тот
наглый, нагой, как бездушный металл,
стык
слов
мне
слышался там, где мертвец обретал
свой
кров;
где
должен смириться бесплодных времен
злой
штурм;
где
спит, замурован в холодный бетон,
ряд
урн.
в тыл
голого зала, в простой — вместо свеч —
круг
ламп,
бил
голос оратора, ухала речь,
как
штамп.
был
тусклый, тяжелый, как пухлости лбов,
в ней
пыл,
гул
молота, бьющего в гвозди гробов,
в ней
был:
— долг…
партия… скромность… мы — прочный устой.
честь…
класс…
гной
будничной пошлости, странно-пустой
треск
фраз.

чу:
шурхнули дверцы… как шарк по доске,
звук
туп;
чуть
ёкнуло сердце, — и вздрогнул в тоске
сам
труп:
в печь,
в бездну, — туда, где обрежется нить
всех
троп,
вниз,
мерно подрагивая, уходить
стал
гроб.
и —
эхом вибрации, труп трепетал…
был
миг —
блеск
нижнего пламени уж озарял
весь
лик…

ток
пущен на хорах: орган во весь рост
взвыл
марш!
срок
взвешен в секундах, ритм точен и остр,
как шарж…
стал
старше от скорби, кто слышал порой,
как
мы,
марш
urbi et orbi чеканенный строй,
шаг
тьмы;
кто
глянул невольно в тот жгучий испод,
в ту
щель,
кто
понял, что там — все плоды, весь итог,
вся
цель,
кто
чадом тлетворным дохнул из глубин
хоть
раз;
кто
дьявольским горном обжог хоть один
свой
час.

Даниил Андреев