сугробы непроходимые —
снег падал весь день до ночи.
ну, значит, взойдут озимые,
озимым сугробы — очень.

а людям в сугробах холодно,
а людям в сугробах вязко,
и смерть извлекает золото
из жизненного фиаско.

все звёзды закрыты тучами,
на небе сплошные шрамы,
лесами идёт дремучими
нуар бесконечной драмы.

здесь воздух дрожит от ужаса,
и воздуху не согреться,
а небо над миром кружится,
и снег заметает сердце.

весною взойдут озимые,
озимым сугробы — очень.
растают снега, любимая,
и станут короче ночи.

но сны за больными веками
порою невыносимы.
однажды мы станем реками,
и сгинут в потоке зимы.

скучает вояджер по солнцу
по детству в семьдесят седьмом
и пьёт с гагариным на фотке
до отключения систем

планета жалуется богу
отец так много новых ран
и две недели кровоточит
иран

Кисычев — Летели снежинки над Родиной (single, 2026)

снежинка тает на ладони,
кажется, что ерунда,
а смерть снежинки это просто
вода.

слушать на всех площадках

буду очень рад, если послушаете и не забудете поставить лайк — это очень важно для алгоритмов соцсетей и медиаплощадок, такова реальность)

стихи, голос, гитара — Кисычев
гитары, аранжировка, сведение, мастеринг — Гичпан

рад вашей благодарности на кефир и струны:
яндекс.чаевые
USDT TRC20: TEKAorJwQHT8gNc2AzyCpU6Xe6nh6qDHM8
BTC: 1FveDYPwxhX9LsHEYoZWTeaMSN3P3sKTX3

Telegram
Threads
Instagram
VK
Facebook

когда ты произносишь путин
то где-то в непроглядной тьме
седой сотрудник контрразведки
весь трансформируется в слух

шатаясь, человек
по улице идёт,
поёт про белый снег,
поёт про серый лёд.
он просто сильно пьян,
а может, инвалид,
он падает в бурьян.
внутри него болит
всё то, что не кричит
и больше не поёт.
и он скулит в ночи
про снег и серый лёд.
и тишина кругом,
и никого вокруг.
тьма кажется врагом,
он сам себе не друг.
давно проигран бой,
но он ползёт вперёд,
не чуя под собой
ни снег, ни серый лёд,
из ямы до небес,
чтоб с неба на асфальт.
в плечо толкает бес,
но ангелу не жаль.

а улица летит,
а улица плывёт
в неоновой сети
сквозь снег и серый лёд,
и улице плевать,
кто болен, а кто пьян,
кто ляжет на кровать,
кто свалится в бурьян,
кто счастлив, а кто нет,
отправившись в полёт,
и кто включает свет,
и снег, и серый лёд,
кто съехал по зиме,
а может, стал мудрей.
на всех больных во тьме
не хватит фонарей.
шатаясь, человек
по улице идёт,
поёт про белый снег,
поёт про серый лёд.
один средь пустоты,
среди небытия.
а может, это ты?
а может, это я?

так хочется мне блинчиков бабулиных,
и чтобы юность на календаре.
в повестке дня шаманы и мизулины,
и снег, лежащий вечность во дворе.

реальность не торопится с ответами,
и мир давно вопросами оброс.
закончился большой пакет с пакетами,
как это, блядь, возможно? вот вопрос.

я кричу о тебе громко
и пою о тебе хрипло,
у меня без тебя ломка,
я тону, за буйки выплыв
в океан твоего взгляда,
на волне своего чувства.
мне так нужно тебя рядом
на кровати, где так пусто,
в доме, где без тебя тихо,
в мире, где чёрный цвет — норма.
время лечит во мне психа,
только псих всё равно в форме.
посмотри на мои строки —
я в них буквы твои прячу,
одиночество пьёт соки
сигаретных пустых пачек.
сколько можно о нём, право,
говорить без конца ночью.
люди мне говорят «браво»,
потому что опять в клочья
я разорван, как лист прозы,
чтоб стихами кричать громко.
ты — наркотик, моя доза.
у меня без тебя ломка.

как улыбается грусть?
окнами сонных домов,
где не скучают, не ждут,
где ты всё время один.

как улыбается грусть?
шумом ночных поездов,
ворохом долгих минут,
красками пыльных картин.

как улыбается грусть?
детскими вспышками снов,
там, где ты счастлив и худ.
дальше Васильев и «Сплин».

все говорят не ущемляйся
а ты возьми и ущемись
и говори не мы такие
а жизнь

январский день в окне маячит облаками,
я их хватаю скучным взглядом за бока,
решив не выходить из комнаты веками,
чтоб за мгновенье ошибиться на века.

по собаке своей скучаю. ей сейчас почти 11 лет, знаю, что больше не увижу её никогда. больно.

по берёзкам скучаю. нет, не гипотетическим, а берёзкам за окном моей квартиры. помню, как их высаживали, когда ещё дом не был полностью построен. больно.

понимаю, что не был на могиле папы и бабушки вот уже несколько лет, и не понимаю попаду ли когда-то ещё, подойду ли к фоткам на камнях, спрошу, как всегда: «ну как вы?», и сам на их немой вопрос отвечу: «я нормально, ба. вот сигарета, пап». больно.

по позднему подмосковному маю скучаю, знаете, когда прошла гроза, на улице очень свежо и тепло, листья такие зелёные-зелёные, ощущение, что завтра последний звонок и новая жизнь, ощущение, что тебе снова 17. больно.

по берегу канала скучаю: вот тут мы ныряли за упавшим телефоном, не нашли, и, хохоча, пили за помин его электронной души, вот там пинали осенние листья. а за плитами навсегда отпечаталось первое детское воспоминание: я бегу по тропинке и счастливый падаю в руки отца. больно.

ничего не осталось — ни тропинки, ни отца, ни друзей, ни родины. её изнасиловали и переехали танками, расфасовали по чёрным пакетам, объявили это святыми мощами, велели любить её такую. нет, моя Родина где-то на Красной садится, скрестив ноги, на брусчатку и поёт со мной «Всё идёт по плану» и «Звезду по имени Солнце», а рядом стоит тогда ещё милиция, пританцовывает и не ломает мне руки, засовывая в пазик, а зовёт пить портвейн после смены.

мне очень больно, что её убили.

представь, что ты умер.
и что ты ни делай —
ты больше не зумер,
ты — мёртвое тело.

ты больше не ватник,
не красный, не белый,
не чей-то соратник,
ты — мёртвое тело.

не папа, не мама,
не жертва обстрела,
не чья-нибудь драма.
ты — мёртвое тело.

твоя оболочка
играла и пела,
случилась побочка:
ты — мёртвое тело.

ты просто почувствуй,
как жизнь неумело
сменила искусство
на мёртвое тело.

и люди в погонах
из мрачных отделов
писали в айфонах
про мёртвое тело

и рылись в помоях,
и пачкали мелом
паркет и обои
и мёртвое тело.

душа за порогом,
и больше нет дела
ни чёрту, ни богу
до мёртвого тела.

жизнь — бесконечные потери,
ошибки на её пути.
мы живы теми, кто в нас верит,
мы живы теми, кто простит.

смерть — старый радиоприёмник
с хитами, вбитыми в гранит.
мы живы теми, кто нас помнит,
мы живы теми, кто хранит.

боль — центр выбитой мишени,
где пуля знает свой полёт.
мы живы теми, кто нас ценит,
мы живы теми, кто поймёт.

страх — незаполненные ниши,
бесценных слов зарытый клад.
мы живы теми, кто нас слышит,
мы живы теми, кто нам рад.

тоска в квадрате, холод в кубе,
внутри снега и гололёд.
мы живы теми, кто нас любит,
мы живы теми, кто нас ждёт.

эпштейна путают с эйнштейном
как если бы анита цой
всем говорила группу крови
на рукаве но не свою

нахлебались крови
и с экранов глядя
учат человека
ёбаные бляди