужден был часто ставить на паузу и объяснять лор и смысл происходящего.

Корень же основных проблем простой: ебучая Зендая. Пиздец. Мало того, что она не вписывается в роль Чани (она в принципе умеет играть только женскую версию смагджека), так ей ещё и принесли в жертву Леди Джессику, чтобы только у ебучей Зендаи был сильный женский персонаж в этом фильме. То, что сделали с матерью Пола — просто позор и убийство персонажа, феминистки, ау, вы где, почему нет возмущений? Как собаки грызёте брошенную вам кость в виде Чани, доминирующей над Полом? Ну-ну.

Жаль, конечно, что Вильнёв зассал снимать продолжение — там начинается сюжет гораздо более крупного масштаба, чем игры в песочнице. Учитывая, насколько талантливо сделан визуал, там были бы такие просторы для разгула фантазии, что у нас появилась бы новая икона визуального стиля, но увы, сдал назад, да и Момоа бы постарел настолько, что к последнему фильму уже не вписывался бы в роль.

Но я жду, будет интересное кинцо, имхо.

(картинку спиздил тут)

Фан факт: Джеймс Блант, тот самый, да, что написал You're Beautiful, участвовал в Югославской войне со стороны войск НАТО. Его корпусом командовал Майкл Джексон (а вот тут уже чисто тёзка, к тому же белый). У него был причём шанс сразиться с русскими солдатами в Приштине, но Майкл Джексон заблокировал приказ, опасаясь Третьей мировой. По словам Бланта, он бы всё равно в такой ебанутой миссии участвовать не стал бы, даже если бы приказ спустили.

Вот такой вот автор одной слащавой песни.

Малоизвестный факт из лора вселенной Гарри Поттера.

Воландеморт, как известно, был очень жестоким волшебником. Ему нравилось пытать людей, видеть их отчаяние, боль и страх, нравилось наблюдать за угасающим огнём жизни в их глазах. Да, он пользовался авадакедаврой, но лишь когда нужно было быстро и эффективно разобраться с проблемой, а в основном ему хотелось развлечений.

У Воландеморта была змея — Нагайна, и именно она становилась важным инструментам в пытках неугодных. Многие ошибочно думают, будто бы разное время смерти (кто-то умирал от укуса мгновенно, а кто-то — долго) является сюжетной дырой, но это далеко не так. Будучи очень крупной змеёй, она могла просто прокусить шею так, чтобы человек умер мгновенно, как от укуса тигра, но могла и пустить яд.

Особенностью этого яда было его воздействие, заставляющее умирать человека медленно, умоляя об облегчении мук, как и любил жестокий хозяин змеи — яд приводил к медленному и необратимому отказу дыхательной системы. Жертва, медленно умирающая от асфиксии, была усладой для глаз жестокого тёмного мага.

Именно поэтому Снейп смог дотерпеть до появления Гарри Поттера и передать ему свои воспоминания — жестокость Воландеморта, оставившего своего близкого соратника мучиться, сыграла с ним злую шутку. До сих пор глаза фанатов застилают слёзы, когда они слышат последние слова Снейпа: «Гарри, у тебя её глаза. Жаль, что я уже не могу дышать».

Пикрелейтед — актёр, который сыграет Снейпа в новой экранизации от HBO. Надеюсь, он сумеет перенести эту сцену на большой экран не менее достойно, чем Алан Рикман.

Буду не первым, кто это сегодня скажет, но.

Христос воскресе, смертию смерть поправ!

В цикле из работы и усталости от неё приостановил ведение канала и задолжал несколько постов на уже заранее продуманные темы, а потому, я надеюсь, в ближайшие дни тут пойдёт некоторый контент, ведь вокруг стало как-то полегче. Или вы думали, что я переехал в другой мессенджер?

И начну я с темы, которая возникла хронологически последней: вчера совершенно случайно я узнал, что в прошлом году умер Альфред Брендель, пианист, один из самых знаковых исполнителей Бетховена и Шуберта. Как водится в таких ситуациях, причиной удивления была уверенность в его значительно более ранней смерти, и причиной тут служит не только его преклонный возраст (он покинул нас в 94 года; вообще, это отдельная тема — исполнители академической музыки живут поразительно долго). Главной причиной был его стиль исполнения.

Скорее всего, маститый музыкальный критик посмеётся над моими словами (зря что ли весьма бурного Горовица называют «последним романтиком фортепиано», и не в том смысле, что он роялю валентинки дарил и на свидания водил, а в смысле наследования романтической традиции фортепианной игры), но мы тут все сидим более расслаблено, а потому я признаюсь спокойно: его стиль исполнения заставлял меня представлять себе Бренделя более древним старцем в первую очередь из-за его рафинированной спокойной постепенности, довольно сближающей с Вильгельмом Кемпфом, другим пианистом весьма лирически созерцательным, но не плаксивым.

Лет десять назад (чуть больше) я постепенно начал слушать классическую музыку не в режиме «окей, гугл, включи мне Седьмую симфонию Бетховена» в режиме «хм, Седьмую симфонию Бетховена в исполнении Фуртвернглера я уже слушал, давайте теперь послушаем Хайтинка», то есть начал обращать внимание на исполнителя не меньшее, чем на произведение, и дверью в этот мир для меня стал текст на, прости Господи, форуме. Если интересно, то вот ссылка на него и на кеш, потому что форум у меня не открылся. Я оставлял ноутбук на ночь и качал ознакомительные версии дискографий наиболее заинтересовавших меня по описанию дирижёров и пианистов, а ЛастФМ помог мне, порекомендовав ещё других; среди них был и Брендель, чьё отсутствие в посте меня ретроспективно удивляет.

Брендель, наряду с Баренбоймом, стал для меня некоторым эталоном того, как надо играть фортепианного Бетховена. Важно слово «эталон»: они не лучшие, я не стал бы тут определять лучших; они, скорее, показались мне наиболее чистыми исполнителями Бетховена. И если Баренбойм записал лучшего «фонового» Бетховена (которого приятнее всего слушать, когда занимаешься ещё чем-то), то Брендель больше подошёл для сосредоточенного слушания.

Чешский пианист никогда не игрался с резкими перепадами и внезапным грохотом, что как раз привлекает к динамике в его записях отдельное, повышенное внимание: она выверена, контролируется чуть ли не до децибела, а потому за этими изменениями следить увлекательно, они не служат для создания эмоции в моменте, но складываются в общую красивую канву повествования. Лучше всего это заметно на примере: Апассионата в исполнении Бренделя сильно отличается от исполнения Рихтера, и хотя конкретно здесь я предпочитаю Святослава Теофиловича, его оппонент является автором моего любимого «тихого» воплощения этой сонаты. Да, я опять делаю подобное противопоставление — в блеске и активности версию Рихтера никто не переплюнет.

Продолжение: рекомендации.