Я читал не так много произведений, написанных в двадцать первом веке, а потому мне не так уж и трудно выделить отрывок (вернее, в данном случае, отрывки, разбросанные через книгу), который я считаю самым... тут сложно с подходящим прилагательным. Талантливым? Красивым? Как минимум, впечатлил он меня на многих уровнях.

Девид Фостер Уоллес, к сожалению, не успел дописать свою последнюю книгу, «Бледного короля»: продолжительные депрессии, неподходящие антидепрессанты и весьма заметная обособленность привели к его преждевременной кончине, а потому книгу из наработок составлял редактор, Майкл Питч, пытаясь восстановить изначальную задумку. 500 получившихся страниц, по оценкам самого ДФУ, были где-то третью книги, что заметно по вопросам из заметок, размещённых в конце книги: чтобы ответить самому себе на них, Уоллесу потребовалось бы ещё достаточно много написать. По этой причине я не рекомендую её для знакомства с творчеством писателя: потенциал и задумка просвечивают только если знать любимые приёмы и темы автора, однако это не значит, что там нет достойных интереса пассажей.

Собственно, об одном из них и хочу рассказать, разбив своё повествование на три части:
1. Дать контекст отрывка и привести некоторые примеры стиля Уоллеса.
2. Поговорить про более привычные из истории литературы способы использовать подобных персонажей.
3. Как такого персонажа использует Уоллес и почему мне это так сильно нравится.

Речь идёт о нескольких главах, где рассказывается про Леонарда Стецика.

Описания Уоллеса — это красивый парадокс. Принято противопоставлять духоту и эмоциональность; ДФУ же абсолютно удушливо описывает каждую деталь человека, действий, чего угодно, не оставляя места додумыванию вообще, но направлено это не на пустопорожние переливания, а на то, чтобы читатель плотно занял желаемую автором позицию в истории, взглянул нужными глазами и, что самое главное и итоговое, почувствовал тот или иной спектр эмоций. Годы существования твиттера прокляли это слово, но его литература самая эмпатичная — не в том плане, что автор с огромной эмпатией и нежностью относится к персонажам, а в том, что он работает через эмпатию читателя.

Пятая глава «Бледного короля» — это методичное описание эпизодов из взросления Леонарда, которое, пусть и написано беспристрастно, заставляет испытывать ± те же эмоции, что испытывали окружающие героя люди. А окрас этих эмоций весьма специфичный. Представьте себе одноклассника, который напоминает учителю про забытое домашнее задание. Теперь умножьте его удушливость на сто и возведите в какую-нибудь степень.

Сразу перед большими хеллоуинскими сборами ЮНИСЕФ 1965 года три шестиклассника нападают на мальчика [Стецика] в юго-восточном туалете после четвёртой перемены и вытворяют с ним ужасное, оставив висеть на крючке в кабинке на резнике его нижнего белья; и после лечения и выписки из больницы <...>, мальчик отказывается назвать нападавших по именам и позже окольными путями передаёт каждому записки с отречением ото всех тяжёлых чувств из-за происшествия, извиняясь за какое бы то ни было нечаянное оскорбление, которым он это заслужил, заклиная нападавших, пожалуйста, забыть обо всём и ни в коем случае не убиваться от чувства вины <...>

<...> в классе вежливо поднимает руку на каждый вопрос, но лишь в том случае, когда знает не только правильный ответ, но и формулировку, которую ждёт учитель и которая поможет обсуждению общей темы дня, часто задерживается после уроков, чтобы свериться с учителем в понимании задач и спросить, в чём его ответы могли бы быть лучше или полезнее.

Это невероятно сочный рассказ о слишком идеальном пацане, который в какой-то момент вызывает ненависть, как у читателя, так и у других персонажей:

Учительница, у которой в кабинете мальчик предложил план реорганизации крючков для вешалок и обувных коробок вдоль стены так, чтобы куртка и галоши ученика, сидящего ближе всех к двери, тоже находились ближе всего к двери, второго по близости — вторыми по близости, и так далее для ускорения выхода школьников на перемену и сокращения задержек и возможных стычек и пробок недоодетых детей в дверях класса (<...>), так вот, эта опытная и высокоуважаемая ветеран педагогики угрожает тупыми ножницами убить сперва мальчика, а потом себя, и её отправляют в отпуск по здоровью, где она трижды в неделю получает открытки с пожеланиями выздоровления, аккуратно напечатанными пересказами деятельности и успеваемости класса в её отсутствие, обсыпанные блёстками и сложенные идеальным ромбиком, чтобы вскрывать лишь по лёгкому сжатию двух длинных граней внутри (т.е. внутри открыток), пока врачи учительницы не запрещают ей получать почту до улучшений или хотя бы обязательной в её состоянии стабилизации.

Я советую прочесть её полностью: там гораздо больше блестяще описанных примеров из жизни этого Стецика, все так же хороши и настраивают на нужный лад. Но зачем?

Часть 2, Часть 3

Простым развитием персонажа было бы что-то подобного толка:

Его можно оставить мальчиком для битья. В принципе, в одной из последующих глав он будет эпизодическим персонажем, заходящим к своим новым соседям после переезда и даря им «Жёлтые страницы» вкупе с очень подробным и доброхотским советом — очень в духе Стецика. Забавность чрезмерного задрота-добряка — это вполне рабочий троп, можно придумать немало примеров (по традиции, сведу в поп-культурный абсурд и вспомню Неда из нового Человека-Паука).

Его можно было бы сломать. Вся пятая глава посвящена тому, как Стецика все без устали отвергают за его чрезмерную духоту, а он продолжает на это реагировать слишком приторно-правильно. Такой сюжет проще простого привести к точке слома, за которой есть много вариантов развития: в злодея, в обычного человека, в разбитую трагедию, вариантов очень и очень много.

Можно было бы отправить его в такие ситуации, в которых он стал бы злодеем. Дотошный судья, который не может закрыть глаза на букву закона и сажает на очень много лет Вальжана несчастного сироту, который просто заботился о своей маленькой сестре, но раз он закон нарушил, то ему предстоит умереть в тюрьме, а сестра подвергнется насилию в приюте; но стоило бы Леонарду только в этот раз закрыть глаза... Опять же, и тут много вариантов развития (и отсутствия оного: ничего не мешает ничего не понять и быть наказанным сюжетными силами).

Ключевая вещь, что объединяет эти сюжеты — роль читателя. Он наблюдатель, и наблюдатель именно что ИСТОРИИ. Истории о характере человека, да, но не самого характера — есть некоторая прослойка. И, что тоже очень важно, для достижения этих целей так упорно описывать поведение Стецика в пятой главе ДФУ вообще НЕ НУЖНО, для этого достаточно нескольких штрихов и парочки взаимодействий. Первый вспоминающийся пример — Александр Яковлевич из «12 стульев», он же «голубой воришка»: у Ильфа и Петрова нет километровых скрупулёзных описаний каждого действия завхоза 2-го дома Старсобеса, однако улыбку понимания они всё равно извлекают, а персонаж естественно вписывается в историю и полностью отрабатывает своё включение в сюжет.

Такая разница в количестве слов простая: Ильф и Петров хотят создать эту самую смешную историю, им достаточно, чтобы читатель понял, чего они добиваются, из зрительского кресла представил себе персонажа и его характер, а потом посмеивался над получаемой им выволочкой от Остапа. Цель ДФУ другая: как я писал, он хочет, чтобы читатель эмоционально вовлёкся в историю и был подвержен тем же чувствам, которые испытывают участники истории. Он целенаправленно нейтрально рассказывает про все особенности Леонарда, заставляя читателя самого невзлюбить этого чрезмерно душного доброхота. И у него есть своя цель.

Часть 1, Часть 3

Эта цель, в общем-то, объясняет мою огромную любовь к творчеству Уоллеса. Очень часто люди переоценивают важность сюжета в книге, как это ни странно. Но попробуйте прочитать краткий пересказ (а это, по факту, дистиллированный сюжет без примесей вообще) трагедий Шекспира, например, и удивитесь, какой же там происходит цирк. Великими произведениями их делает практически всё остальное: оформление сюжета, язык, постановка, а сюжет — это инструмент, который всё это связывает и запускает. Загнул с Шекспиром? Что тогда про «Улисс» Джойса?

Потому самые интересные книги, на мой взгляд, это те, что не опираются на сюжет. Не значит, что он там может быть плохим: он не должен быть единственной продающей частью произведения. И один из важных бонусов, на которые способны только лучшие из авторов — это некий, простите за пошлость, диалог, или, шире, игра писателя с читателем, происходящая поверх книги.

И конкретно эта игра ДФУ мне кажется гениальной из-за метамодернистского отношения к своей книге. Как было в моём любимом сравнении через греческий театр, если модернизм — это плачущее лицо за плачущей маской, постмодерн — смеющееся лицо за той же плачущей маской, то лицо метамодерна плачет за маской веселья. Не делая персонажа Стецика пошло-трагическим, Уоллес ведёт разумный и продуманный диалог с читателем о доброте. Не добре и прочих высших темах, а о простой доброте.

Первый звоночек звенит ещё в пятой главе, когда сведения становятся слишком избыточными, они приедаются, перестают откровенно веселить и проступает простая мысль: а почему, собственно, я так негативно реагирую на него, если он действительно хороший человек, просто социально предельно неуклюж? Есть ощущение, да, что он заслужил своей удушливостью такое отношение, но правильно ли оно? Можно, конечно, отмахнуться: автор не предоставляет сведений о реальных мыслях Стецика, вдруг он просто расчётливый и делает всё чтобы выслужиться.

Набат же спрятан в главе 39. Там рассказывается о случае, когда неаккуратный трудовик случайно отрубил себе палец, а Стецик оказался... ну, в общем-то, менее сложным персонажем, чем можно было подумать, ведь он, опять же, отреагировал по учебнику «как быть правильным мальчиком»:

Все, кроме маленького Леонарда Стецика в фартуке и отутюженной белой рубашке, который после кратчайшей нейронной паузы двинулся вперёд, незамедлительно и решительно, обошёл толпу по флангу, врезал перебинтованной ладонью по дважды обведённой кнопке «Вкл./Выкл.» ленточной пилы, проскользнул за станком, не глядя ни направо, ни налево, отодвинул в сторону крупного пацана в головной повязке с узором индийских огурцов, стоящего кедами в луже человеческой крови, — всего пару дней назад угрожавшего Стецику кузнечными клещами за доской для инструментов, — и словно бы в миг оказался рядом с мистером Инглом, следуя первому правилу действий при кровотечении: <...>

В описании, опять же, нет приторного героизма, тем оно и хорошо. Вот тут уже от вопроса про обоснованность ненависти отмахнуться не удастся. Ну а если посмотреть в заметки автора по поводу будущих (к сожалению, не написанных) сюжетных поворотов, то там кроется очень интересный вопрос:

Каким Стецик стал теперь, во взрослом возрасте? <...> После чего он осознал, что Доброта из его детства на самом деле была садистской, патологической, эгоистичной? Что другим тоже хочется чувствовать себя добрыми и делать одолжения <...>?

ДФУ, безусловно, не придумал персонажей, через которые можно рассуждать на те или иные вопросы, но и речи про огромное новаторство тут особо и не было. Мне безумно нравится именно исполнение и литературное мастерство, с которым Уоллес требует от читателя одновременно и прочувствовать, и порассуждать — комбинация, в таком формате, как мне кажется, крайне редко встречающаяся — я подобных примеров особо и не назову сходу. Потому я крайне советую приобщиться к его творчеству через другие, законченные произведения — они того стоят.

Часть 1, Часть 2

Однажды православные философы, политологи и прочие мыслители обнаружат, что американское христианство — это самая лютая, самая мракобесная многоконфессиональность, которая только возможна. Нет ничего более близорукого и позорного, чем православный, преклоняющийся перед американским протестантизмом.

Православная Церковь никогда не была прозелитской, принцип действия был «впечатлить, заставить уважать и принять в лоно Церкви». Американский протестантизм — полная противоположность: свободный рыночек, в котором церкви живут на отчисления прихожан, а потому заинтересованы в максимальном прозелитизме, а в том, чтобы позволять сбрасывать градус погружения в дела сообщества, они не заинтересованы вообще. Прямо как, я не знаю, секты.

И вот люди, пихающие в описание себя «религиозный», «православный» и т.д. начинают неистово надрачивать на натурально жертв сектантов, для которых Бог — это собраться в круг, держаться за руки, петь песни и, самое главное, донатить-донатить-донатить-донатить. Вместо того, чтобы вспомнить множество отрывков из Библии, рассказывающих про таких фарисействующих, они начинают вытанцовывать с высунутым языком на задних лапах.

С каких пор религия — это одежда, помогающая определить, где свои, а где чужие, а не средство спасения своей души? Окей, Хегсет постоянно говорит ДЕУС ВУЛЬТ и хочет всех сделать христианами, чтобы что? Где в его речах какие-то действительно христианские ценности, кроме как в контексте борьбы с воук-повесткой? Цена жопы подобных философов правда настолько низка, что можно её купить просто сладкими речами по поводу Бога и Иисуса без активных действий или чего-то подобного?

Запоминайте правило: если вы видите «православного», «христианского» или какого-то подобного «мыслителя», который с двух рук ублажает себя, глядя на очередного американского сектанта, то он либо не имеет никаких знаний про христианство и православие, либо крайне далёк от мыслительной деятельности. Скорее всего, верны будут оба пункта.

Новое аниме: «Обнаруживший необходимость американского уровня религиозности философ переродился в теле студента в Санкт-Петербурге в 2012 году».

По сюжету он выходит на Невский проспект и попадает к очередным сектантам. Услышав количество славословий Христу, он решает, что только вступив в эту церковь и помогая им, он сможет принести в Россию традиционные ценности.

Сектанты оказываются сектантами, и после 12 серий попаданец оказывается без денег, в канаве и, вероятно, выебанный в жопу.

Плюсы: речи их красивее, чем у осторожных православных.

Минусы: остальное.

Проблема этих маркировок в абсолютной, глупейшей бессмысленности и огромном потенциале в достижении противоположных целей в моменте (пока их в обложку не встроят органично).

Сейчас маркировки идут по одному из двух путей (заклеивающих все книги гигантской бумагой с предупреждением дебилов не учитываем: это акционизм, а не часть требований):
1. Совсем новые книги, которые имеют мелкий значок где-то внизу.
2. Изданные до закона, которым на обложку лепят восклицательный знак, а на заднюю часть — объяснение про запрещёнку.

И я ловлю себя на том, что каждый ёбаный раз, когда я вижу этот сраный восклицательный знак, моя рука тянется к книге, мол, что это, акция? премия? что-то интересное?, но в результате я вижу просто обычную книгу, которая (если она не в плёнке, а клей у наклеек плохой) при этом может быть испорчена наклейкой. При этом я смотрю на прочтённые книги, и искренне не могу вспомнить, где в «Эндимионе», перечисленных книгах Сорокина, «Смерти в кредит» Селина и прочих упоминание наркотиков (запрещены к употреблению и признаны пидорасами) — наверняка есть, но явно без одобрения и сильно походя. А в «Бесконечной шутке» вообще огромнейший посыл ПРОТИВ них, пусть и упоминаний много. А вот книг Филипа Дика там нет, хотя они сами по себе один большой приход (см. «Валис») и наркотема там читается, но не проговаривается, что делает всю ситуацию немного пародийной.

Это напоминает триггерворнинги в постах соевичков, разве что они слово ещё цензурят, а на предупреждении пишут полностью. Самое смешное при этом всём, что раньше на российском рынке были книги, где тема наркотиков поднималась в несколько ином свете, только их давно уже запретили: например, «Джанки» Берроуза был запрещён и пропал с полок очень давно, других битников тоже проредили и маркируемые книги, как и отмечено в маркировке, просто содержат УПОМИНАНИЯ.

На кой ляд мне эта информация? Справедливости ради, и драмы из этого делать тоже смысла нет: живём же как-то с маркировкой 18+, ну будет ещё один значок, при введении прошлого тоже были всякие наклейки дополнительные и недолгое бурление. Просто это, блядь, бессмысленно. Бесполезно гоняются деньги в карманы экспертов; эксперты бесполезно сидят и вспоминают\вычитывают произведения (хотя, думаю, там всё топорнее и просто поиск по тексту, а то и нейронка); составляются бесполезные списки, которые доводятся до книгоиздательств, чтобы те поставили бесполезную отметку, которая не принесёт никакой пользы, когда читатель возьмёт книгу в руки. Бесполезность такая глобальная, что тут даже не будет нормального эффекта Стрейзанд — всем быстро станет наплевать; как и, напротив, никто из-за маркировки от покупки книги не откажется. Про влияние на наркоманию я даже не заикаюсь — его не будет даже отдалённого.

Короче, выброс денег на ветер.

Интересно, какого автора стоит сделать «лицом» правого книжного клуба?

Может быть, гея (ЛГБТ запрещены на территории РФ), чьи самые известные переводы выполнены иноагентом-Чхатришвили, чей «имперский» бунт был просто сценой для красивого совершения судоку (запрещённая на территории РФ игра в ножички)? Проблем не вижу, утверждено.

Я, если что, хорошо отношусь к творчеству Мисимы, он крутой писатель, но почему не, например, Селин? Почему не русские авторы (был же Розанов-клуб), что это вообще такое.

Выложили тизер новой Дюны: https://www.youtube.com/watch?v=3_9vCamtuPY

Судя по всему, будет сюжетная ветка Алии, ветка Лето II не раскроется (логично, так как для него нужно снимать ещё несколько фильмов).

Спойлеры в дальнейших рассуждениях буду прикрывать, не поверите, спойлерами, если кликнули — сами подписались на них.

Думаю, реакции среди не читавших будут негативными, потому что это не epic conclusion, а переход от одной истории (Пола Атрейдеса и захвата Арракиса) к другой истории (Золотой путь человечества). Что в контексте всей истории выглядит очень важно (как-никак, но настоящий главный герой шестикнижия — это, на самом деле, Дункан Айдахо), то вне контекста будет просто деусэксмахинным возвращением персонажа в сюжет. И таких моментов там два, и по второму будет много сравнений с девятым эпизодом Звёздных Войн, думаю (несправедливых).

Я, в свою очередь, уверен, что дико кайфану: первые два фильма, конечно, сняты не без ошибок (раскрою претензии отдельно), материал в их основе в принципе безумно трудно экранизировать без потерь, но зато фильмы избежали частой болезни экранизаций, когда их снимают для привлечения новой аудитории, а на фанатов первоисточника кладут хуй, извращая и уплощая его (из положительных примеров — «Тёмная башня»; на фанатов дегенерета Кинга можно и нужно класть хуй и делать из его высеров что-то нормальное; отрицательные подберёте сами, их немало). Тут фильмы чисто для фанатов, пусть и с некоторым количеством компромиссов. Сайдэффектом этого является полное невдупление тех, кто Герберта не читал: при совместном просмотре я вынужден был часто ставить на паузу и объяснять лор и смысл происходящего.

Корень же основных проблем простой: ебучая Зендая. Пиздец. Мало того, что она не вписывается в роль Чани (она в принципе умеет играть только женскую версию смагджека), так ей ещё и принесли в жертву Леди Джессику, чтобы только у ебучей Зендаи был сильный женский персонаж в этом фильме. То, что сделали с матерью Пола — просто позор и убийство персонажа, феминистки, ау, вы где, почему нет возмущений? Как собаки грызёте брошенную вам кость в виде Чани, доминирующей над Полом? Ну-ну.

Жаль, конечно, что Вильнёв зассал снимать продолжение — там начинается сюжет гораздо более крупного масштаба, чем игры в песочнице. Учитывая, насколько талантливо сделан визуал, там были бы такие просторы для разгула фантазии, что у нас появилась бы новая икона визуального стиля, но увы, сдал назад, да и Момоа бы постарел настолько, что к последнему фильму уже не вписывался бы в роль.

Но я жду, будет интересное кинцо, имхо.

(картинку спиздил тут)

Фан факт: Джеймс Блант, тот самый, да, что написал You're Beautiful, участвовал в Югославской войне со стороны войск НАТО. Его корпусом командовал Майкл Джексон (а вот тут уже чисто тёзка, к тому же белый). У него был причём шанс сразиться с русскими солдатами в Приштине, но Майкл Джексон заблокировал приказ, опасаясь Третьей мировой. По словам Бланта, он бы всё равно в такой ебанутой миссии участвовать не стал бы, даже если бы приказ спустили.

Вот такой вот автор одной слащавой песни.

Малоизвестный факт из лора вселенной Гарри Поттера.

Воландеморт, как известно, был очень жестоким волшебником. Ему нравилось пытать людей, видеть их отчаяние, боль и страх, нравилось наблюдать за угасающим огнём жизни в их глазах. Да, он пользовался авадакедаврой, но лишь когда нужно было быстро и эффективно разобраться с проблемой, а в основном ему хотелось развлечений.

У Воландеморта была змея — Нагайна, и именно она становилась важным инструментам в пытках неугодных. Многие ошибочно думают, будто бы разное время смерти (кто-то умирал от укуса мгновенно, а кто-то — долго) является сюжетной дырой, но это далеко не так. Будучи очень крупной змеёй, она могла просто прокусить шею так, чтобы человек умер мгновенно, как от укуса тигра, но могла и пустить яд.

Особенностью этого яда было его воздействие, заставляющее умирать человека медленно, умоляя об облегчении мук, как и любил жестокий хозяин змеи — яд приводил к медленному и необратимому отказу дыхательной системы. Жертва, медленно умирающая от асфиксии, была усладой для глаз жестокого тёмного мага.

Именно поэтому Снейп смог дотерпеть до появления Гарри Поттера и передать ему свои воспоминания — жестокость Воландеморта, оставившего своего близкого соратника мучиться, сыграла с ним злую шутку. До сих пор глаза фанатов застилают слёзы, когда они слышат последние слова Снейпа: «Гарри, у тебя её глаза. Жаль, что я уже не могу дышать».

Пикрелейтед — актёр, который сыграет Снейпа в новой экранизации от HBO. Надеюсь, он сумеет перенести эту сцену на большой экран не менее достойно, чем Алан Рикман.

Буду не первым, кто это сегодня скажет, но.

Христос воскресе, смертию смерть поправ!

В цикле из работы и усталости от неё приостановил ведение канала и задолжал несколько постов на уже заранее продуманные темы, а потому, я надеюсь, в ближайшие дни тут пойдёт некоторый контент, ведь вокруг стало как-то полегче. Или вы думали, что я переехал в другой мессенджер?

И начну я с темы, которая возникла хронологически последней: вчера совершенно случайно я узнал, что в прошлом году умер Альфред Брендель, пианист, один из самых знаковых исполнителей Бетховена и Шуберта. Как водится в таких ситуациях, причиной удивления была уверенность в его значительно более ранней смерти, и причиной тут служит не только его преклонный возраст (он покинул нас в 94 года; вообще, это отдельная тема — исполнители академической музыки живут поразительно долго). Главной причиной был его стиль исполнения.

Скорее всего, маститый музыкальный критик посмеётся над моими словами (зря что ли весьма бурного Горовица называют «последним романтиком фортепиано», и не в том смысле, что он роялю валентинки дарил и на свидания водил, а в смысле наследования романтической традиции фортепианной игры), но мы тут все сидим более расслаблено, а потому я признаюсь спокойно: его стиль исполнения заставлял меня представлять себе Бренделя более древним старцем в первую очередь из-за его рафинированной спокойной постепенности, довольно сближающей с Вильгельмом Кемпфом, другим пианистом весьма лирически созерцательным, но не плаксивым.

Лет десять назад (чуть больше) я постепенно начал слушать классическую музыку не в режиме «окей, гугл, включи мне Седьмую симфонию Бетховена» в режиме «хм, Седьмую симфонию Бетховена в исполнении Фуртвернглера я уже слушал, давайте теперь послушаем Хайтинка», то есть начал обращать внимание на исполнителя не меньшее, чем на произведение, и дверью в этот мир для меня стал текст на, прости Господи, форуме. Если интересно, то вот ссылка на него и на кеш, потому что форум у меня не открылся. Я оставлял ноутбук на ночь и качал ознакомительные версии дискографий наиболее заинтересовавших меня по описанию дирижёров и пианистов, а ЛастФМ помог мне, порекомендовав ещё других; среди них был и Брендель, чьё отсутствие в посте меня ретроспективно удивляет.

Брендель, наряду с Баренбоймом, стал для меня некоторым эталоном того, как надо играть фортепианного Бетховена. Важно слово «эталон»: они не лучшие, я не стал бы тут определять лучших; они, скорее, показались мне наиболее чистыми исполнителями Бетховена. И если Баренбойм записал лучшего «фонового» Бетховена (которого приятнее всего слушать, когда занимаешься ещё чем-то), то Брендель больше подошёл для сосредоточенного слушания.

Чешский пианист никогда не игрался с резкими перепадами и внезапным грохотом, что как раз привлекает к динамике в его записях отдельное, повышенное внимание: она выверена, контролируется чуть ли не до децибела, а потому за этими изменениями следить увлекательно, они не служат для создания эмоции в моменте, но складываются в общую красивую канву повествования. Лучше всего это заметно на примере: Апассионата в исполнении Бренделя сильно отличается от исполнения Рихтера, и хотя конкретно здесь я предпочитаю Святослава Теофиловича, его оппонент является автором моего любимого «тихого» воплощения этой сонаты. Да, я опять делаю подобное противопоставление — в блеске и активности версию Рихтера никто не переплюнет.

Продолжение: рекомендации.

Начало: про пианиста.

Завершу же тему рекомендациями, иначе зачем я тут ещё нужен?

— Из сонат Бетховена у Бренделя я бы особенно рекомендовал Вторую, Пятнадцатую, уже упомянутую Двадцать третью и отдельно, особенно сильно, три последних: 30, 31, 32 (последнюю ОСОБО СИЛЬНО). Ну и, конечно же, все именные (имеющие подзаголовок, например, Четырнадцатая «Лунная») — но это само собой разумеющееся, их нужно при знакомстве с любым исполнителем слушать в первую очередь (потому я их отдельно и не прописал, а не потому что нитакуся).

— Два любимых фортепианных концерта в его исполнении — это, однозначно, Третий Бетховена, Ля минор Шумана и Первый Брамса (но вот тут я не особо требователен: я начинаю любить практически любое хорошее его исполнение).

— Брендель был специалистом ещё и в Шуберте, но я им не являюсь, потому осторожно порекомендую Двадцатую сонату и позорно скроюсь.

— А ещё он был большим апологетом Листа, называя Ференца недопонятым композитором, которого ошибочно обвиняют в пустой виртуозности без глубины; в подтверждение своих слов он записал замечательную версию Сонаты Си минор и не менее красивые Две легенды.

— Моцарта я не люблю, поэтому сойдёмся на Двадцатом концерте (который я люблю так же сильно, как не переношу остальное, поразительно великое произведение) и список закончим.

Наткнулся в «Распознаваниях» Гэддиса на две абсолютно шикарные истории. Вернее, на упоминания вскользь, ведь никакой постмодернист не снизойдёт до прямого пересказа исторического анекдота, только сделает отсылку, а ты сиди и гугли (тут, конечно, кроется некоторая ирония: во времена автора для распутывания подобных отсылок ты должен был быть в теме, а сейчас умелое составление поискового запроса позволяет присоединиться к избранным, но это уже тема для отдельных бесед).

Обе они связаны с подделками. В обоих что-то писали, но только в первой — письма, а во второй — картины.

История про подделанные записки весьма комична. Жил на свете Дени Врэн-Люка, денег было не очень много, но жилка авантюриста присутствовала. Жил Мишель Шаль, денег было достаточно, как и, по всей видимости, веры в людей, но вот не хватало ему материалов в Парижской академии наук: большое количество подлинников писем великих людей оттуда прихватил граф Либри, занимавший место до Шаля. Был департамент Эр и Луар, в котором оба наших героя (забудьте про графа Либри, он нам больше не нужен) родились. В общем, Врен-Люка решил помочь Шалю, но на деле же помогал в основном себе и своему карману.

Дени начал доставать «оригиналы» писем из архивов разных деятелей (например, Паскаля, Рабле и Ньютона) в довольно неплохих объёмах. Среди авторов писем были и Цезарь с Клеопатрой, восхищавшиеся галлами и пророчившие им очень большое культурное будущее; славословили они, конечно же на чистейшем французском языке, иных Врэн-Люка не знал. Почему это никого не напрягло? А вы что, думаете, будто один только Шаль такой умный и письма собирает? Коллекционирование переписок великих — это общее увлечение всех великих умов, а потому «коллекция» Рабле стала источником множества древних свидетельств.

При чтении о методах, которые Врэн-Люка использовал для манипуляции Шалем, я знатно угорел, потому что это чисто современные телефонные мошенники. Такой знакомый и такой понятный цикл: продал парочку писем (он, якобы, был посредником настоящего владельца, с которым НУ НИКАК нельзя знакомиться лично), отказался даже предлагать продавать всю коллекцию (она слишком дорога), пришёл в смятении с просьбой продать письма обратно (наследник владельца пришёл в ярость от такой распродажи), но героически договорился и не допустил скандала. Повторить подобное пару раз, готово: академик на крючке, трясётся от страха за источник бесценных переписок и выполняет все требования. Остаётся только не наглеть и... на удивление, мошенник с этим справился, ничем себя не выдав.

Научная жизнь XIX века забавна: вроде уже постепенно делаются некоторые открытия, но в то же время организация и взаимопроникновение знаний не на высоте, а в проверенные научные методы верификации записана всякая ересь, которая в ходе опытов показала некоторую корреляцию, но каузацию проверить при этом никто не удосужился. Это и помогло мошеннику: во-первых, Шаль был математиком, потому Страбон, переписывающийся со средневековым историком Жювеналем дез Юрсеном, его совершенно не удивил, а приёмки со стороны каких-нибудь историков не было; во-вторых, возраст бумаги проверялся при помощи попыток растворить её в кислотной среде — чем медленнее растворяется, тем древнее. Что ж, бумаги Врэн-Люка растворялись очень медленно, а потому назвать его подделки современной фальшивкой химики не смогли.

И если вы думаете, что подделки раскрылись сразу же, как только Шаль их кому-то показал, то опять нет: два года он пытался доказать, получая всё новые и новые секретные переписки от Врэн-Люка, что Ньютон украл закон всемирного тяготения, на деле открытый французом, Паскалем; два года научных споров, в которых использовались в качестве аргументов самые разные письма (Галлилей, например, некоторые писал уже после потери зрения, а Паскаль путал аттракцию и абстракцию). Потребовалось несколько человек, чтобы обнаружить, откуда были скопированы (дословно, дословно!) учёные пассажи в подделках, тем самым разоблачив авантюру и отправив Врэн-Люка за решётку.

На основе этой истории Альфонс Доде написал роман «Бессмертный», кстати.

Если хотите больше историй про подложные тексты, то подписывайтесь на мой телеграм-канал могу посоветовать прочесть «Пражское кладбище» Умберто Эко.

А если хотите про нетекстовые подделки, то его же роман «Баудолино». И следующий пост, который я напишу — он будет про художников, как уже сказал.

В какой ситуации Жан Милле может поставить автограф «Жан Милле» на картину и из-за этого загреметь за решётку? Если первый Жан Милле — это Шарль, а второй — Франсуа (у французов часто по два имени).

Жан-Франсуа Милле был видным художником барбизонской школы пейзажной живописи (нормально, я тоже не знал таких слов, пока не прочитал про эту историю; это группа пейзажистов, которые работали в селении Барбизон и, в противовес классицизму и романтизму, не считала пейзажи ни фоном, ни тем, что нужно романтизировать и улучшать, а рисовали как есть, да ещё и не стеснялись показывать работающих на природе селян. Милле, собственно, отдельно славился как раз именно картинами с селянами). Вот, для примера, работа, которую я точно видел до прочтения книги, а потому предположу, что она весьма известна: ссылка. Жан-Шарль Милле — это не однофамилец, а самый настоящий внук прославленного художника.

Однажды он принёс плохо сохранившуюся картину своего деда к Полю Южину Казо (я не нашёл транскрипцию его имени на русский, потому знатоки французского могут исправить моё написание, в оригинале — Paul Eugene Cazot), малоизвестному художнику, который исправил повреждения так хорошо, что было решено на этом не останавливаться, и сначала копировать малоизвестные работы Милле-деда, а потом добавить в его послужной список некоторое количество новых картин. Заодно расширение территории коллекции пережили ещё Моне, Сислей и Писсарро.

Французское правосудие никогда не было справедливым. Страна, избавившаяся от гильотины только в 1977 году, в очередной раз доказала своё варварство, осудив (пусть и не на казнь) своих лучших сынов. Я считаю, что их можно было оправдать, ведь только достойнейший муж, коим, по всей видимости, и был Милле-внук, мог в качестве защиты сказать, что продавал свои подделки исключительно в Британию и США, потому что они этого заслужили:

Американцам и англичанам можно продавать что угодно. Они ничего не знают об искусстве. Они покупают только картины с наследием, но не имеют ни малейшего представления, оригинал перед ними или нет. От вас требуется лишь выставить заоблачный ценник.

Всех с праздником, с Днём Победы!

Итак, я очень давно этого не делал, потому заранее прошу прощения за все ошибки и шероховатости, но всё же: в студии ПЕРЕВОД.

Один друг мне недавно скинул текст, который просто обязан был быть написан. Борхес и нейронки на первый взгляд не очень близки друг к другу, но спроецировать рассказ «Пьер Менар, автор Дон Кихота» на нейрогенерацию текстов — идея прямо-таки обязательная к реализации.

Мой перевод: Kimi, автор Менара.

Оригинал (если уверенно владеете английским — читайте его сразу же, оригинал всегда лучше): Kimi, Author of the Menard.

Если не читали сам рассказ Борхеса: «Пьер Менар, автор Дон Кихота».