Внезапно что-то типа рекомендации. Я писала тут недавно про второй этап терапии травмы, и увидела в паре каналов, которые я читаю, рекламу группы по работе с травмой второго этапа по Джудит Герман, ее, по-моему, еще набирают. Группа для женщин. Надо кому?

Да, почти в ту же тему. Иногда (особенно когда мне самой не пишется, или когда мимо меня пролетает что-то интересное, в тему, чем хочется поделиться) мне хочется поделиться с вами тем, что я читаю сама. Например, есть чудесная Оля, психиатр, я с ней на Самуи познакомилась - хе, она меня учила водить байк, рискнув своим собственным! Ее канал для меня самой довольно большая редкость и хороший источник информации про взгляд врача на расстройства личности, например, - про психиатрию от психиатра нормальным и понятным человеческим языком. Или Вика, с которой я вместе училась когда-то, она пишет прекрасно, язвительно, иронично и глубоко - и не только про терапию, читать для меня большое удовольствие. Канал Жени, с которой познакомилась на своем же курсе и ходом мыслей про терапию я с ней часто совпадаю. Вам такое будет интересно, или не засорять эфир, Машапишиеще только свое? Маякните в комментах, что ли, ну или там палец вверх, палец вниз...

Ну, продолжаем. Ограничения и особенности терапевтических отношений.

Личная терапия обязательна. А теперь нюанс — она не панацея. Терапевты люди, наша способность соприсутствовать, сочувствовать, уважать и интересоваться не бесконечна, не все мы можем «переварить» и не со всем готовы иметь дело, даже при нашем большом желании и соответствующей специализации. Мы так же устаем, выматываемся, у нас приключаются наши личные беды, сильно влияющие на наше состояние. А способность оставаться взвешенным, сохранять адекватность, удерживать свои первичные эмоциональные импульсы зависит от состояния у всех. Просто объем того, с чем терапевт внутренне готов иметь дело в среднем сильно побольше того что, опять же в среднем, по больнице. Но не бесконечен. И это — нормально. Но что тогда?

Тогда терапевту, когда он растерян, рассержен, выбит из колеи, чувствует, что ему слишком много и непонятно, и вообще слинять хочется, в помощь, по идее, должны приходить терапевтическая этика, супервизия (помощь опытного), техники. И отпуск с отдыхом, кстати. И этого может оказаться достаточно в моменте, а может и нет. Возможно, сейчас терапевт не способен нырнуть так глубоко, как надо было бы его клиенту. Возможно, у него нет релевантного опыта, а иногда — не всегда, но иногда — это необходимо. Сложно обсуждать потерю ребенка с терапевтом-чайлдфри. Не работает, и не потому что терапевт плох. А потому что разделить это горе так, как клиенту нужно, как мог бы разделить его человек с детьми, или человек с детьми, сам потерявший ребенка — этот терапевт не способен. Не та «глубина».

И это все еще про отношения. Как бы ни любила мама и как бы ни были хороши отношения с ней — не со всем она может помочь. С чем то может папа, тренер, учитель, друг. Так же и с психотерапевтом. Даже если терапевтические отношения хороши, возможно для чего-то, каких-то тем, нужны другие отношения, с другим человеком. С другим терапевтом. И моя, и любого другого терапевта полезность ограничена, и не все можно сделать в одной терапии даже с самым лучшим терапевтом. Он просто про другое, у него свои ограничения. Хорошо бы терапевту понимать свои ограничения «на берегу», но порой понять их можно только, столкнувшись с чем-то в терапии. Кстати, требование к терапевту — осознавать и рефлексировать свои ограничения — вполне часть терапевтической этики.

А еще бывают ситуации, когда терапевт с чем-то работать попросту не хочет и внутренне не готов. На что, кстати, имеет полное право. Много ли будет пользы от терапии с терапевтом, который в ней не заинтересован и которому выраженно не нравится его клиент? Мы таки люди, повторюсь.

Оукей. Что еще важного есть сказать про терапевтические отношения? Есть в них одна фишка, которая таки не свойственна отношениям обычным. А именно — возможность посмотреть на них со стороны, сверху, сбоку, как нравится. Подумать и поисследовать, что там в них происходит, как они устроены. Какие переносы и контрпереносы развиваются и почему. Кого сейчас клиент увидел в своем терапевте, на кого из его обычной жизни тот ему показался похожим? Не думаю, что я открою тут Америку, но довольно часто в начале терапии для клиента его терапевт — довольно идеализированная, часто отстраненная фигура. На которую часто развиваются переносы как на фигуру материнскую, или на фигуру власти, в начале это нормально. Как по мне, очень хорошо, если к концу терапии клиент способен увидеть в своем терапевте просто человека. Обычного, не идеального, но правда заинтересованного, включенного, того который был с ним все это время и делал все что знал и умел, что бы помочь. Но переносы и контрпереносы это отдельная большая тема.

продолжение следует... ))

Терапевтические отношения — это еще такие отношения, которые организованы всегда в интересах клиента. И личные интересы терапевта (но не сам терапевт) должны быть вынесены за скобки, но при этом создана возможность для возникновения честных и доверительных, при этом довольно односторонних отношений.

Помогает в этом сеттинг. Как я уже говорила, даже самые адекватные и заинтересованные наши близкие не могут всегда, на постоянной основе оставаться внимательными, уважительными, посвящать все свое время нам и нашим проблемам. У всех бывают свои проблемы, все устают и выматываются. Сама способность оставаться устойчивым, в том числе к эмоциональным потрясениям, сильно зависит от текущего состояния человека: здоров или болен, выспался или нет, устал или «в ресурсе». Даже то, как мы воспринимаем получаемую информацию, ее расшифровываем и эмоционально окрашиваем от этого нашего состояния довольно сильно зависит. Это жизнь, и в повседневной жизни мы далеко не идеальны, и так же разгребаем кучи и кучи проблем, раздражаемся, расстраиваемся, забиваем собой эфир и хотим на ручки. Но с клиентами — не должны, и в целом это получается благодаря особой организованности отношений с клиентом, называемой сеттингом.

Любые отношения начинаются не сразу. Это только в раннем совсем детстве приходишь в песочницу и «давай дружить» - «давай!». Когда мы взрослеем, мы знакомимся с людьми, смотрим друг на друга, принимаем решение по пути ли нам. Первые встречи в терапии всегда «ознакомительные», и не в смысле что это бесплатно двадцать минут, как щас агрегаторы насаждают, а в смысле что в течении, как правило, от одной до четырех встреч мы с клиентом друг на друга смотрим и принимаем решение о возможности дальнейшей работы. Готов ли терапевт взять эти запросы, подходит ли клиенту терапевт. Если все ок — заключается терапевтический контракт, в котором оговариваются условия дальнейшей работы.

Понятно, что не только смотрим и занимаемся диагностикой, уже работаем, тем не менее.

В норме мы работаем с клиентом час в неделю. Всего час — не каждый день, не с утра до вечера. И час — это тот промежуток времени, в который можно (теоретически, а так разное бывает) выдержать даже очень интенсивное соприкосновение с чужим ужасом, интенсивными эмоциями, довольно тяжелыми историями — и не поехать кукухой. Время, в течении которого можно сохранять концентрацию на проблемах другого, не особо засоряя собой эфир. Очень интенсивно работать мозгами, параллельно оставаясь в контакте, отслеживая и обрабатывая свои эмоциональные реакции. Если этого времени станет значимо больше — способность терапевта поддерживать именно терапевтические отношения размоется, см. выше. И тогда это перестанет быть терапией.

Количество клиентских часов у терапевта тоже ограниченно. Обычно их от 10 до 20 в неделю, и это та еще нагрузочка. Я, в лучшее свое время, не очень могла держать нагрузку выше 20 клиентов в неделю, я пробовала брать больше — и тут же начинала выгорать. Сейчас работаю меньше. Я где-то писала уже про то, как интенсивно работает организм терапевта во время работы, все это про пульс в 120 в покое, про мокрые подмышки и смену футболок, про внезапную тягу к сладкому после интенсивной работы. Зеркальные нейроны такие зеркальные, эмпатия такая эмпатия. И когда я слышу про кого-то, кто работает 7-8 часов в день полную или почти полную неделю... честно, у меня возникают большие вопросы по поводу глубины/поверхностности такой работы и степени включенности терапевта. В консультировании или коучинге я в это еще поверю, в терапии — нет.

Деньги. Тот самый принцип «ты мне, я тебе». Базовая способность быть искренним, теплым, отзывчивым, большая мотивация помогать — это хорошо. То, что практически невозможно не проникнуться к клиенту симпатией, узнав его — да, это почти данность. То что в терапии развиваются отношения привязанности, нормальной, здоровой — такая же данность и в целом необходимая часть процесса терапии. Но что терапевт получит взамен?
⬇️

⬆️
Терапевтические отношения — всегда в интересах клиента, а вот терапевт просто не должен быть заинтересован получить от своего клиента взамен что-то из того, что мы обычно получаем из наших отношений в обычной жизни. Ни почитание, ни тепло, ни секс, ничто другое. А еще терапевт отдает своему клиенту свой опыт, время, знания - терапия это все-таки не только отношения. Знания, на получение которых, в свою очередь, потрачена куча сил, времени и денег. Поэтому вознаграждение терапевта сводится к денежной оплате, и да, часто ценник довольно высок и имеет тенденцию расти пропорционально количеству опыта терапевта... Соотносящемуся обычно с ростом его знаний и развитию его способности ходить на все большую и большую глубину, оставаясь устойчивым во все возрастающем количестве случаев. Увы, если это вознаграждение убрать, терапия опять же перестанет быть терапией.

Поскольку, блин, у нас всегда есть мотивация поддерживать те или иные отношения, энергозатратное это дело. Без мотиваций и отношений нет... И мотивации «помогать людям», к сожалению, недостаточно в данном случае, а любая другая мотивация — табу. Поэтому, кстати, бесплатная помощь, со скидкой, волонтерство (многие терапевты этим занимаются или занимались в дополнение к регулярной практике), - как правило ограниченны во времени. «5 бесплатных встреч», 10 максимум, «не больше 2х льготных клиентов», «я волонтерю в течении полугода», как-то так.

Иногда, когда мне приходится обсуждать эту тему с клиентами, я говорю так: «мое отношение к вам — бесплатно, ну просто потому что оно у меня есть, а вот моя работа оплачивается». И да, я не отношусь к своим клиентам одинаково, все они как правило — симпатичные мне люди, но отношения с каждым — свои.

Есть многое еще, другие возможные части сеттинга, придуманные «в помощь и для обеспечения безопасности», есть отдых и отпуска и у терапевтов они могут быть относительно частые и длинные. Они необходимы, ну истощаются у нас необходимые участки коры, что поделать. Это опять же к вопросу о поддержании себя в рабочем состоянии. Но, пожалуй, самое важное тут я уже сказала.

продолжение следует...

И, чтобы закончить эту опупею, пройдусь еще по тому, что меня часто раздражает, смущает и расстраивает в том, как терапевтические отношения понимаются порой, самими терапевтами, и тому, какие подводные камни порой тут бывают.

Есть определенный парадокс в том, что терапевтические отношения являются в значительной степени инструментом терапии. Но они ни в коем случае не должны становиться инструментальными. Убери из них искренность — и они перестанут работать, они перестанут быть честными, более того, в какой-то степени это может послужить ретравматизации клиента.

Второй парадокс в том, что внутри этих отношений терапевт зачастую откликается на клиента (и его внутренних детей, и его фрустрированные детские эмоциональные потребности) как «нормальный, здоровый родитель», которого в реальной жизни у клиента не было, как минимум не всегда и не во всем. При этом отношения клиент-терапевт — это отношения равных взрослых. Даже если мы работаем с расстройствами личности, даже если поведение и проявления клиента порой или преимущественно инфантильны, если он пришел к нам сам и своими ногами и сам платит за себя — это взрослый и равный нам человек. И это очень важно.

И вот эти два парадокса — это опасное место, тонкое. Я слышала когда-то в личной беседе от одного начинающего терапевта: «Я могу сыграть своему клиенту все что угодно, но я же необязательно это чувствую!». Терапевт тот вырос и больше так не делает, сколь я знаю, но я запомнила, так же как и степень своего внутреннего офигения и негодования. Я слышала в исполнении некоторых прям сюсюкание в сторону клиентов/студентов, что, похоже, должно было изобразить сочувствие и эмпатию. Я вижу, и сталкивалась в собственном опыте, с тем, как некоторые терапевты в принципе начинали тупо следовать сеттингу, абсолютно не реагируя на чувства клиента в их сторону, избегая обсуждения происходящего непосредственно между ними и клиентом, вынося себя за рамки контакта. Все это как по мне вообще не здорово и не здраво. И я на такое злюсь.

Сочувствие не равносильно сюсюканию, ахание и охание «Господи, как же вам досталось, бедный!» на мой вкус обесценивает клиента и те, порой нечеловеческие усилия, которые он приложил, чтобы выжить и дойти до кабинета. И заталкивает клиента в детскую позицию, иногда, в том числе, усиливая поляризацию «хорошая жертва» - «плохой мир». И в этом мало уважения, а имхо, уважение — это как раз то, чего отчаянно не хватало.
Интервенция «мне так жаль того мальчика/девочку, которым вы были», или как по мне куда более точная. Человек, сидящий передо мной — равен мне, взрослый, сильный. А вот его-в-прошлом правда жаль, и жаль что вместо сочувствия ему тогда досталось лишь унижение. Ну, например.

В схеме (кбтшной третьей волне, расширении кбт для работы с РЛ), коей я щас обучаюсь, сформулировано понятие «ограниченное родительство». С одной стороны радостно, что кбтшники наконец поняли, что не все в человеке сводится к поведению (и признали бессилие кбт в работе с РЛ и кПТСР), с другой, очевидно, что они сконцентрировались на отношениях-как-инструменте, в лучшем своем стиле. А отсюда, тем самым парадоксальным образом, недалеко до инструментальности. До выхолощенности и «игры в отношения» вместо отношений. Как можно обучить состраданию, если человек его не испытывает сам по себе? Можно говорить самые правильные слова, но если за ними не стоит чувство — или стоит какое-то другое, то это будет ложь. А люди очень хорошо чувствуют фальшь, даже если не очень рефлексируют это. И работы не будет, будет игра в работу.

Мне не нравится даже само название. Я не родитель своему клиенту, и меня, кстати, замещать реального родителя не просили. Да и странно это было бы, допустим, в отношении клиента лет на 15 меня старше. И мне категорически не нравится то, что несмотря на то, что половину своего курса я уже прошла — обучение наше сконцентрировано на техниках и концепциях, а не тех самых отношениях, которые играют такую большую роль. И это в целом большая проблема всего кбт.
⬇️

⬆️
Тем не менее, по определению «ограниченное родительство» это:
🔹Транслировать тепло, заботу и искренне неравнодушное и включенное отношение
🔹Проявлять эмпатию и валидировать чувства клиента
🔹Ограниченно помогать клиенту найти оптимальную стратегию решения проблем
🔹Быть честным, прямым и искренне говорить, что вы чувствуете и думаете о проблеме
🔹Использовать адекватное самораскрытие, там где это надо
🔹Быть готовым спрашивать и принимать обратную связь от клиента

Хорошее определение, не особо имеющее отношения к родительству, но неплохо описывающее терапевтические отношения. Но недостаточно сказать студенту — будь таким, надо так. Студент должен таким стать, см. пункт первый, личная терапия/обучение через свой опыт. Именно этого в обучении практически нет, никакой симулированный кейс не заменит реального опыта. И еще, «родительство» - это в принципе вертикальные отношения, отношения власти. А где власть — там и злоупотребление оной, «я лучше тебя знаю как тебе надо», снисходительное отношение... Сможет ли недообученный терапевт без достаточного количества личной терапии не начать тянуть в терапию свой детско-родительский опыт? Сохранять позицию равенства и уважения? Имхо, нет, товарищи. Так не работает.

Ну в общем вы поняли, я очень не люблю кбт, простите меня терапевты-кбтшники :) За механистичность, за стремление все свести к поведению и осознаванию, за пихаемую во все дыры «доказательность», плохую подготовку студентов. "Длительное" обучение кбт и всему кбтобразному - ну год, максимум. Психодраме мы учились три года, обучение и подготовка гештальтиста занимает 4-5 лет, не считая специализаций. В принципе, подготовка и становление терапевта должно занимать не меньше 4-5 лет, уж простите, и да, это долго и дорого, в профессию трудный вход. Да, с каким-то кругом проблем терапевт-студент уже через пару лет сможет успешно работать, и должен начинать работать, чтобы опыт получить, и кбт тут и была бы неплоха, но как "на первых порах".

Стоит помнить, эта терапия появилась чтобы удешевить, стандартизировать и ускорить подготовку терапевтов, а так же снизить расходы страховых. И в своих рамках эта терапия хороша, и как часть процесса вполне может быть полезна, как этап терапии, например, но «осознавать свои ограничения» - этическое требование к терапевту. А тут целая терапевтическая школа преподносит себя как панацею от всего. И маркетинг у нее хороший, но эффективность в целом такая же как у любого отдельно взятого направления. Что-то может, что-то нет, в контексте этого цикла постов - меня очень смущает снятие в обучении акцента с отношений и перенос его на протоколы и инструментальность.

И еще один кусочек. Классический психоанализ в принципе стремиться убрать терапевта. «Белый лист», одеялко для проекций — вот кем должен стать терапевт для клиента. И это неплохо для самоисследования, но крайне плохо для работы с травмой, для РЛ, для всех запросов, так или иначе связанных с отношениями. Пустота вместо другого человека - довольно травмирующий опыт сам по себе, и у многих, к сожалению, он в детстве был.

Писать еще можно долго, но... Отношения клиента и терапевта начинаются, развиваются и заканчиваются, как и любые человеческие. И если они сбылись — сбылась и терапия.

Про психиатрию

Так. Я вам Олю Радевич обещала и канал психиатра. С Олей я познакомилась во время отдыха на Самуи, как я уже говорила, и мы провели чудесные пару вечеров под разговоры о судьбах психиатрии и психотерапии (и немного пободались про кбт, которое Оля любит, а я терпеть не могу) под местное пиво и любование нежными тайскими закатами. А еще меня поучили водить байк — и я даже умудрилась с него не упасть и его не уронить. А дальше пришла пора мне уезжать, но контакты мы решили сохранить, и, может замутим еще когда-нибудь что-то совместное :)

Вот Олин канал, всяко рекомендую, на мой вкус — пожалуй лучшее что я нашла из каналов психиатров.

И раз это в тему - напишу ка я еще о волшебных таблеточках и тандемах психотерапевт-психиатр.

Тема сложная. Доктора страшные. Мифов вокруг накручено немало. И тем не менее иногда то, что должен сделать терапевт — отправить своего клиента к психиатру, а иногда и передать, если это не клиент, а пациент, — и если это получилось, то уже все не зря и не зря клиент к нам пришел и деньги платил.

Как я уже говорила, мифов вокруг психиатрии наверчено немало, причем и среди клиентов, и среди терапевтов. И про то что «я сам справлюсь, я что, шизик какой-то», и про то, что таблетки это «такой способ клиента избежать встречи с самим собой и не решать свою проблему», получше алкоголя, но не сильно. Про «постановку на учет», про ужасное отношение к пациентам, про плохую подготовку врачей, про карательную психиатрию.

К сожалению, как минимум часть мифов имеет под собой основание, карательная психиатрия — часть нашего коллективного прошлого, подготовка врачей местами оставляет сильно желать лучшего, гуманистическому обращению с пациентами врачей не учат в принципе. А то что в последние пару лет твориться в российской психиатрии, когда современные лекарства убирают из протоколов и предлагают лечить довольно тяжелые состояния устаревшими препаратами с тяжелыми побочками — вообще жуть. Так же, насколько я знаю, сейчас даже психиатров-частников пытаются обязать передавать данные об их пациентах госорганам (они, правда, сопротивляются). Это трагедия, но это не отменяет того, что многим нашим клиентам — и нам, в нашей работе — помощь хорошего психиатра необходима.

Серьезное тревожное состояние раскачивает само себя. Гипоталамус перевозбужден, кровь переполнена кортизолом и это само по себе порождает тревожные мысли, которые, в свою очередь, тормошат гипоталамус, и это порочный круг, выбраться из которого без применения таблеток невероятно сложно, если не невозможно. Мы можем сколько угодно практиковать практики осознанности, применять любимый навык кбтшников ТРУД, ходить на прогулки и принимать контрастный душ. Сколько угодно искать причины этой тревоги — и даже их находить. И даже через мое любимое тело пытаться работать сколько угодно — это может снять тревогу в моменте, это может помочь с не очень сильной тревогой, но если дело серьезное — нам нужны таблетки.

Иногда, если мы говорим о ГТР — генерализованном тревожном расстройстве, или ОКР — обсессивно-компульсивном, - таблетки нужны на постоянной основе. Сперва снижаем тревогу тупо гормонально, потом уже идем терапевтическими путями, ищем причины, формируем здоровые копинги, помогаем клиенту поменять среду и так далее. Просто потому что в противном случае можем получить человека, который все знает, все понимает, но целый день сидит, смотрит в стену и курит 4 пачки в день одну за одной, полностью парализованный своим состоянием.

При тяжелой депрессии эффективность терапии растет на 60%, если наш клиент принимает антидепрессанты. Если он их не принимает... при тяжелой депрессии я вообще сомневаюсь в эффективности терапии. Никакая поведенческая активация тут не поможет, лучшее, в чем она может помочь — это в том, чтоб клиент за антидепрессантами таки дошел, смог/научился попросить о помощи и хоть как-то функционировал. Опять же, сперва таблетки, потом все остальное.
⬇️

⬆️
Один из современных нейролептиков в низкой дозировке значимо снижает импульсивность и тревогу у людей с ПРЛ. БАР - органическое состояние и терапией не лечится, хотя мы и можем помочь клиенту научиться отслеживать фазы, видеть триггеры фаз и в ходе терапии интенсивность фаз, как правило, снижается.

А еще такая беда есть. При первой манифестации шизофрении, как правило, те же врачи, чтоб жизнь человеку не портить, ставят диагноз «шизоаффективное расстройство» (которое тоже есть и к шизофрении не относится). Вот только иногда к нам, в итоге, попадают не клиенты, а пациенты, люди с нарушенным, распадающимся мышлением и волевой сферой... и все что можно — перенаправить. Они, правда, как правило не хотят, они же «нормальные». Так же, если приходят люди в психозе, с бредом, галлюцинациями — это не работа психолога. И передать психиатру мы их должны. Там — помогут, мы — нет.

Мозг штука уникальная. Когда он ломается, органически, или под нагрузкой от стресса — он не болит. Но он ломается. И, если мы не говорим об органических состояниях, особенно неизлечимых и прогрессирующих, типа шизофрении или Альцгеймера, то... то перелом мы почему-то несем к врачу, носим гипс, разрабатываем конечность. И не относимся к себе в этот момент как к бракованным, не ждем, что пройдет само, а если все хирурги «на районе» козлы — как правило ищем хорошего доктора по рекомендациям. И да, ищем хирурга, травматолога — а не приходим показать перелом участковому терапевту. Хорошо б и к мозгу так относиться.

Психиатр — незаменимая поддержка при острых и хронических состояниях, вызванных стрессом, и эта поддержка может помочь не развиться расстройству. Предупредить суицид или селфхарм, сохранить здоровый сон, трудоспособность и отношения с близкими. Таблетки — огромное подспорье в терапии, которые в итоге порой и позволяют, собственно, терапией заниматься, а не постоянной кризисной помощью.

Психиатр необходим, когда мы говорим о штуках типа БАР, поскольку таблетки в этом случае выполняют роль протеза. Мы как-то не стесняемся носить очки и линзы, ставить зубные импланты — все это протезы.

А в некоторых случаях — при старческой деменции, шизофрении, Альцгеймере — психиатр, конечно, не вылечит, но его помощь позволит замедлить ход процесса, убрать острое состояние, повысить качество жизни больного, иногда даже выйти в длительную ремиссию.

Так что вывод мой такой. Хорошо б каждому психотерапевту иметь прикормленного психиатра-частника, в чьей квалификации вы уверены, а лучше нескольких. И не бояться направлять туда клиентов, особенно, если вы видите, что, несмотря на все ваши усилия, симптом сохраняется. За ручку прям доводить, а в некоторых случаях — я имею в виду угрожающие жизни состояния — наша обязанность поставить вопрос ребром — или вы идете ко врачу, или мы прекращаем работу. В крайнем случае врач скажет вам что с его точки зрения все в порядке и можно будет облегчить свою совесть. В другом крайнем случае — это вполне может оказаться той мерой, что спасет клиенту жизнь.

Таблетки - это всего лишь таблетки, а не конец света. Чаще всего они не навсегда, а чтобы помочь ситуативно, и эта помощь может оказаться решающей. Именно это стоит помнить.

Ну а если клиент сам приходит, и спрашивает нашего мнения, не сходить ли ему к врачику - интервенции типа "не кажется ли вам, что таблетки - это ваш способ избежать ваших чувств?" или "таблетки это, конечно, самый легкий и очевидный способ", что запросто считывается как осуждение, особенно клиентами не ищущими легкий путей, "а что вы сами про это думаете?" - табу. Это не возврат ответственности клиенту за его состояние. Это снятие ответственности с себя. И привести эти "интервенции" могут прямиком в могилу, я знаю похожий случай, где в итоге, что называется, Бог уберег.

Конечно, чтоб быть более уверенным в диагностике, хорошо б, конечно, курсы пройти психиатрии для психологов, книжки почитать. Но и каналы типа Олиного, где просто и понятно изложено, кажется мне, будут очень полезны. Рекомендую, особенно учитывая то, что Оля обещала сделать, наконец, оглавление :)))

а вот и нежный тайский закат )

И еще байка в тему психиатрии про таблетки, отношения и ПРЛ.

ПРЛ — пограничное расстройство личности — штука достаточно специфическая и многогранная, здесь я упомяну то, что для части пограничников очень характерно: их, с одной стороны, необходимость в отношениях, как правило романтических, с другой — огромный страх этих самых отношений. Одна из книг про ПРЛ носит очень характерный подзаголовок, символизирующий эту динамику - «я ненавижу тебя, только не бросай меня».

В силу кучи печальных причин, о которых я сейчас писать не буду, для ПРЛ характерна внутренняя организация по типу «когда я с кем-то — я весь для другого и меня нет, когда я один — никого нет рядом, и в этом невыносимом одиночестве меня тоже нет». Следует из этого часто то, что именно народ с ПРЛ частенько бросается в отношения как в омут, не дав себе возможности разглядеть человека, познакомиться с ним, прикинуть, подходит ли ему это или нет, не обращая внимания на любые красные флаги. Ну а потом с той же скоростью "разрушается" в этих отношениях - или разрушает их.

Немудрено, что отношения эти часто возникают с совершенно неподходящими людьми, у которых часто тоже беда либо с границами, либо с привязанностью, либо еще чем-то. Ну а дальше это либо превращается в серию разрывов, каждый из которых внутренне переживается как конец света, либо в очень нездоровые отношения с постоянными качелями, из которых и выйти еще невозможно, потому что очень страшно оставаться одному, либо, в конечном счете, в избегание всяких отношений.

Хорошая новость в том, что ПРЛ хорошо поддается терапии. Хорошо — это не значит быстро, терапия ПРЛ это мероприятие годиков на 4-6, иногда не у одного терапевта, и терапевты тоже должны с этим состоянием уметь работать. Но поддается. И тогда становится возможным вступать в отношения - и оставаться собой, замечая Другого, а не свое отражение, выдерживать динамику сближения и удаления, не превращая это в качели, но порой, когда стресс высокий, все равно может долбануть и импульсивность, и тревога.

И вот теперь байка, в основе которой лежит реальная история. Не моего клиента, биографических деталей не привожу, на публикацию сути истории разрешение получено :)

Итак, речь идет о человеке с тем самым ПРЛ. Человек давным-давно в терапии, практически уже здоров, прошел в своем опыте и историю с сериями влюбленностей, и научился создавать более длительных отношения, и даже выходить из тех, которые, в итоге, оказались не подходящими.

И вот, он влюбился. И отношения, и человек кажутся очень подходящими, горький опыт, годы терапии и знаний требуют не торопиться, дать себе время присмотреться и понять, точно ли оно, дать время другому, и не пугать своей экспрессией и «завтра мы поедем на Багамы, послезавтра замуж». И человек правда очень хочет не торопиться, и какое-то время у него это получается, во всяком случае пока роман развивается хорошо.

Но начинаются первые проблемы, после которых становится непонятно что там будет дальше. Это просто «косяк», который единичный, или это тенденция и так (плохо) будет всегда? Надо подождать и посмотреть что будет дальше, но это уже переживается довольно болезненно. А потом случается не зависящий ни от кого "бэмс" такой силы, что и условно здоровую пару может неплохо так раскачать. И вооот тут он понимает, что у него дичайше растет тревожность, которая начинает проявляться в других сферах жизни и в целом очень на него влиять. Что "крышечка" снова начинает скользить по знакомым рельсам.

Как я уже говорила, человек в терапии был давно и отправился прямой наводкой... к психиатру. Где выдали ему волшебные таблеточки, значимо снизившие тревогу. Что в итоге позволило дать время всем, ситуации - успокоиться, кризису - благополучно разрешиться, пусть и переживания по прежнему оставались и болезненными, и сильными. Но - выносимыми.

На выходе — счастливая семья, очень хорошие и теплые отношения, которые долго уже длятся, а так же семейный анекдот: «если нидайбоже еще придется новых отношений искать — начну эти таблеточки принимать превентивно!»

Газлайтинг и нарциссическая защита

Пришла весна, а с ней в голове зашевелилось столько тем для постов, что успевай записывай, и так чтоб остальной жизни не в ущерб.

В итоге написала большой текст про такую штуку, которая в обиходе именуется газлайтинг. Считается, что он является формой психологического насилия и специфической манипуляцией, при которой цель агрессора — разрушить представление жертвы о реальности, заставить ее почувствовать себя виноватой во всех неприятностях, что с ней происходит, переложить ответственность с агрессора на жертву. Это, по идее, лишает жертву возможности защититься, уйти, и позволяет агрессору поддерживать ситуацию, получая из нее прежние выгоды, а так же избежать последствий своих действий.

Газлайтинг разрушителен для нашей психики именно тем, что он не дает связать в одно непротиворечивое целое реальность наших чувств и ощущений — и то, как нас отражает находящийся рядом человек. Обычно тот, которому мы верим, считаем его близким, а иногда и зависим от него. Родитель, учитель, супруг, друг, начальник... Однозначно вместить в себя информацию, поступающую от собственных органов чувств — и навязываемую агрессором версию психика не может, эта информация взаимоисключающая, и возникает газлайтинг, как правило, вокруг какой-нибудь весьма эмоционально заряженной истории: физического наказания ребенка, обмана, измены, исчезновения ценных вещей и тому подобного. При этом чувства жертвы игнорируются, обесцениваются и таки никоим образом не признаются и не контейнируются.

Все это дестабилизирует психику и может привести к травматизации, особенно если это не единичная история, а длится долго. Помним, да, определение травмы, как срыва интеграции? Столкновения нашей психики с информацией, которая не может быть нормально переработана, интегрирована, то есть, когнитивная непротиворечиво уложена, стыкуясь с уже имеющейся, а эмоциональная — нормальным образом прожита и переработана? Вот тут оно и есть, невозможно непротиворечиво уложить взаимоисключающие факты — своей памяти и реальности — и того, что преподносят нам, нормально прожить чувства, в праве на которые нам отказывают.

В общем, до травмы недалеко, как и до того, что если человек в такой атмосфере длительное время просуществует, то вполне реально, что он обучится покорности, тому, что во всем виноват именно он, а еще выбирать реальность своего собеседника — реальность сказанных другим слов как правильную, и опираться именно на нее, игнорируя свою реальность, своих чувств и потребностей, своего мнения. Приводит это, как не сложно догадаться, к повышенной уязвимости для такого человека перед лицом всяких разных злоупотреблений от агрессоров всех мастей.

Если на пальцах — газлайтинг это на самом деле широкий спектр всяких «не было такого и точка», «ты меня неправильно поняла», «тебе показалось», «это не я, это ты», «я ничего не делал», «а может ты сама это сделала и забыла». А так же это «девочкам/мальчикам этого не понять», «не твоего ума дело», «ну это ты у нас такой эмоциональный, а нормальные люди на твоем месте...», «старшие всегда правы». Ну и «война — это мир, свобода — это рабство, незнание — это сила», «нас там не было, это фэйк», «они себя сами» - это тоже, на самом деле, туда же.

Он включает в себя искажение/отрицание фактов и чувств собеседника, выставляет его реакцию как ненормальную или гипертрофированную, нацелен на то, чтобы «жертва» почувствовала себя неадекватной в любом смысле этой неадекватности: страдающей провалами в памяти, слишком маленькой/старенькой/женщиной/мужчиной для того чтобы понимать «такие вещи», слишком эмоциональной, глупой и тому подобное. И приняла реальность того, кто газлайтит, как единственно верную, привыкнув игнорировать свою, следовательно — подчинилась.

Продолжение завтра

Газлайтинг и нарциссическая защита. Нарциссическая травма.

Это была история про то как газлайтинг работает — а он работает весьма эффективно, чему все мы с вами сейчас, увы, свидетели. Но мне хочется посмотреть еще и в сторону того, для чего и кем газлайтинг используется. Потому что далеко не всегда, на самом деле, прямая цель агрессора — подчинить себе жертву и всяко начать ее использовать.

По сути осознанно и целенаправленно что газлайтингом, что любым другим видом психологических манипуляций занимаются, имхо, конечно же, социопаты и психопаты, люди с дефицитарной эмоциональной сферой, в целом подонки всех мастей, которым на других людей и их чувства, да и банальную взаимовыгоду сотрудничества, наплевать с высокой колокольни, а власть — и ощущение покорности жертвы — то немногое что по настоящему будоражит и приносит удовольствие. То, за счет чего можно самоутвердиться. Такие да, осознанно ставят себе цель свести с ума свою жертву, забросать ее противоречиями, запугать, сооблазнить, подчинить, чтоб пискнуть не смела — а потом долго и с наслаждением использовать.

Однако часто газлайтинг и все эти «да ты все это выдумал, такого не было, ты слишком чувствителен» - это неосознанная, или не до конца осознаваемая форма психологической защиты, а именно нарциссической, и далеко не всегда люди, его использующие, применяют его напрямую в целях насилия. Их задача в другом — уберечь себя от столкновения с невыносимой для них реальностью самого себя и собственными чувствами вины и стыда. И об этом тоже важно написать.

Вообще всем нам очень, предельно важно, переживать себя как хороших. Ну вот есть такое, у всех у нас есть такая штука как идентичность, этакая совокупность собственных знаний и представлений о себе, кто я таков, и нам важно, чтобы эта самая идентичность у нас была хорошая, положительная, да и неплохо было бы чтоб она признавалась таковой нашей референтной группой. И при этом все мы совершаем плохие поступки. Кто то меньше, кто-то больше. Совершаем в том числе потому, что такие поступки тоже приносят выгоду, порой сиюминутную, порой разрушительные последствия этой сиюминутной выгоды огромны, но иногда хреново поступают все.

Идентичность развивается у ребенка сперва через отражение его его взрослыми, через то, как они видят его (или, кстати, не видят), что замечают, каким считают, как к нему относятся. Быть увиденным, замеченным и признанным — и при этом принятым, любимым, «хорошим» ребенку очень важно. Если так не получается — идентичность страдает.

И при каких-то вариантах воспитания, когда мама/папа любят своего ребенка просто потому что он их ребенок, хотя и расстраиваются порой от того, что он вытворяет — человек скорее вырастает с такой идентичностью, таким самовосприятием, которое у него терпимо к тому, что он может порой сделать полную фигню. Он — не равен фигне.

Он может отделить себя от своего поступка, хотя бы потому что его родители замечали не только его поступки — но и его самого. Он может испытать соответствующий ситуации и поступку стыд или вину, но смочь себя простить и предпринять какие-то действия сообразно тому, что сделал что-то, за что себя порицает. У него есть способ «очистить» свою идентичность, он может увидеть последствия своего поступка, оценить их как недопустимые и попытаться что-то исправить. А еще он чаще воспринимает себя как субъекта, и чаще так же субъектно относится к другим людям, из чего следует что его поведение по отношению к другим скорее будет эмпатичным.

Но так-то почти у всех нас, ну минимум людей моего поколения и тех кто старше, есть в той или иной степени то, что называется нарциссической травмой. Это, если совсем просто, когда родитель/значимый взрослый оценивает личность ребенка, да и в целом замечает его, только сообразно действиям и достижениям этого ребенка, его удобства и послушания. Это бъет в ту самую идентичность, переживание своей ценности и значимости.
⬇️

⬆️
Такому родителю ребенок неинтересен. Сидит там в своей комнате тихо — и славненько. Принес двойку, разбил чашку — идиот, получил пятерку, убрался дома — молодец. Иногда значительно жестче — «четверка не оценка, за пятерку не хвалят» (гимн моего детства), «второе место не первое», «ты должен...» долгий список того и сего, и «не должен...» того и сего, а чего хочешь ты сам и что ты там чувствуешь — вообще никого не волнует, поскольку «твой номер восемь, жди когда тебя спросят», «старших надо слушаться» и «я последняя буква в алфавите» (кстати, наоборот, первая, но это тема другого поста). Порой родители делают так, потому что просто сами замотаны до самой крайности и просто пытаются выжить, порой потому что поранены сами и не умеют иначе, порой — просто из собственной жестокости и способности отыграться на ребенке. И таким способом самоутвердиться и подпитать собственную слабенькую идентичность.

И да, газлайтинг может быть частью такого воспитания тоже.

В итоге следствием воспитания часто является довольно объектное отношение к самому себе и другим людям, а идентичность оказывается неразвитой, неинтегрированной и пораненной. Такой человек часто не чувствует себя ценным самим по себе, важно не то, кто он — а то какой он. Муж, родитель, работник, насколько он соответствует своей функции, как ее выполняет и «что люди скажут».

Мы не просто так говорим о нарциссической травме. Травма равно диссоциация, диссоциация — равно отщепление, потеря доступа к какому-то своему внутреннему опыту, материалу, эмоциям, потребностям. Способности осознавать в полной мере свои поступки и чувства, соприкасаться с ними, выдерживать их. И да, порой действие совершается как раз из диссоциированной части, но щас не про это. Травма может проявлять себя по разному, и травмы есть у всех нас.

Но в целом все мы склонны защищать свои раны и уязвимые места. Человеку с серьезной нарциссической травмой часто оказывается очень важно поддерживать образ «хорошего себя» в своих собственных глазах — гораздо важнее, чем находиться в истинном контакте с реальностью окружающих его людей и замечать свое не только позитивное, но и негативное влияние на них. Тем это сильнее — чем глубже травма.

Выдерживать чувство вины и/или стыда, возникающие у нас в норме, когда мы «плохие» поступки совершаем — такому человеку совсем невыносимо. Не просто неприятно, больно, противно с себя самого — а невыносимо. Признать что поступил плохо — равно воткнуть себе нож в спину, это разрушит все — картину мира, восприятие самого себя. Придется столкнуться со своей слабостью, уязвимостью, болью, стыдом, часто вполне реальным, с тем что навредил и конкретно... И это часто тем сильнее невыносимо - чем сильнее объективно нанесенный другим вред.

Если мы говорим о нарциссической травме, столкновение с реальностью поступка буквально делает плохим не поступок, а самого человека. Бьет в итак слабенькую и раненую идентичность. Ага, щаз, позволит тебе твоя психика с этим просто так столкнуться и это заметить.
продолжение завтра...

Газлайтинг и нарциссические защиты.

Чтобы не допустить столкновения с переживанием собственной плохости, неполноценности, ущербности у нас есть нарциссические защиты. Они, как я уже говорила, тем сильнее — чем сильнее поранена идентичность, чем она слабее и активизируются они, когда идентичности что-то - чужая правда о вашем поступке, например, начинает угрожать. Тогда приходится обесценивать другого, идеализировать себя, приписывать другому злой умысел, который «вынудил» повести себя плохо. И включать отрицание всех мастей — своих ошибок, фактов, чужих чувств.

Себя, свою суть надо защитить — и спектр тут широк — от оправданий до встречных обвинений, от обвинений — до полного амнезирования. Да, люди правда могут не помнить что совершали что-то очень плохое. Не было этого и точка, ты все выдумал.

Я не плохой родитель, я не мог тебя избивать. Не плохой муж, я не изменял, а если и изменял, то все мужья так делают, и вообще ты сама виновата, потому что плохо готовишь. И еще ты слишком эмоциональная и преувеличиваешь. Нет, я не лгал, не крал, не приставал, не совращал, тебе показалось, это было не со мной, это не я, не я, не Я! Тебе показалось, ты это придумал, я не мог так сделать.

Потому что если это я — то как мне жить дальше? Видя, как страдает мой ребенок, признавая реальность страданий моей жены, осознавая что пошел против всех ценностей и правил, что мне внушали с детства, всех этих не ври, не укради, не насилуй, не убий? Глядя в глаза самому себе — без поддержки, оправданий, защиты, потому что то, что я натворил — уже не простое детское хулиганство, шалость. Это я изменил, это синяки на теле моего ребенка — от ремня, что держала моя рука, это украденные у семьи деньги, спущенные на алкоголь, биржу, сиюминутное удовольствие.

Часто, кстати, все не так уж плохо, иметь нарциссические защиты — это нормально. Ну забыла я мусор вынести, ну что такого? Сама мне не сказала (десятый раз)? Не, не говорила ты мне, что в магазин надо за хлебушком. Не помню. Но как есть я травматерапевт, я ж, естественно, в первую очередь начинаю думать про всякую жесть.

И про то, что «Это не Я!» — это вопль, и это вопль очень пораненного ребенка, который стоит за этим всем. И человек правда — иногда не помнит, не верит, не осознает то, что именно он совершил что-то очень плохое. Потому что иначе придется смотреть в глаза самому себе, а как с этим жить?

Беда еще в том, что если посмотреть внимательно — внутренний взрослый у таких людей и не вырос, да и как ему было вырасти? Это во многом все еще маленький ребенок во взрослом теле, не умеющий контролировать свои импульсы, соизмерять силу, ему правда не хватает силенок нести ответственность даже за самого себя, не то что за других. Он совершает «плохие» поступки в поисках сиюминутной выгоды — и совершенно не готов встречаться с последствиями, он часто просто не умеет про них думать или отрицает их наступление. И при этом такой человек может быть разрушителен и страшен для окружающих, особенно если у него много силы и власти. Отец-алкоголик, начальник-самодур, учитель...

Круг замыкается. Очень часто разрушительные — для отношений с другими, для себя самого — поступки совершает тот, кого когда-то разрушали такие же разрушительные поступки других людей. Можно ли поэтому оправдать насилие и насильника? Нет, конечно. Можно ли помочь такому человеку? Без его желания — нет, а желания измениться тут, как правило, мало.
⬇️

⬆️
За нарциссической травмой стоит очень много боли, собственной уязвимости, добраться до которой в терапии сложно, очень сложно, а в тяжелых случаях, порой, и невозможно. И чтобы человеку помочь — туда, в эту уязвимость надо потихоньку начать заглядывать. Замечать количество — иногда ужасающее количество — пятен на «белом» плаще. Делать трудную душевную работу — раскаиваться, признавать в некоторых случаях непоправимость произошедшего, учиться всему, что не случилось в детстве, сострадать — себе-в-прошлом, себе, затем и другим. Взрослеть, брать ответственность, учиться контролировать импульсы. Кому-то везет, и травма затрагивает лишь какую-то часть идентичности, а в каких-то случаях мы говорим о тяжелом нарциссическом расстройстве личности, а иногда и социопатии. В каких-то случаях работа принесет плоды, в каких-то будет бесплодной.

Но что делать тем, кто от газлайтинга (и, как правило всего остального, что его сопровождает) пострадал? Если речь идет о взаимоотношениях двух взрослых, то, пожалуй лучшее, что мы можем сделать для своей самозащиты когда мы видим тщательно выгуливаемое чужое белое пальто — это максимально далеко дистанцироваться.

Иногда хватает просто четко поставленной границы: «я не буду с вами про это говорить, у меня другое мнение», «давайте не затрагивать в общении эти чувствительные для нас темы», «у нас разная информация и разные версии событий». Это может хорошо работать и при этом вполне позволяя отношения сохранять в других областях, если хочется.

Сложнее в рабочих, когда газлайтит, например, начальник. Здесь уже есть неравенство власти и зависимость, с одной стороны... С другой, как правило, есть факты, выполненные задачи, рабочие инструкции и начальники над начальниками, и к этому бывает можно апеллировать, хотя иногда здесь уволиться — лучший способ дистанцироваться. Работать в токсичной атмосфере такое себе.

Смотреть на факты вообще очень полезно. Основная проблема газлатинга в том, что, если мы длительное время в этой атмосфере жили — у нас сильно страдает способность тестировать реальность и верить самому себе. Слова других людей становятся для нас ведущим аргументом, мы верим им слепо, а вот себе отвыкаем доверять и привыкаем чуть что — обрушиваться в ощущение собственной вины.

Поэтому важно, во-первых, дать себе возможность слегка остыть. По возможности выйти из ситуации, закончить разговор, выдохнуть. А во-вторых — обратиться к фактам, нет, не за тем, чтоб потом запихнуть их другому в глотку — он будет отплевываться, а для того чтобы свериться с реальностью — я правда плохой работник? Супруг? Друг? Какие факты за это, а какие против? Что именно я делал, как долго, сколько раз?

Самое важное — вернуть себе самого себя. Доверие к себе, к своему праву думать, чувствовать именно так. И поступать сообразно своим потребностям, защищая в первую очередь себя. И вот это очень непросто, особенно в детско-родительских и абъюзивных супружеских отношениях. Здесь речь идет о тех, кто очень близок, о тех, кого любим, тех, кому доверились. Часто о тех, кто воспитал, а сейчас сам стал стар, уязвим и нуждается в заботе.

И здесь часто хождение по кругу. Кого выбрать, их или себя? А может все таки правы они? А если я, а они этого не признают, то как с ними быть дальше, как с ними вообще общаться? Поэтому так часто возвращаются к абъюзерам, в том числе. Нужно время и взгляд со стороны, и часто не один, не два взгляда — чтобы увидеть как сильно в отношениях все не так.

Тут могут помочь разговоры с друзьями, психологами, варианты «давай поживем немного отдельно». И время.

Но самое важное, пожалуй, что хочется тут сказать... Нарциссические защиты сильны, и как людям «правду» в глотку не пихай — если они не готовы ее заметить и признать — ничего не поможет. У каждого своя правда, и если эта «правда» другого о том, что «ты слишком глупая чтобы понять» причиняет боль — лучшее, что можно сделать — отойти на такую дистанцию, чтобы это вас не ранило. Иногда это подразумевает полное прекращение отношений.

Социокультурно обусловленный газлайтинг

Ну и чтобы уже добить тему газлайтинга — стоит сказать о такой его интересной разновидности, как культурно-обусловленный. Механизмы те же, вот только масштабы ужасают.

Собственно, в некоторых культурах и социумах принято обходиться с целыми группами людей, как с неодушевленными объектами. Женщины, дети, подчиненные, люди другой национальности и цвета кожи. Они — вполне официально, это культурная норма — не-люди, или не совсем люди, следовательно их чувства, потребности и мнения принято обесценивать и не учитывать. Где-то мне недавно попалось на глаза, что во времена рабовладения в США вполне себе считалось что негры не испытывают боли (как «нормальные» белые люди), отсюда вполне нормально их истязать, заставлять работать на самых тяжелых работах и так далее.

Если ты все еще человек с более-менее нормальной эмоциональной сферой — ты, скорее всего, не сможешь пытать, насиловать, истязать, безудержно эксплуатировать другого человека. А вот если его расчеловечить, ну так, легонечко... то очень многое становится допустимым.

И избивать детей — еще совсем недавно в исторической перспективе во многих культурах детей за людей не держали, и современный гуманизм по отношению к детям, и забота об их чувствах, и много чего еще — достижение буквально последних десятилетий. А до этого «пожалеешь розгу — испортишь ребенка», и вообще — ребенок, это такой недовзрослый, недочеловек, которого, в целом, как можно скорее надо взрослым сделать, но до тех пор не возбраняется по отношению к ребенку делать все, что заблагорассудится.
В лучшем случае ребенок лишь относительно ценная инвестиция, в худшем, если не в то время и не того пола родился — в лес отнесем.

И насиловать. И сейчас в довольно многих культурах женщина лишь движимое имущество, да и в тех, где нет, часто сохраняется отношение к женщинам как существам «второго сорта». Количество насилия и мизогинии колоссально, и по моему мнению только растет.

И пытать... если тот, кто напротив тебя — тоже человек и тоже чувствует как ты, то что такое ты ужасное делаешь с собой, истязая его?

И газлайтинг тут работает двояко. С одной стороны он защищает группу власти от всего этого «ненужного» и культурно-непоощряемого сострадания, сочувствия, уважения, необходимости договариваться и идти на уступки. Нецелевой траты ресурсов вместо их получения за счет эксплуатации другой группы. А так же необходимости чувствовать себя плохо, совершая по отношению к другому то, что однозначно будет оцениваться как плохое, если будет совершено по отношению к представителю «своей» группы.

С другой, он приучает жертв к покорности и послушанию. И это, как бы это мерзко и грустно не звучало, во многих такого рода ситуациях лучшая защита и способ выживания. Тебя просто побъют и изнасилуют, но, возможно, не убьют. А будешь «вести себя хорошо», может иногда и получишь подачку, кусочек ресурса. Хотя это не точно.

Когда сопротивление бесполезно и даже опасно, а бежать — дистанцироваться — объективно некуда, к сожалению, единственная остающаяся нам стратегия выживания это «замри». Подчинись и покорись.

Баба Яга в моем лице против, но это тот случай когда я очень благодарна судьбе за то, что родилась не в Пакистане и обладаю достаточными ресурсами, чтобы выбирать где и с кем мне жить мою взрослую жизнь. Сама культурная установка, конечно, травматизирует и дегуманизирует обе группы, но на индивидуальном уровне тут мало что можно изменить.

И еще я думаю о том, что иногда, все же, жизнь меняется, дети взрослеют, ресурсов становится больше и открывается окно возможностей. Замереть и тихонько копить ресурсы для бегства и борьбы, для восстановления своего самоуважения и целостности - иногда очень хорошая стратегия, порой единственно доступная. И иногда все что можно - это постараться этой возможности дождаться, не сдавшись окончательно...

Мама маленького мальчика

Я — мама маленького мальчика. Вадиму 3 с небольшим года, он чудесный парень, веселый, открытый, добрый и очень умный. А еще у него речевая апраксия, которую я сейчас пытаюсь скорректировать с нейропсихологом и запустить, наконец, речь, он гиперактивен, и у него кризис трех лет. А еще первый год его жизни пришелся на начало войны, эмиграцию и абсолютно выбитую из колеи меня и кучу моих потрясений. Я это не выбирала, он это не выбирал, так случилось. Вадим — объективно сложный ребенок.

И я регулярно сижу на люстре, ору чаечкой и гажу с потолка. И на собственной шкуре познаю дуальность отношений матери и ребенка. И я в этом месте никакой не психолог, не травмотерапевт, а порой очень вымотанная женщина, которая хочет в норку и винца с валерьянкой. И страдать на тему, что «у всех — дети как дети, а у меня?». Мне сложно. Со всей моей тщательно выстроенной системой поддержки, няней, монтессори-садиком, нейропсихологом — мне сложно.

И в этом месте я очень начинаю понимать свою мать. Понимать, как сильно она меня любила, как много сделала для меня... и понимать, почему мне самой понадобились годы терапии. Вадим очень похож на меня, с той разницей что я доношенная (он - нет) и у меня не было речевых проблем в его возрасте. Мама была мамой-одиночкой. У мамы не было няни и психолога. У мамы была гиперактивная дочь и 90е. Она справлялась как могла, как умела — и часто просто не справлялась. Все это оставило следы, глубокие шрамы. Хотела ли она иначе? Да. Могла ли? Нет. Как и я.

Вот этот мой живой ребенок, не из учебников по психологии, одна штука, одна блин, не два, не четверо, со всей мощи гиперактивного трехлетки пытается понять кто он, что он и где у него границы... и пытается понять это об меня. Врезаясь для этого в мои границы со всей своей немаленькой, так-то, силой. Как это мы не пойдем в магазин за печеньками после садика? Ннна тебе мать истерику, вопли и безудержные рыдания, топание ножками, побивание стенок лифта кулачками! Плевать, в общем-то, что когда дойдем домой, разденемся, ляжем в кроватку — мама и так даст печеньку и сок, чтоб спалось крепче. И мама об этом сообщила заранее.

Как это одеваться на улицу? Мама, догони, это же такая интересная игра носиться от матери по квартире с голой жопой, хихикать, уворачиваться, залезать под столы и под кровать, будучи пойманным, крутиться юлой, а потом, в самый ответственный момент застегивания пуговок на рубашке, подогнуть ножки и повиснуть на маминой больной спине всей своей немаленькой и тяжелой тушкой.

Стоит моргнуть — и мой ребенок лезет в розетку, обнимает злобно щерящегося бродячего кобеля, прыгает в бассейн в одном нарукавнике или с веселым визгом убегает безо всяких нарукавников по кромке бассейна от тебя куда подальше. Разрисовывает фломастерами стены съемной квартиры. Забирается на подоконник. Делает ровно то, что ты ему запрещаешь, не забывая поглядывать на тебя хитрыми глазами и сверяться — как, мам, ты видишь, видишь? А что ты будешь делать? А сколько еще раз это можно сделать, пока ты не сорвешься и не заорешь? Не, за ручку через дорогу не пойду, я сам! Пришить его к одному месту хотя бы на 15 минут можно только телефоном с ютубом и мультиками, но мне, почему бы это, не очень нравится этот вариант. В противном случае Вадим — это 122 оборота упрямства, любопытства и непослушания в минуту, при этом с зачаточной речью и невозможностью словами объяснить, что с ним происходит.

В каком состоянии нахожусь я, как сильно я устала, спешу, что у меня самой болит - его не волнует. Еще рано.

И да, у меня сложный парень, но не самый сложный, он у меня один, а я с ним не одна, я, то что называется, ресурсный родитель. И все-таки мне нужна с ним помощь, она есть у меня... И то... ору чаечкой.

И вот на собственном опыте открываются мне пучины материнского бессилия, нутряного ужаса потерять, фоновой вины и все ширящегося разрыва между тем, какой матерью я представляла себя себе — и той, какая я есть на самом деле. Да, мне здесь не так сложно как могло бы быть, но мне сложно. Бэм-с, реальностью по лбу.
⬇️

⬆️
А у наших, моего поколения, родителей не было и того, что есть у меня — возможности найти нормальную помощь со сложным ребенком, няню, знаний банальных о том что происходит, возможности выбрать сад и школу получше. У них были свои нелеченные травмы и представления о воспитании детей родом, часто, из глухой деревни, где чуть что — и розги, в чулан, с глаз долой. И 90е впридачу. А в школе гиперактивной мне ставили двойки и выгоняли в коридор, ребенок должен 40 минут сидеть спокойно и точка, не справился - плохой, тупой, ленивый. И это система, которую родителю не сломать в одиночку. Кто-то справился лучше, кто-то хуже, кто-то не справился вообще.

Я в курсе о том, что бывают очень, объективно жестокие, равнодушные, насильственные, ненормальные в прямом смысле этого слова родители. Родители, которые своих детей не любят, в упор их не видят и видеть не желают. Родители, которые пытаются слепить из своих детей что-то, что им угодно и ничего кроме. Совершающие инцест. Про совершенно лютую жесть.

Но гораздо чаще это истории про то, что детей любили. Как умели, как могли, как получалось. Где орали и раздавали затрещины, а где не спали ночами у кровати болеющего маленького, и это не фигура речи, — я на прошлой неделе две ночи почти не спала, ложный круп. Недоедали сами, но старались накормить детей. Где впихивали в ребенка все, что ему должно было пригодиться по жизни, порой насильно. Где мечтали и ждали, что ребенок пойдет дальше, выше, сильнее и больше, чем они сами — и навешивали этим на него порой непосильный груз. И все сразу.

И да, это определяло характер ребенка, а местами становилось травмой. И нельзя жизнь прожить так, чтоб ни было больно, нельзя обойтись без травм — так же как нельзя без ушибов, царапин, а порой и переломов. И это правильно, как ни странно, нет ничего хорошего от стерильной среды, нельзя найти партнера хорошего во всем, и ты сам — и плох и хорош всегда. Боль — часть жизни, такая же как радость и счастье. Терапия на самом деле — не про научиться избегать боль и стать во всем хорошей и правильной, ну и других научить боль не причинять... а про способность выдерживать боль не разрушаясь, большую адаптивность, способность замечать и то, и другое в себе и других, и взвешивать для себя, определять свою стратегию — как с этим обращаться, сохраняя свою безопасность. И способность чувствовать счастье, да.

Я буду достаточно хорошей мамой, если мой сын вырастет, выучится, найдет работу и партнера по сердцу. И заведет своих детей. В общем-то, все, все остальное — опционально, как повезет. И он будет другим, и не таким как я, и взаимопонимания у нас может не быть, и интересы могут оказаться совсем разными. Ему не обязательно прощать меня и понимать, и да, ему всегда будет что рассказать своему психотерапевту.

Ни одна мать не может закрыть все потребности ребенка. Всегда оставаться принимающей, спокойной, понимающей, включенной, что там еще? Даже в очень благоприятных условиях это не так. А что говорить о подавляющей невключенности отцов, а так же том, что среда вокруг — попробуй просто выживи и заработай на необходимое. И ни одна мать, по сути, не должна этого. Все что можно, пожалуй, это стараться. Ребенку нужна И хорошая мама, И плохая, сшить разрыв между полярностью — уже его работа. Потому что он вырастет тоже И хорошим, И плохим. Хорошо б, чтоб хорошего оказалось больше. А еще хорошо б родителям просто у ребенка быть. Замечать его, помогать ему, интересоваться им, даже если особо не понимаешь его интересов... хвалить. И радоваться ему. Это уже отличный задел.

Быть родителем очень сложно, это тяжелая ежедневная работа, которой ни конца ни края. Ее нельзя все время делать хорошо, можно, наверное, только стараться. Мир дуален, мы дуальны. Травмы будут все равно. Такая вот у меня сегодня немного личная рефлексия.

Диссоциация и психологическая травма

Мнн-нда. В общем, что я могу сказать — я съездила в Россию. Недели три уже как прихожу в себя, устала и физически, и эмоционально, канал и другие дела забросила, увы мне. Но пора возвращаться, возвращать себе привычные рутины, поэтому сегодня-завтра будет куча зауми, надеюсь, кому-то полезной, а кому-то просто любопытной. И вспомним про травму.

Психологическая травма сейчас — невероятно популярное понятие. Оно вышло за пределы исследований ученых и наших кабинетов и отправилось гулять «в народ», теряя и размывая по дороге свой смысл. Вплоть до того, что травмой порой называют любое сильное неприятное переживание, а точного определения шож такое травма порой не знают и психиатры и пишут всякую фигню.

Я тут недавно наткнулась на определение от «Российского общества психиатров», одобренное научно-практическим советом Минздрава РФ — и пришла в сложноназываемые чувства, главным и ведущим среди которых является возмущение. Звучит оно так: «Травма – событие, связанное с мощным психотравмирующим воздействием и сопровождающимся стрессом экстремального характера» Клинические рекомендации 2023-2025 по работе с ПТСР, не хухры-мухры. Масло — масляное, бред полный.

Для начала, коль уж мы говорим про травму — это не событие, а реакция психики на событие, так же, как и физическая травма — перелом, например, является реакцией нашего организма на встречу с, например, падением. Травма — не само падение, травма — это то, что это падение нам причинило.

Дальше, как не всякое падение ведет к перелому, так и не всякая случающаяся с нами неприятность ведет к травме. Нам может быть просто обидно, просто больно, просто горько, и все это да, неприятно, а порой и очень неприятно — но это норма жизни. Так же, как, скажу непопулярную вещь — травмы это тоже норма жизни.
Мы падаем, мы ломаемся... мы заживаем и живем дальше. Проблемой является не сама травма — а плохое ее заживление, и, как в случае переломов нам надо идти к врачу, накладывать гипс, а иногда и делать операции, так и в случае травмы психологической, порой, нам нужен человек, умеющий с такими травмами работать — и помогающий им заживать правильно.

Посему еще один довольно популярный нарратив про то что надо как-то так все имеющиеся травмы «проработать», а потом научиться жить так, чтоб больше не травмироваться, да еще и окружающих как-то так выдрессировать, чтоб они стали такими же чуткими, принимающими, поддерживающими как психолог в кабинете... тоже вызывает у меня сложные чувства.

Мир — небезопасное место, и плохие вещи в нем просто случаются. Их наступление нельзя предотвратить и проконтролировать, можно научиться жить с их последствиями и при этом не очень сильно страдать. Можно научиться не лезть на рожон и обходить заведомо опасные места, можно научиться сразу идти к врачу, коль уж мы что-то ушибли или сломали, а не надеяться на «так сойдет», можно, если мы родились и живем в сейсмоопасной зоне осознать это, и выбрать что делать: уехать, или остаться, но укрепить свой дом. И даже все эти действия не являются гарантией того, что что-то плохое с нами не случится — или что все вокруг, и даже наши близкие, будут поступать как мы. Нельзя требовать от других делать то же и так же как мы, нельзя предотвратить землятрясение. Увы.
Продолжение следует...

Ок, вернемся к травме. Итак, это специфическая реакция психики на событие, или цепочку событий, но какая именно?

Физический носитель нашей психики это, как ни странно, мозг. Невероятно сложный орган, в котором много разных отделов и частей, разных зон и миллиарды нейронов, образующих триллионы связей друг с другом, то приходящих в возбуждение, то гаснущих.

Эти связи образуют разные когнитивные сети, которые в норме действуют связно и согласованно, точно так же — связно и согласованно должна, по идее, обрабатываться мозгом вся поступающая извне информация. А вся поступающая извне информация сперва проходит через таламус, очень интересный и специфический отдел мозга, чья задача поступающую информацию отправить по адресу на дальнейшую переработку, а потом обработанные результаты получить и использовать дальше.

Т.е. выглядит это примерно так: в таламус приходят сигналы с разных рецепторов — тактильные, зрительные, аудиальные, он посылает их выше другие хабы мозага — центры обработки информации (о них не буду щас), и дальше в кору. Там вся эта информация обрабатывается, категоризуется, связывается и укладывается — а результат обработки посылается обратно, через таламус вниз, в тело — с командами, что делать, как реагировать.
Так формируется то, что называется таламо-кортикальными петлями — постоянным обменом информацией таламуса и коры. Вродь как, уже даже и доказано, что именно в работе таламо-кортикальных петлей и заключено наше сознание.

Так вот, когда мы испытываем сильный, очень сильный или экстремально сильный стресс — в силу ряда причин, связанных с со спецификой работы мозга, происходит нарушение согласованности и связности поступления, распределения и обработки информации. Эта связная структура буквально ломается, кусок информации идет в одну «сторону», другой в «другую», третий вообще никуда не идет, и связь между ними не возникает. Возникает этакий психический перелом...

Происходит это и в том случае, когда мозг получает ту информацию, которую нельзя непротиворечиво обработать — и ее получение тоже вызывает немаленький стресс. Классический пример — так называемые «двойные послания», сообщения, содержащие взаимоисключающую информацию, которые мы получаем от значимых других. Говорит мама дочке, например - «ты должна рассказывать мне все, я твоя мама и люблю тебя!.. но если ты расскажешь что-то, что мне не понравится, я накажу тебя и использую это против тебя», или «ты должна быть отличницей, успешной во всем, звездой класса... и скромной и послушной девочкой». Скрытая часть послания часто не озвучивается, но подразумевается и/или проявляется в действиях опекуна.

Соответственно, раз связать не получается — формируются практически независимые друг от друга... хм, как бы так по-русски, внутренние системы знаний, убеждений, связанных эмоций, способов реакций. Эго-состояния. Части. Например, одна - «послушная девочка, все рассказывающая маме, знающая, что взрослые знают лучше, и испытывающая огромное чувство вины, если врет, умалчивает или поднимает в классе руку или даже перебивает». И вторая, которая «умеет виртуозно врать, умалчивать, выпендриваться, знает как понравится, ленится, хочет успеха и быть идеальной во всем». Кстати, эти системы в силу того что друг с другом толком не связаны, начинают «воевать», что приводит к сильным внутренним конфликтам и дезадаптации.

Еще один частый пример, приводящий к нарушению связности и согласованности — агрессия и небезопасность опекуна, особенно непредсказуемая. Логика систем защиты организма требует бороться с опасностью или бежать от нее — к защитнику, логика системы привязанности — искать защиты у опекуна. Что если именно опекун — источник опасности? Бежать к нему или от него? Системы входят в клинч, неспособные выполнить оба этих телодвижения одновременно.
продолжение следует...

Этакий когнитивный диссонанс и сопутствующий сильный стресс возникает и в случаях единичных событийных травм, типа аварий, пожаров, иных потрясений и потерь — первая реакция это: «этого не может быть, это не со мной, как такое вообще могло со мной случиться?».

Возникает, когда человек оказывается в ситуации выбора между сохранением собственной «хорошей» идентичности — и сохранением «хорошей» идентичности опекуна, или следовании нормам среды, и ребенок тут всегда выберет в пользу родителя. Какую бы дичь ни творил родитель, что бы ни делал, он для ребенка самый хороший, и все что он транслирует — правильно, и так и должно быть. Даже ценой того, что ребенок признает себя — и свои чувства, потребности, особенности — плохими. Поэтому «как надо» - в одну коробочку, с одними пометками, а себя «какой я есть» - в другую, с другими, совместить нельзя.

А про среду... напрашивающийся пример — это проблемы ЛГБТК-людей в гомофобной среде. Человек, например, просто устроен так, что может испытывать романтические чувства только к людям своего пола — и это, опять же, особенности работы его мозга, нам до конца непонятные. Ни плохо, ни хорошо, так есть и в целом никому не вредит. Вот только проявлять, предъявлять, реализовывать себя такого — нельзя, опасно. Отвергнут, высмеют, застыдят, изнасилуют, изобъют, убъют. Хочешь быть «полноценным» членом общества? Или скрывайся и лги всю жизнь, или выпились. Ну и да, признай себя «плохим и испорченным».

Да что там ЛГБТК... относительно распространенные и не самые сложные нейроотличия, типа СДВГ. Дано — гиперактивный ребенок с проблемами волевого внимания, для которого школьное требование — высидеть неподвижно и сконцентрированно 25-30 минут на скучном уроке в первом классе реально непосильно. Но для системы такой ребенок плох, ненормален, его плохо воспитали родители. Я не очень в курсе как сейчас, все слава Богу, развивается и меняется, но в 90е диагноза СДВГ и понятия нейроотличия не существовало. Были плохие родители, плохие дети, буллинг со стороны учителя и стороны одноклассников, двойки за поведение, рваные учителем тетради «за неряшливость почерка»... и ремень на жопу от отчаявшихся и замотанных родителей, у которых «все дети как дети, а мой...».

И вот вокруг таких переживаний, стрессов, микро и макрошоков психики и возникает разрыв согласованности и связности работы нейросетей мозга, работа мозга становится некорректной. Возникает своеобразный психический перелом. И, как и перелом физический, когда мы ломаем кость — и теряется цельность структуры, он возникает вполне на физическом уровне — в разрыве связности нейронов, путей проведения информации.

Просто обычный перелом просто и явно болит, а «боль» нашей разорванной психики не так заметна. И выражается в нарастающей дезадаптации, неспособности правильно разрешать эти когнитивные диссонансы, возникновении мощных внутренних конфликтов, неспособности выстраивать приоритеты и создавать компромиссы. В возникновении трудностей с тем, что холодно называется «успешным функционированием», а по-русски — проблемы с отношениями, с работой, с самим собой. Проявляется в депрессиях, тревожности, импульсивном поведении. В диссоциативных симптомах, флэшбеках, устойчивом самовосприятии себя ужасным и неправильным, а то и вообще непонятно каким.

Стоит сказать, что, как и переломы физические, в благоприятных условиях такие «переломы психики» могут зажить сами. Взаимоисключающие части опыта — и сопутствующие системы обработки информации и ответных реакций — могут соединиться в единую систему, диссонанс окажется снят. У нашего организма есть способность к регенерации, нейроны могут создавать новые связи, новая информация — новое отношение к человеку, новые знания — могут «заживить» случившийся разрыв. У многих симптомы ПТСР со временем сходят на нет, у людей с ПРЛ к среднему возрасту (у тех кто выжил и оказался в более менее благоприятных условиях) симптомы тоже часто ослабевают.

Но бывает и так, что так не случается. И если нет — то возникает состояние, которое называется структурная диссоциация, и именно оно лежит в основе психологической травмы.