Предыдущий пост спровоцировал меня высказаться о кризисе экспертных площадок по Кавказу.
На постсоветском пространстве давно работает замкнутая магазинная витрина. Годами на ней мелькают одни и те же люди, одни и те же тезисы и схемы. На словах все признают: нужна «когнитивная» безопасность, опора на прогнозы и раннее выявление рисков. Но кто этим займется? Кадровый резерв — до смешного узкий.
Особенно это заметно на Южном Кавказе. С 2020 года регион пережил 44-дневную войну в Карабахе, кризисы на армяно-азербайджанской границе весной 2021-го, тяжёлую эскалацию 12–14 сентября 2022-го и азербайджанскую операцию 19–20 сентября 2023-го, после которой Карабах почти полностью лишился армянского населения.
Каждое из этих событий должно было заставить жёстко пересмотреть российскую аналитику. Не заставило. Публичные комментаторы, которые в критические дни отделывались запоздалыми, сглаженными и самоуспокоительными ответами, остались на своих местах. Так родилась удобная отговорка: «других экспертов нет». Она снимает любые вопросы — о качестве, об ответственности за провалы, о подготовке новых людей.
В итоге экспертная среда всё больше напоминает механизм самовоспроизводства. Конференции, доклады, круглые столы и телеэфиры ценятся выше реального знания региона. Экспертность подменяется статусом доступа. Тот, кто уже внутри системы, получает новые гранты и проекты. А тот, кто знает языки, местные источники, реальную внутриполитическую кухню и поле, часто остаётся за бортом официального оборота. Или уходит из профессии вовсе.
В России не сложилось устойчивой школы современного кавказоведения, сопоставимой с масштабом угроз. Есть отдельные специалисты, точечные исследования, личные компетенции — но нет системы, которая готовила бы экспертов по Армении, Азербайджану, Грузии, Абхазии, Южной Осетии и Северному Кавказу как единому целому. Кавказ по-прежнему рассматривают фрагментированно: конфликты, этнические сюжеты, дипломатические линии, отдельные кризисы.
Параллельно всё больше кадров и организационных сил уходит в Центральную Азию. Это и понятно, поскольку регион действительно стал одним из ключевых для российской политики. Но перекос создаёт слепую зону. Кавказ — наше ближнее, конфликтное, инфраструктурно важное и внешне уязвимое направление. В экспертной повестке его вспоминают после очередного конфликта, а потом снова вытесняют более модными темами.
Есть и жанровая проблема. Многие доклады о постсоветском пространстве выглядят аккуратно, институционально — но острые углы в них старательно сглаживаются. Неудобные сюжеты выводятся за скобки. Любая критика воспринимается как нарушение «согласованного оптимизма». Доклад превращается в публичный отчёт: площадка есть, мероприятие прошло, в СМИ отметились, проблему обозначили. До уровня решений содержание доходит редко.
Добавлю сюда и кадровое старение — не столько возрастное, сколько мировоззренческое. Российская экспертиза часто продолжает описывать бывшие советские республики через категории «ближнего зарубежья», «естественной близости», «общей памяти» (особенно о ВоВ) и «советского наследия». Но эти страны давно живут в другой политической парадигме. У них свои элиты, новые поколения, иные образовательные траектории, другие внешние партнёры, свои медиа и символические проекты.
Игорь Задорин точно назвал этот процесс «разбеганием галактик». Дистанция между странами бывшего СССР растёт, а иллюзия сохраняющейся гуманитарной близости становится всё очевиднее.
Поэтому кризис экспертных площадок не залатать очередной «евразийской платформой», круглым столом или докладом о многополярности. Нужно менять саму логику: больше региональных языков, местных источников, полевой экспертизы, молодых кадров, права на ошибку и на критику. Меньше клубного самовоспроизводства, которое зачастую выдается за «элитарность».
Пока этого нет, формула «других экспертов нет» останется индульгенцией. Но других не растят, не пускают и не слышат. А это уже вопрос не узко кадровый — это вопрос качества внешнеполитического мышления.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
На постсоветском пространстве давно работает замкнутая магазинная витрина. Годами на ней мелькают одни и те же люди, одни и те же тезисы и схемы. На словах все признают: нужна «когнитивная» безопасность, опора на прогнозы и раннее выявление рисков. Но кто этим займется? Кадровый резерв — до смешного узкий.
Особенно это заметно на Южном Кавказе. С 2020 года регион пережил 44-дневную войну в Карабахе, кризисы на армяно-азербайджанской границе весной 2021-го, тяжёлую эскалацию 12–14 сентября 2022-го и азербайджанскую операцию 19–20 сентября 2023-го, после которой Карабах почти полностью лишился армянского населения.
Каждое из этих событий должно было заставить жёстко пересмотреть российскую аналитику. Не заставило. Публичные комментаторы, которые в критические дни отделывались запоздалыми, сглаженными и самоуспокоительными ответами, остались на своих местах. Так родилась удобная отговорка: «других экспертов нет». Она снимает любые вопросы — о качестве, об ответственности за провалы, о подготовке новых людей.
В итоге экспертная среда всё больше напоминает механизм самовоспроизводства. Конференции, доклады, круглые столы и телеэфиры ценятся выше реального знания региона. Экспертность подменяется статусом доступа. Тот, кто уже внутри системы, получает новые гранты и проекты. А тот, кто знает языки, местные источники, реальную внутриполитическую кухню и поле, часто остаётся за бортом официального оборота. Или уходит из профессии вовсе.
В России не сложилось устойчивой школы современного кавказоведения, сопоставимой с масштабом угроз. Есть отдельные специалисты, точечные исследования, личные компетенции — но нет системы, которая готовила бы экспертов по Армении, Азербайджану, Грузии, Абхазии, Южной Осетии и Северному Кавказу как единому целому. Кавказ по-прежнему рассматривают фрагментированно: конфликты, этнические сюжеты, дипломатические линии, отдельные кризисы.
Параллельно всё больше кадров и организационных сил уходит в Центральную Азию. Это и понятно, поскольку регион действительно стал одним из ключевых для российской политики. Но перекос создаёт слепую зону. Кавказ — наше ближнее, конфликтное, инфраструктурно важное и внешне уязвимое направление. В экспертной повестке его вспоминают после очередного конфликта, а потом снова вытесняют более модными темами.
Есть и жанровая проблема. Многие доклады о постсоветском пространстве выглядят аккуратно, институционально — но острые углы в них старательно сглаживаются. Неудобные сюжеты выводятся за скобки. Любая критика воспринимается как нарушение «согласованного оптимизма». Доклад превращается в публичный отчёт: площадка есть, мероприятие прошло, в СМИ отметились, проблему обозначили. До уровня решений содержание доходит редко.
Добавлю сюда и кадровое старение — не столько возрастное, сколько мировоззренческое. Российская экспертиза часто продолжает описывать бывшие советские республики через категории «ближнего зарубежья», «естественной близости», «общей памяти» (особенно о ВоВ) и «советского наследия». Но эти страны давно живут в другой политической парадигме. У них свои элиты, новые поколения, иные образовательные траектории, другие внешние партнёры, свои медиа и символические проекты.
Игорь Задорин точно назвал этот процесс «разбеганием галактик». Дистанция между странами бывшего СССР растёт, а иллюзия сохраняющейся гуманитарной близости становится всё очевиднее.
Поэтому кризис экспертных площадок не залатать очередной «евразийской платформой», круглым столом или докладом о многополярности. Нужно менять саму логику: больше региональных языков, местных источников, полевой экспертизы, молодых кадров, права на ошибку и на критику. Меньше клубного самовоспроизводства, которое зачастую выдается за «элитарность».
Пока этого нет, формула «других экспертов нет» останется индульгенцией. Но других не растят, не пускают и не слышат. А это уже вопрос не узко кадровый — это вопрос качества внешнеполитического мышления.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Политика памяти как инструмент стратегической мобилизации
Давно не было разбора свежих статей, поэтому возвращаемся к полюбившемуся жанру. На этот раз — текст «Исторический нарратив как социальное пространство для цивилизационного столкновения». Ссылку не стану давать.
Текст интересен как симптом. Политика памяти здесь рассматривается в актуальном политическом тренде: как часть большого идеологического противостояния. Авторы помещают исторический нарратив в пространство «цивилизационного столкновения» и воспринимают память как поле борьбы России с коллективным Западом. Вы вздохнули, но дочитайте до конца.
Главный тезис ясен: надо успеть попасть в тренд. Исторические нарративы стали особым социальным пространством, где пересекаются память, институты, медиа, образование и политические практики. В этом пространстве Россия должна действовать эффективнее. Кто ж спорит.
Их претензия к отечественной политике памяти в том, что она остается слишком примордиалистской. То есть исходит из представления, что российская идентичность, память о Победе и принадлежность к общей исторической судьбе существуют как нечто устойчивое и самоочевидное.
Для авторов это стратегический ресурс: ответ на западный обвинительный нарратив о советском прошлом, уравнивание СССР и нацистской Германии, переописание Второй мировой войны.
Как вам заход? С учетом того, что в политике памяти авторы до этого не отметились.
Сильная сторона статьи — критика ритуализации памяти. Серия мероприятий «для галочки» не создает устойчивой идентичности. Киваю головой. Память не может жить только в официальных речах, парадных датах и помпезных акциях. Ей нужны вовлечение снизу, семейная и локальная связь, добровольное участие. Здесь авторы попадают в точку.
Но методологически статья слабее собственного замысла. Она заявлена как социологический очерк, однако социологии в ней почти нет. Нет эмпирики, анализа кейсов, опросов, интервью, дискурс-анализа. А зачем это сейчас авторам?! Нет разбора учебников, медиа, музеев, памятных практик и региональных различий. Для большинства это, видимо, лишнее.
Авторы утверждают, что российская политика памяти не перешла от примордиализма к конструктивизму, но не показывают, где это проявляется: в институтах, документах, практиках или языковых формулах.
Есть проблема и на концептуальном уровне. В статье слишком быстро собираются в единый блок Фукуяма, Хантингтон, Нора, Хальбвакс, Брубейкер, Восточная Европа, Великая Отечественная война и российская идентичность. Между большой геополитической рамкой и конкретной политикой памяти нужны промежуточные звенья: кто производит нарратив, через какие каналы и с каким эффектом. Эти механизмы не раскрыты.
Особенно спорно использование Брубейкера. Его идея «этничности без групп» направлена против восприятия групп как естественных коллективов. Авторы берут эту антиэссенциалистскую оптику — извините за умную фразу — и превращают ее в инструмент строительства нужной идентичности. Так конструктивизм упрощается до политтехнологии. Получается: раз идентичность создается, ее можно «собрать». Удобно.
На практике память конфликтна, фрагментарна, поколенчески неоднородна и зависит от доверия, локального опыта, травм, семейных историй и региональной специфики.
Главное ограничение статьи в том, что авторы говорят о сложном социальном пространстве памяти, но затем сужают его до противостояния России и Запада. Из поля зрения исчезают внутренние различия самой России: региональные памяти, память народов, советские травмы, локальные конфликты, религиозные и поколенческие различия. Мы это уже проходили.
Статья полезна как программный текст, но слаба как строгое исследование. Ее ценность — в постановке вопроса о переходе от формального ритуала к живым практикам соучастия. Ее уязвимость — в отсутствии полноценной методологии.
Я воспринимаю эту статью как симптом. Мы переходим не к науке, а к программным документам, товарищи. Только не совсем понятно, зачем вместо поощрения науки сваливаться в речи ЦК КПСС.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
Давно не было разбора свежих статей, поэтому возвращаемся к полюбившемуся жанру. На этот раз — текст «Исторический нарратив как социальное пространство для цивилизационного столкновения». Ссылку не стану давать.
Текст интересен как симптом. Политика памяти здесь рассматривается в актуальном политическом тренде: как часть большого идеологического противостояния. Авторы помещают исторический нарратив в пространство «цивилизационного столкновения» и воспринимают память как поле борьбы России с коллективным Западом. Вы вздохнули, но дочитайте до конца.
Главный тезис ясен: надо успеть попасть в тренд. Исторические нарративы стали особым социальным пространством, где пересекаются память, институты, медиа, образование и политические практики. В этом пространстве Россия должна действовать эффективнее. Кто ж спорит.
Их претензия к отечественной политике памяти в том, что она остается слишком примордиалистской. То есть исходит из представления, что российская идентичность, память о Победе и принадлежность к общей исторической судьбе существуют как нечто устойчивое и самоочевидное.
Для авторов это стратегический ресурс: ответ на западный обвинительный нарратив о советском прошлом, уравнивание СССР и нацистской Германии, переописание Второй мировой войны.
Как вам заход? С учетом того, что в политике памяти авторы до этого не отметились.
Сильная сторона статьи — критика ритуализации памяти. Серия мероприятий «для галочки» не создает устойчивой идентичности. Киваю головой. Память не может жить только в официальных речах, парадных датах и помпезных акциях. Ей нужны вовлечение снизу, семейная и локальная связь, добровольное участие. Здесь авторы попадают в точку.
Но методологически статья слабее собственного замысла. Она заявлена как социологический очерк, однако социологии в ней почти нет. Нет эмпирики, анализа кейсов, опросов, интервью, дискурс-анализа. А зачем это сейчас авторам?! Нет разбора учебников, медиа, музеев, памятных практик и региональных различий. Для большинства это, видимо, лишнее.
Авторы утверждают, что российская политика памяти не перешла от примордиализма к конструктивизму, но не показывают, где это проявляется: в институтах, документах, практиках или языковых формулах.
Есть проблема и на концептуальном уровне. В статье слишком быстро собираются в единый блок Фукуяма, Хантингтон, Нора, Хальбвакс, Брубейкер, Восточная Европа, Великая Отечественная война и российская идентичность. Между большой геополитической рамкой и конкретной политикой памяти нужны промежуточные звенья: кто производит нарратив, через какие каналы и с каким эффектом. Эти механизмы не раскрыты.
Особенно спорно использование Брубейкера. Его идея «этничности без групп» направлена против восприятия групп как естественных коллективов. Авторы берут эту антиэссенциалистскую оптику — извините за умную фразу — и превращают ее в инструмент строительства нужной идентичности. Так конструктивизм упрощается до политтехнологии. Получается: раз идентичность создается, ее можно «собрать». Удобно.
На практике память конфликтна, фрагментарна, поколенчески неоднородна и зависит от доверия, локального опыта, травм, семейных историй и региональной специфики.
Главное ограничение статьи в том, что авторы говорят о сложном социальном пространстве памяти, но затем сужают его до противостояния России и Запада. Из поля зрения исчезают внутренние различия самой России: региональные памяти, память народов, советские травмы, локальные конфликты, религиозные и поколенческие различия. Мы это уже проходили.
Статья полезна как программный текст, но слаба как строгое исследование. Ее ценность — в постановке вопроса о переходе от формального ритуала к живым практикам соучастия. Ее уязвимость — в отсутствии полноценной методологии.
Я воспринимаю эту статью как симптом. Мы переходим не к науке, а к программным документам, товарищи. Только не совсем понятно, зачем вместо поощрения науки сваливаться в речи ЦК КПСС.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Дагестан при Меликове: память как система управления идентичностью
За время правления Сергея Меликова (о его уходе я писала выше) в Дагестане сложилась одна из самых разветвленных региональных сетей политики памяти в России.
По открытым данным, с октября 2020 года по май 2026 года в республике появилось минимум 200–220 новых стационарных объектов памяти. Это памятники, стелы, бюсты, мемориальные доски, плиты, аллеи, «Сады памяти» и локальные мемориальные зоны.
Цифра остается осторожной нижней оценкой. Единого публичного реестра таких объектов нет, а многие муниципалитеты отражают открытия в новостях без точного счета. Реальный масштаб, вероятно, выше.
Главная особенность периода Меликова — переход от отдельных памятных инициатив к широкой муниципальной сети.
1️⃣ «Сады памяти». К 2025 году они были созданы во всех 52 муниципальных образованиях Дагестана. Формально это ландшафтные объекты, но в политическом смысле они работают как новые места коллективной памяти. Через них военная память закрепляется в каждом районе и городе.
2️⃣ Мемориализация СВО. После 2022 года динамика резко ускорилась. Мемориальные доски и плиты стали открывать в школах, селах, на фасадах домов, в районных центрах. Только по найденным публикациям можно подтвердить не менее 115–130 мемориальных досок и плит.
🔺 В Сулейман-Стальском районе были установлены плиты в честь 40 погибших участников СВО.
🔺 В Табасаранском районе за несколько волн открытий появилось минимум 39 мемориальных досок.
🔺 В Кизляре в одной школе в 2026 году открыли доски сразу 12 выпускникам — участникам СВО.
Динамика показывает важный сдвиг. До 2022 года республиканская политика памяти в большей степени опиралась на Великую Отечественную войну, советское наследие, культурные фигуры и локальных героев. После начала СВО центр тяжести сместился к школьной, сельской и районной мемориализации современных погибших.
3️⃣ Крупные памятники и символические объекты. За этот период появились памятник медикам, погибшим в период пандемии, памятник жертвам политических репрессий, мемориал защитникам Отечества в Каспийске, стела «Каспийск — город трудовой доблести», Аллея Героев СВО, бюсты и памятники Расулу Гамзатову, Фазу Алиевой, Сулейману Стальскому, Джелал-эд-Дину Коркмасову и другим фигурам.
По открытым источникам таких крупных и средних объектов набирается не менее 35–40.
Отдельный масштаб демонстрирует школьная инфраструктура памяти. К январю 2026 года в Дагестане было уже более 3,5 тысячи «Парт Героя». Их нельзя автоматически отнести только к периоду Меликова, потому что проект стартовал раньше. Однако темпы последних лет показательны: в декабре 2022 года в республике за один день открыли 502 «Парты Героя», а к концу 2023 года их число оценивалось примерно в 2 тысячи.
При Меликове в Дагестане произошла массовая институционализация локальной памяти. Минимум 200–220 новых физических объектов и тысячи школьных мемориальных форм показывают, что память стала одним из инструментов управления идентичностью республики.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
За время правления Сергея Меликова (о его уходе я писала выше) в Дагестане сложилась одна из самых разветвленных региональных сетей политики памяти в России.
По открытым данным, с октября 2020 года по май 2026 года в республике появилось минимум 200–220 новых стационарных объектов памяти. Это памятники, стелы, бюсты, мемориальные доски, плиты, аллеи, «Сады памяти» и локальные мемориальные зоны.
Цифра остается осторожной нижней оценкой. Единого публичного реестра таких объектов нет, а многие муниципалитеты отражают открытия в новостях без точного счета. Реальный масштаб, вероятно, выше.
Главная особенность периода Меликова — переход от отдельных памятных инициатив к широкой муниципальной сети.
Динамика показывает важный сдвиг. До 2022 года республиканская политика памяти в большей степени опиралась на Великую Отечественную войну, советское наследие, культурные фигуры и локальных героев. После начала СВО центр тяжести сместился к школьной, сельской и районной мемориализации современных погибших.
По открытым источникам таких крупных и средних объектов набирается не менее 35–40.
Отдельный масштаб демонстрирует школьная инфраструктура памяти. К январю 2026 года в Дагестане было уже более 3,5 тысячи «Парт Героя». Их нельзя автоматически отнести только к периоду Меликова, потому что проект стартовал раньше. Однако темпы последних лет показательны: в декабре 2022 года в республике за один день открыли 502 «Парты Героя», а к концу 2023 года их число оценивалось примерно в 2 тысячи.
При Меликове в Дагестане произошла массовая институционализация локальной памяти. Минимум 200–220 новых физических объектов и тысячи школьных мемориальных форм показывают, что память стала одним из инструментов управления идентичностью республики.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Реабилитация жертв советских репрессий в Узбекистане
Зайду на территорию именитых экспертов по Узбекистану. И немного потопчусь. Но кейс невероятно важен для политики памяти и современных политических реалий.
Решение Верховного суда Узбекистана об оправдании 161 человека, привлеченного к ответственности в 1920–1934 годах за борьбу с советской властью, имеет важное правовое и историческое значение. Оно показывает, как современное государство пересматривает советское наследие и меняет подход к оценке событий раннего советского периода.
В советской правовой и политической системе эти люди рассматривались как участники «басмаческого движения», организаторы вооруженных групп, пособники антисоветских восстаний и фигуранты дел о «контрреволюционной деятельности». Такая терминология была частью официального языка того времени. Через нее любое сопротивление новой власти описывалось как преступление против государства.
Современная узбекская оценка этих событий конструируется совершенно иначе. Действия многих осужденных теперь рассматриваются в контексте борьбы за независимость, сохранение традиционного уклада, религиозной идентичности и национального достоинства. Это не отменяет сложности самого периода, но позволяет выйти за пределы советской обвинительной схемы.
6 мая 2026 года Верховный суд Узбекистана пересмотрел восемь уголовных дел. Эти дела были связаны с решениями советских репрессивных органов, включая структуры Туркестанского фронта и «тройки» ОГПУ. В отношении всех 161 человек были вынесены оправдательные решения по реабилитирующим основаниям.
Здесь важна юридическая сторона вопроса. Оправдание означает, что прежние обвинения признаны несостоятельными с точки зрения права. Это отнюдь не символическое «прощение» и не политическая амнистия. Это признание того, что советские приговоры во многих случаях были связаны с политическим насилием, а не с полноценным правосудием.
Особое значение имеет социальный состав реабилитированных. В этих списках были не только политические лидеры или известные участники сопротивления. Среди них встречаются крестьяне, ремесленники, торговцы, жители Ферганы, Бухары, Намангана, Каттакургана и других регионов. Это показывает, что репрессии затрагивали широкий круг людей и проникали в повседневную жизнь местных общин.
Советская власть преследовала не только вооруженное сопротивление. Под подозрение попадали люди, которые могли помогать повстанческим группам, сохранять связи с прежними структурами, поддерживать традиционные формы жизни или просто не вписываться в новую политическую модель. Поэтому реабилитация таких людей возвращает в историческую память не отдельные имена (как принято после 1991 года), а целые социальные группы, вытесненные из официального рассказа о прошлом.
С 2020 года в Узбекистане эта работа приобрела системный характер. Государство активнее обращается к теме жертв политических репрессий, изучает архивные материалы, создает музеи памяти, готовит списки реабилитированных. По данным Верховного суда, за последние годы были оправданы уже более 1,2 тысячи человек, пострадавших от советских репрессий.
То есть решение по 161 узбекистанцу является частью более широкого процесса. Узбекистан пересматривает советскую интерпретацию собственной истории и формирует национальную политику памяти, в которой жертвы репрессий получают новое место.
Главный смысл этой реабилитации состоит в восстановлении исторической справедливости. Она возвращает людям имена, семьям — память, а обществу — возможность иначе посмотреть на сложный период своей истории.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
Зайду на территорию именитых экспертов по Узбекистану. И немного потопчусь. Но кейс невероятно важен для политики памяти и современных политических реалий.
Решение Верховного суда Узбекистана об оправдании 161 человека, привлеченного к ответственности в 1920–1934 годах за борьбу с советской властью, имеет важное правовое и историческое значение. Оно показывает, как современное государство пересматривает советское наследие и меняет подход к оценке событий раннего советского периода.
В советской правовой и политической системе эти люди рассматривались как участники «басмаческого движения», организаторы вооруженных групп, пособники антисоветских восстаний и фигуранты дел о «контрреволюционной деятельности». Такая терминология была частью официального языка того времени. Через нее любое сопротивление новой власти описывалось как преступление против государства.
Современная узбекская оценка этих событий конструируется совершенно иначе. Действия многих осужденных теперь рассматриваются в контексте борьбы за независимость, сохранение традиционного уклада, религиозной идентичности и национального достоинства. Это не отменяет сложности самого периода, но позволяет выйти за пределы советской обвинительной схемы.
6 мая 2026 года Верховный суд Узбекистана пересмотрел восемь уголовных дел. Эти дела были связаны с решениями советских репрессивных органов, включая структуры Туркестанского фронта и «тройки» ОГПУ. В отношении всех 161 человек были вынесены оправдательные решения по реабилитирующим основаниям.
Здесь важна юридическая сторона вопроса. Оправдание означает, что прежние обвинения признаны несостоятельными с точки зрения права. Это отнюдь не символическое «прощение» и не политическая амнистия. Это признание того, что советские приговоры во многих случаях были связаны с политическим насилием, а не с полноценным правосудием.
Особое значение имеет социальный состав реабилитированных. В этих списках были не только политические лидеры или известные участники сопротивления. Среди них встречаются крестьяне, ремесленники, торговцы, жители Ферганы, Бухары, Намангана, Каттакургана и других регионов. Это показывает, что репрессии затрагивали широкий круг людей и проникали в повседневную жизнь местных общин.
Советская власть преследовала не только вооруженное сопротивление. Под подозрение попадали люди, которые могли помогать повстанческим группам, сохранять связи с прежними структурами, поддерживать традиционные формы жизни или просто не вписываться в новую политическую модель. Поэтому реабилитация таких людей возвращает в историческую память не отдельные имена (как принято после 1991 года), а целые социальные группы, вытесненные из официального рассказа о прошлом.
С 2020 года в Узбекистане эта работа приобрела системный характер. Государство активнее обращается к теме жертв политических репрессий, изучает архивные материалы, создает музеи памяти, готовит списки реабилитированных. По данным Верховного суда, за последние годы были оправданы уже более 1,2 тысячи человек, пострадавших от советских репрессий.
То есть решение по 161 узбекистанцу является частью более широкого процесса. Узбекистан пересматривает советскую интерпретацию собственной истории и формирует национальную политику памяти, в которой жертвы репрессий получают новое место.
Главный смысл этой реабилитации состоит в восстановлении исторической справедливости. Она возвращает людям имена, семьям — память, а обществу — возможность иначе посмотреть на сложный период своей истории.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Forwarded from Коммерсантъ
Тема Великой Отечественной войны по-прежнему объединяет россиян, следует из данных ВЦИОМ.
Праздновать День Победы собираются 82% респондентов, а 49% намерены принять участие в приуроченных к нему торжествах.
В целом 9 Мая конкурирует с Новым годом за звание самого главного праздника россиян, хотя доля тех, кто считает его прежде всего «днем памяти и скорби», за последние 20 лет заметно выросла, особенно среди молодых.
✔️ Подписывайтесь на «Ъ» в Telegram | в MAX
Праздновать День Победы собираются 82% респондентов, а 49% намерены принять участие в приуроченных к нему торжествах.
В целом 9 Мая конкурирует с Новым годом за звание самого главного праздника россиян, хотя доля тех, кто считает его прежде всего «днем памяти и скорби», за последние 20 лет заметно выросла, особенно среди молодых.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
9 Мая в Азербайджане: память о Второй мировой войне и новая иерархия побед
В ближайшее время появится мой большой материал об особенности политики памяти 9 мая в государстах Южного Кавказа. А пока — не менее важная тема. В Азербайджане к 81-й годовщине Победы над фашизмом участникам Второй мировой войны выплатили единовременную материальную помощь.
Участники войны получили по 2750 манатов. Вдовы погибших фронтовиков, труженики тыла, сотрудники специальных формирований и жители блокадного Ленинграда — по 1500 манатов. Всего выплаты охватили около 2000 человек, среди них — 13 непосредственных участников Второй мировой войны.
Эта новость важна не только как социальная мера. Она показывает, как сегодня в Азербайджане устроена память о 9 Мая.
Ключевая деталь — формулировка «Вторая мировая война». Это широкий международный язык памяти. Он связан с победой над фашизмом, антигитлеровской коалицией, фронтом, тылом и общей трагедией XX века. В такой рамке 9 Мая сохраняет моральное и историческое значение, но звучит шире советской интерпретации Великой Отечественной войны и позволяет Азербайджану удерживать дистанцию от российской версии 9 Мая.
Для Азербайджана такая рамка особенно удобна. Государство сохраняет уважение к поколению войны, подчеркивает вклад фронтовиков, тружеников тыла, блокадников, конечно же, напоминает о роли бакинской нефти в военной экономике. При этом память о 1941–1945 годах включается в национальный патриотический канон без полного растворения в советско-российской версии Победы.
Цифра 13 ветеранов показательна. Живая память почти ушла. Поэтому государство поддерживает ее через выплаты, официальные церемонии и устойчивые символы благодарности. 9 Мая постепенно становится днем уважения к поколению войны, исторической преемственности и социальной заботы.
После 2020 года центр победной символики в Азербайджане сместился к 8 Ноября, Дню Победы в Отечественной войне. Эта дата связана с Карабахом, Шушой, установлением контроля над территориями и современной азербайджанской армией.
Поэтому в Азербайджане сегодня действуют две разные рамки памяти.
🔺 9 Мая — историческая память о Второй мировой войне, победе над фашизмом, фронтовиках, тыле и бакинской нефти.
🔺 8 Ноября — политическая память о современной победе, Карабахе и новой государственности.
Новость о выплатах хорошо показывает этот баланс. 9 Мая сохраняется в официальном календаре и социальной политике государства. Главная победная энергия современной азербайджанской памяти после 2020 года связана уже с 8 Ноября.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
В ближайшее время появится мой большой материал об особенности политики памяти 9 мая в государстах Южного Кавказа. А пока — не менее важная тема. В Азербайджане к 81-й годовщине Победы над фашизмом участникам Второй мировой войны выплатили единовременную материальную помощь.
Участники войны получили по 2750 манатов. Вдовы погибших фронтовиков, труженики тыла, сотрудники специальных формирований и жители блокадного Ленинграда — по 1500 манатов. Всего выплаты охватили около 2000 человек, среди них — 13 непосредственных участников Второй мировой войны.
Эта новость важна не только как социальная мера. Она показывает, как сегодня в Азербайджане устроена память о 9 Мая.
Ключевая деталь — формулировка «Вторая мировая война». Это широкий международный язык памяти. Он связан с победой над фашизмом, антигитлеровской коалицией, фронтом, тылом и общей трагедией XX века. В такой рамке 9 Мая сохраняет моральное и историческое значение, но звучит шире советской интерпретации Великой Отечественной войны и позволяет Азербайджану удерживать дистанцию от российской версии 9 Мая.
Для Азербайджана такая рамка особенно удобна. Государство сохраняет уважение к поколению войны, подчеркивает вклад фронтовиков, тружеников тыла, блокадников, конечно же, напоминает о роли бакинской нефти в военной экономике. При этом память о 1941–1945 годах включается в национальный патриотический канон без полного растворения в советско-российской версии Победы.
Цифра 13 ветеранов показательна. Живая память почти ушла. Поэтому государство поддерживает ее через выплаты, официальные церемонии и устойчивые символы благодарности. 9 Мая постепенно становится днем уважения к поколению войны, исторической преемственности и социальной заботы.
После 2020 года центр победной символики в Азербайджане сместился к 8 Ноября, Дню Победы в Отечественной войне. Эта дата связана с Карабахом, Шушой, установлением контроля над территориями и современной азербайджанской армией.
Поэтому в Азербайджане сегодня действуют две разные рамки памяти.
Новость о выплатах хорошо показывает этот баланс. 9 Мая сохраняется в официальном календаре и социальной политике государства. Главная победная энергия современной азербайджанской памяти после 2020 года связана уже с 8 Ноября.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
«У нас разное прошлое»: как Европа пересобирает память о Победе
Предлагаю посмотреть на нарративные линии, связанные с 8 и 9 мая. Насколько они отличаются в России и в Европе? И как современная политика влияет на политику памяти?
В стенограмме Европейской службы внешних связей по итогам пресс-конференции Каи Каллас и Майи Санду в Кишиневе 8 мая 2026 года этот сюжет прозвучал как прямой вопрос о конфликте памятных дат. Каллас спросили, как Молдавия может совместить две разные традиции: для одних граждан 9 мая остается Днем Победы, для других — Днем Европы.
Ответ Каллас сконструирован через балтийский опыт. Она заявила, что если бы после окончания Второй мировой войны Сталин предоставил Эстонии, Латвии и Литве свободу и возможность самостоятельно выбирать свой путь, этот день мог бы восприниматься как День Победы. Однако для стран Балтии, по ее словам, после 1945 года начался новый период насилия, давления и несвободы.
В таком контексте прозвучала ее ключевая формула: «у нас разное прошлое». При этом Каллас предложила сместить акцент с исторических разногласий на «общее будущее», которое, в ее интерпретации, символизирует День Европы.
🔺 Как Европа по-разному отмечает 8–9 мая
Франция сохраняет классический государственный ритуал 8 мая. В 2026 году Эммануэль Макрон председательствовал на церемонии 81-й годовщины Победы 8 мая 1945 года. Он возложил венок к статуе генерала де Голля, затем у Триумфальной арки — к могиле Неизвестного солдата и вновь зажег пламя памяти. Французская модель строится вокруг республиканской традиции, Сопротивления, фигуры де Голля и воинского церемониала. |
Великобритания использует формулу VE Day — День Победы в Европе. В заявлении Кира Стармера к 81-й годовщине акцент был сделан на благодарности британским вооруженным силам, ветеранам Второй мировой войны, их жертве и защите мира. В этом случае память о войне подается через британский национальный опыт: армию, тыл, ветеранов и поколение военного времени.
Германия говорит на другом языке памяти. Канцлер Фридрих Мерц назвал 8 мая 1945 года днем освобождения для миллионов людей, Германии и Европы, а также напоминанием о том, к чему ведет ненависть. Он связал эту дату с обязательством защищать свободную демократическую Германию в сильной Европе. В немецкой рамке 8 мая — прежде всего день освобождения от нацизма, памяти жертв и моральной ответственности.
Польша отмечает 8 мая как Национальный день Победы. В 2026 году центральные торжества прошли у могилы Неизвестного солдата в Варшаве. При этом польская официальная формула содержит важную оговорку: капитуляция Германии завершила войну в Европе, однако для Польши послевоенный порядок означал длительное пребывание в сфере влияния СССР. Поэтому память о Победе сразу соединяется с темой ограниченного суверенитета после 1945 года.
Украина после закона 2023 года ежегодно отмечает 8 мая как День памяти и победы над нацизмом во Второй мировой войне 1939–1945 годов. Это сознательное смещение даты и языка памяти в сторону общеевропейской модели. На первый план выведены память, жертвы, борьба с нацизмом и политическое дистанцирование от советского и российского 9 Мая.
Институты ЕС 9 мая празднуют День Европы. В 2026 году Еврокомиссия описала его как годовщину Декларации Шумана 1950 года, начало европейской интеграции, символ мира, солидарности и объединения. В этой рамке 9 мая связано уже не с военной Победой, а с послевоенным политическим проектом Западной Европы.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
Предлагаю посмотреть на нарративные линии, связанные с 8 и 9 мая. Насколько они отличаются в России и в Европе? И как современная политика влияет на политику памяти?
В стенограмме Европейской службы внешних связей по итогам пресс-конференции Каи Каллас и Майи Санду в Кишиневе 8 мая 2026 года этот сюжет прозвучал как прямой вопрос о конфликте памятных дат. Каллас спросили, как Молдавия может совместить две разные традиции: для одних граждан 9 мая остается Днем Победы, для других — Днем Европы.
Ответ Каллас сконструирован через балтийский опыт. Она заявила, что если бы после окончания Второй мировой войны Сталин предоставил Эстонии, Латвии и Литве свободу и возможность самостоятельно выбирать свой путь, этот день мог бы восприниматься как День Победы. Однако для стран Балтии, по ее словам, после 1945 года начался новый период насилия, давления и несвободы.
В таком контексте прозвучала ее ключевая формула: «у нас разное прошлое». При этом Каллас предложила сместить акцент с исторических разногласий на «общее будущее», которое, в ее интерпретации, символизирует День Европы.
Франция сохраняет классический государственный ритуал 8 мая. В 2026 году Эммануэль Макрон председательствовал на церемонии 81-й годовщины Победы 8 мая 1945 года. Он возложил венок к статуе генерала де Голля, затем у Триумфальной арки — к могиле Неизвестного солдата и вновь зажег пламя памяти. Французская модель строится вокруг республиканской традиции, Сопротивления, фигуры де Голля и воинского церемониала. |
Великобритания использует формулу VE Day — День Победы в Европе. В заявлении Кира Стармера к 81-й годовщине акцент был сделан на благодарности британским вооруженным силам, ветеранам Второй мировой войны, их жертве и защите мира. В этом случае память о войне подается через британский национальный опыт: армию, тыл, ветеранов и поколение военного времени.
Германия говорит на другом языке памяти. Канцлер Фридрих Мерц назвал 8 мая 1945 года днем освобождения для миллионов людей, Германии и Европы, а также напоминанием о том, к чему ведет ненависть. Он связал эту дату с обязательством защищать свободную демократическую Германию в сильной Европе. В немецкой рамке 8 мая — прежде всего день освобождения от нацизма, памяти жертв и моральной ответственности.
Польша отмечает 8 мая как Национальный день Победы. В 2026 году центральные торжества прошли у могилы Неизвестного солдата в Варшаве. При этом польская официальная формула содержит важную оговорку: капитуляция Германии завершила войну в Европе, однако для Польши послевоенный порядок означал длительное пребывание в сфере влияния СССР. Поэтому память о Победе сразу соединяется с темой ограниченного суверенитета после 1945 года.
Украина после закона 2023 года ежегодно отмечает 8 мая как День памяти и победы над нацизмом во Второй мировой войне 1939–1945 годов. Это сознательное смещение даты и языка памяти в сторону общеевропейской модели. На первый план выведены память, жертвы, борьба с нацизмом и политическое дистанцирование от советского и российского 9 Мая.
Институты ЕС 9 мая празднуют День Европы. В 2026 году Еврокомиссия описала его как годовщину Декларации Шумана 1950 года, начало европейской интеграции, символ мира, солидарности и объединения. В этой рамке 9 мая связано уже не с военной Победой, а с послевоенным политическим проектом Западной Европы.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Трамп вписал 8 мая в американский календарь как День Победы
Из рубрики «пока мы спали».
Президент США Дональд Трамп провозгласил 8 мая 2026 года Днём Победы во Второй мировой войне. Формально это президентская прокламация, приуроченная к годовщине капитуляции нацистской Германии в Европе. С политической точки зрения Вашингтон переосмысляет память о Второй мировой войне, помещая её в подчеркнуто американскую рамку.
В тексте Белого дома победа над нацизмом описана как «великий триумф Америки» и её союзников над тиранией в Европе. Акцент сделан на силе американских Вооружённых сил, высадке в Нормандии, битве в Арденнах, кампаниях в Северной Африке и Западной Европе. Отдельный смысловой акцент — на жертвах. В прокламации говорится о более чем 250 тысячах американцев, погибших в борьбе против нацистского режима. Цифра вписывается в официальную американскую статистику. Всего во Второй мировой войне служили около 16 млн граждан США, 405 399 американцев погибли, включая пропавших без вести. На Европейском театре военных действий, по данным американского военного ведомства, погибли около 250 тысяч военнослужащих США.
Исторически 8 мая связано с окончанием войны в Европе. Первый акт капитуляции Германии был подписан 7 мая 1945 года в Реймсе, в штабе генерала Дуайта Эйзенхауэра. Затем документ был подтверждён 8 мая в Берлине. Поэтому в западной традиции закрепился V‑E Day — Victory in Europe Day, а в советской и постсоветской традиции центральной датой стало 9 мая.
Главная особенность нынешней прокламации — перенос акцента с общей союзнической победы на американское участие и американскую цену этой победы. В этом смысле документ работает как полноценный акт политики памяти. США возвращают 1945 год в собственный национальный календарь с помощьюполитического исторического первенства.
Это особенно показательно в год 250-летия американской независимости. В прокламации память о Второй мировой войне более чем напрямую связывается с современной армией США, суверенитетом и готовностью противостоять угрозам. Так прошлое превращается в аргумент текущей политики: победа 1945 года используется для подтверждения образа Америки как державы, которая защищает свободу силой оружия, мобилизацией общества и утверждением своей исторической миссии.
Вы сомневались?
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
Из рубрики «пока мы спали».
Президент США Дональд Трамп провозгласил 8 мая 2026 года Днём Победы во Второй мировой войне. Формально это президентская прокламация, приуроченная к годовщине капитуляции нацистской Германии в Европе. С политической точки зрения Вашингтон переосмысляет память о Второй мировой войне, помещая её в подчеркнуто американскую рамку.
В тексте Белого дома победа над нацизмом описана как «великий триумф Америки» и её союзников над тиранией в Европе. Акцент сделан на силе американских Вооружённых сил, высадке в Нормандии, битве в Арденнах, кампаниях в Северной Африке и Западной Европе. Отдельный смысловой акцент — на жертвах. В прокламации говорится о более чем 250 тысячах американцев, погибших в борьбе против нацистского режима. Цифра вписывается в официальную американскую статистику. Всего во Второй мировой войне служили около 16 млн граждан США, 405 399 американцев погибли, включая пропавших без вести. На Европейском театре военных действий, по данным американского военного ведомства, погибли около 250 тысяч военнослужащих США.
Исторически 8 мая связано с окончанием войны в Европе. Первый акт капитуляции Германии был подписан 7 мая 1945 года в Реймсе, в штабе генерала Дуайта Эйзенхауэра. Затем документ был подтверждён 8 мая в Берлине. Поэтому в западной традиции закрепился V‑E Day — Victory in Europe Day, а в советской и постсоветской традиции центральной датой стало 9 мая.
Главная особенность нынешней прокламации — перенос акцента с общей союзнической победы на американское участие и американскую цену этой победы. В этом смысле документ работает как полноценный акт политики памяти. США возвращают 1945 год в собственный национальный календарь с помощью
Это особенно показательно в год 250-летия американской независимости. В прокламации память о Второй мировой войне более чем напрямую связывается с современной армией США, суверенитетом и готовностью противостоять угрозам. Так прошлое превращается в аргумент текущей политики: победа 1945 года используется для подтверждения образа Америки как державы, которая защищает свободу силой оружия, мобилизацией общества и утверждением своей исторической миссии.
Вы сомневались?
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
The White House
Victory Day for World War II, 2026
BY THE PRESIDENT OF THE UNITED STATES OF AMERICA A PROCLAMATION As we celebrate Victory Day for World War II –- we celebrate America's monumental triumph Every child deserves a safe and nurturing home where they can learn, grow, and reach their full potential.…
«Здесь понимают, что такое 9 Мая». Как отмечают День Победы в мире и почему память о Второй мировой вызывает ожесточенные споры?
Немного рассказала об особенностях 9 мая в Армении, Азербайджане и Грузии. Важный материал на Лента.ру.
Немного рассказала об особенностях 9 мая в Армении, Азербайджане и Грузии. Важный материал на Лента.ру.
Lenta.RU
Как в мире отмечают День Победы: фотогалерея, традиции 9 Мая
День Победы отмечают не только в России, но и во многих других странах мира. В одних государствах это официальный праздник и выходной день, в других окончание Второй мировой войны вспоминают 8 мая по европейскому образцу, а где-то эта дата соседствует или…
Рейхстаг был взят Красной армией 30 апреля 1945 года после тяжелых боев в Берлине. По официальному материалу Бундестага, в нижних помещениях здания еще оставались немецкие военные, когда верхние уровни уже занимали советские части. В последующие дни солдаты приходили к зданию как к символу победы над гитлеровской Германией и оставляли на стенах имена, даты, маршруты, родные города, воинские части, короткие лозунги и личные реплики. Писали цветным мелом, углем, обгоревшими кусками дерева, иногда на высоте, куда добирались, встав на плечи товарищам или залезая на балюстрады.
Большая часть надписей представляла собой простую модель личного присутствия. По данным Бундестага, типичная запись начиналась словами «здесь был», после чего следовали фамилия, дата, звание, воинская часть, город или регион. В официальном буклете Бундестага приведены разные примеры таких следов: упоминания Донбасса, Украины, Кавказа, Еревана, Новосибирска, маршрут «Тегеран — Баку — Берлин», эмоциональная фраза «За Ленинград заплатили», а также военные записи, связанные с переправой через Шпрее. Встречаются и личные детали. Например, сердце со словами «Анатолий и Галина».
Принципиально важно, что эти надписи не стоит рассматривать как исключительно «русские» в узком этническом смысле, хотя в западных текстах их часто обозначают как Russian graffiti. Это кириллические надписи солдат Красной армии — людей из разных республик, городов и регионов СССР. В этом смысле стены Рейхстага сохранили свидетельство не только финала Берлинской операции, но и многонационального состава армии-победительницы. Официальный текст Бундестага отдельно подчеркивает: география надписей отражает этническое разнообразие народов Советского Союза.
После войны часть этих следов оказалась скрыта. В 1960-е годы архитектор Пауль Баумгартен перестраивал Рейхстаг и закрыл исторические стены гипсоволокнистыми панелями. В этом был свой исторический парадокс: послевоенная попытка нейтрализовать прежний интерьер одновременно сохранила значительную часть надписей. Десятилетиями они находились за обшивкой и снова открылись только в 1995 году, когда Норман Фостер начал реконструкцию здания под новый пленарный зал Бундестага.
Фостер советовал немецкому парламенту не скрывать боевые следы здания и не стирать граффити Красной армии. В 2002 году, по сообщениям прессы, вопрос об удалении надписей снова поднимался, но предложение не получило поддержки. В итоге победила логика сохранения как исторического свидетельства.
Я видела эти надписи в здании Бундестага в 2010 году лично. Вся наша делегация молчала. Никто не произнес ни слова. Но плакали все.
С Днем Победы!
Большая часть надписей представляла собой простую модель личного присутствия. По данным Бундестага, типичная запись начиналась словами «здесь был», после чего следовали фамилия, дата, звание, воинская часть, город или регион. В официальном буклете Бундестага приведены разные примеры таких следов: упоминания Донбасса, Украины, Кавказа, Еревана, Новосибирска, маршрут «Тегеран — Баку — Берлин», эмоциональная фраза «За Ленинград заплатили», а также военные записи, связанные с переправой через Шпрее. Встречаются и личные детали. Например, сердце со словами «Анатолий и Галина».
Принципиально важно, что эти надписи не стоит рассматривать как исключительно «русские» в узком этническом смысле, хотя в западных текстах их часто обозначают как Russian graffiti. Это кириллические надписи солдат Красной армии — людей из разных республик, городов и регионов СССР. В этом смысле стены Рейхстага сохранили свидетельство не только финала Берлинской операции, но и многонационального состава армии-победительницы. Официальный текст Бундестага отдельно подчеркивает: география надписей отражает этническое разнообразие народов Советского Союза.
После войны часть этих следов оказалась скрыта. В 1960-е годы архитектор Пауль Баумгартен перестраивал Рейхстаг и закрыл исторические стены гипсоволокнистыми панелями. В этом был свой исторический парадокс: послевоенная попытка нейтрализовать прежний интерьер одновременно сохранила значительную часть надписей. Десятилетиями они находились за обшивкой и снова открылись только в 1995 году, когда Норман Фостер начал реконструкцию здания под новый пленарный зал Бундестага.
Фостер советовал немецкому парламенту не скрывать боевые следы здания и не стирать граффити Красной армии. В 2002 году, по сообщениям прессы, вопрос об удалении надписей снова поднимался, но предложение не получило поддержки. В итоге победила логика сохранения как исторического свидетельства.
Я видела эти надписи в здании Бундестага в 2010 году лично. Вся наша делегация молчала. Никто не произнес ни слова. Но плакали все.
С Днем Победы!
Forwarded from Сектор гор
Вклад республик Южного Кавказа в Великую Отечественную войну измеряется числом призванных, масштабом потерь, количеством награжденных, ролью национальных соединений и значением тыла.
Из Азербайджанской ССР на фронт ушли, по разным оценкам, от 600 до 681 тысячи человек. Это примерно каждый пятый житель республики. Среди них были и женщины. В ряде источников называется около 10 тысяч.
Потери оцениваются в 300–350 тысяч человек. Более 170 тысяч выходцев из Азербайджана были отмечены орденами и медалями. Звание Героя Советского Союза получили около 128–130 уроженцев или представителей Азербайджана. Еще примерно 30–34 человека стали полными кавалерами ордена Славы.
Отдельное значение имела бакинская нефть. В годы войны Азербайджан обеспечивал основную часть советской нефтедобычи, бензина и моторных масел. Этот ресурс был жизненно важен для авиации, бронетехники, автотранспорта и всей военной логистики. Баку стал одним из главных энергетических центров Победы.
Среди азербайджанских соединений особенно часто упоминается 416-я Таганрогская стрелковая дивизия, прошедшая боевой путь до Берлина. В республике также формировались 77-я, 223-я, 227-я, 271-я, 396-я, 402-я, 404-я и 409-я дивизии.
Из Грузинской ССР в Красную армию были призваны около 700 тысяч человек. Это также примерно каждый пятый житель республики. Потери были крайне тяжелыми: в разных источниках называются от 300 до 400 тысяч погибших и не вернувшихся с фронта.
По наградам чаще всего встречается цифра около 224 тысяч человек. В расширенных подсчетах указывается до 280 тысяч награжденных орденами и медалями. Звание Героя Советского Союза получили примерно 164–167 представителей Грузии.
В грузинской военной памяти особое место занимает Мелитон Кантария — один из участников водружения Знамени Победы над Рейхстагом. Его образ связывает фронтовой вклад Грузии с финальным символом разгрома нацистской Германии.
Есть и более сложный эпизод — восстание на острове Тексел в Нидерландах весной 1945 года. В нем участвовал 822-й грузинский батальон, сформированный из бывших советских военнопленных. Этот сюжет часто называют одним из последних боевых столкновений Второй мировой войны в Европе.
По Армении особенно важно разделять республиканский и общенациональный подсчет. Из самой Армянской ССР были мобилизованы около 300–320 тысяч человек. Еще примерно 200 тысяч этнических армян были призваны из других республик Советского Союза. Поэтому в армянской исторической памяти часто используется иная цифра — около 500–600 тысяч армян, участвовавших в войне.
Потери в широком армянском подсчете обычно оцениваются в 200–300 тысяч погибших и не вернувшихся. Около 67–70 тысяч армян были награждены орденами и медалями. Звание Героя Советского Союза получили примерно 106–107 армян. Дважды Героями стали маршал Иван Баграмян и летчик Нельсон Степанян. Также называется около 26–27 полных кавалеров ордена Славы.
Главный символ армянского фронтового участия — 89-я Таманская стрелковая дивизия. Она прошла большой боевой путь и участвовала в Берлинской операции. Для армянской памяти это один из центральных образов войны.
История Победы без Южного Кавказа была бы неполной. За ней стоят фронтовики, тыл, бакинская нефть, национальные дивизии, семейная память и тяжелая цена, которую регион заплатил за общий исход войны.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Forwarded from СТРЕЛЫ КАЗБЕКА - СКФО
🏔КОЛОРИТЫ ГОР
Мемориалы и перевалы Северного Кавказа — символы и свидетели самой продолжительной, кровавой, но победоносной для Красной Армии Битвы за Кавказ
▫️Символ скорби и мужества жителей Кавказа — памятник «Скорбящий горец» в Кабардино-Балкарии (слева). Монумент возведён в 1968г. в с. Кёнделен в честь земляков, погибших за Родину.
▫️Мемориал мл. сержанту Петру Барбашову у села Гизель в Северной Осетии. Здесь в 1942 г. Пётр Барбашов закрыл своим телом амбразуру дзота и дал возможность группе выполнить боевую задачу.
▫️Музейно - мемориальный комплекс в честь защитников перевалов Кавказа в Карачаево-Черкесии. Единственный на Кавказе арх. ансамбль, сочетающий мемориал с музейной экспозицией.
❗️Перевал Эльхотовские ворота, Клухорский и Марухский перевалы, Эльбрус - это тоже горы-памятники, где шли жестокие бои с дивизиями СС "Викинг", горными егерями "Эдельвейса" и др.
"Здесь каждый камень грудью прикрывал. А горы сами подставляли плечи..." /В. Высоцкий/
«Стрелы Казбека – СКФО» в MAX — подписывайся
Мемориалы и перевалы Северного Кавказа — символы и свидетели самой продолжительной, кровавой, но победоносной для Красной Армии Битвы за Кавказ
▫️Символ скорби и мужества жителей Кавказа — памятник «Скорбящий горец» в Кабардино-Балкарии (слева). Монумент возведён в 1968г. в с. Кёнделен в честь земляков, погибших за Родину.
▫️Мемориал мл. сержанту Петру Барбашову у села Гизель в Северной Осетии. Здесь в 1942 г. Пётр Барбашов закрыл своим телом амбразуру дзота и дал возможность группе выполнить боевую задачу.
▫️Музейно - мемориальный комплекс в честь защитников перевалов Кавказа в Карачаево-Черкесии. Единственный на Кавказе арх. ансамбль, сочетающий мемориал с музейной экспозицией.
❗️Перевал Эльхотовские ворота, Клухорский и Марухский перевалы, Эльбрус - это тоже горы-памятники, где шли жестокие бои с дивизиями СС "Викинг", горными егерями "Эдельвейса" и др.
"Здесь каждый камень грудью прикрывал. А горы сами подставляли плечи..." /В. Высоцкий/
«Стрелы Казбека – СКФО» в MAX — подписывайся
Историческая память становится образовательной вертикалью
Минпросвещения России одобрило «Концепцию исторического просвещения в образовательных организациях». Первичный документ размещен на ресурсе ЕДСОО. На титульном листе указано: концепция одобрена коллегией Минпросвещения 15 апреля 2026 года.
Главный смысл документа шире обычного преподавания истории. Государство выстраивает сквозную систему исторического просвещения от детского сада до школы, колледжа и педагогического вуза. История становится частью воспитания, гражданской идентичности и защиты коллективной памяти.
Ключевая рамка концепции — «мировоззренческий суверенитет». В документе говорится о давлении со стороны недружественных государств, чуждых ценностных установках и необходимости защищать российский культурный код. В этом ключе историческое просвещение получает статус инструмента национальной безопасности.
Еще один важный принцип — «Россия-центричность». Россия описывается как государство-цивилизация с уникальным историческим опытом и значимым вкладом в мировую культуру. Это задает общий центр интерпретации: исторические сюжеты должны собираться вокруг российской государственности, преемственности и представления о России как самостоятельном цивилизационном субъекте.
Отдельный акцент сделан на работе с источниками, достоверной информацией и противодействии фальсификации истории. Формально это выглядит как развитие исторического мышления. Но критерии допустимой интерпретации уже заданы самой концепцией — через защиту традиционных ценностей, общероссийской идентичности и исторической правды.
Центральное место занимает память о Великой Отечественной войне. В тот же ряд встроены защитники России, герои Отечества и участники СВО. То есть овременный военный опыт включается в длинную линию защиты Родины и получает место в образовательной политике памяти.
Концепция рассчитана на 2025–2030 годы. В плане мероприятий — региональные программы, экспертный совет, конкурсы методических разработок, повышение квалификации педагогов и создание информационной платформы по историческому просвещению в 2027 году.
Ссылку на первоисточник прикрепила.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
Минпросвещения России одобрило «Концепцию исторического просвещения в образовательных организациях». Первичный документ размещен на ресурсе ЕДСОО. На титульном листе указано: концепция одобрена коллегией Минпросвещения 15 апреля 2026 года.
Главный смысл документа шире обычного преподавания истории. Государство выстраивает сквозную систему исторического просвещения от детского сада до школы, колледжа и педагогического вуза. История становится частью воспитания, гражданской идентичности и защиты коллективной памяти.
Ключевая рамка концепции — «мировоззренческий суверенитет». В документе говорится о давлении со стороны недружественных государств, чуждых ценностных установках и необходимости защищать российский культурный код. В этом ключе историческое просвещение получает статус инструмента национальной безопасности.
Еще один важный принцип — «Россия-центричность». Россия описывается как государство-цивилизация с уникальным историческим опытом и значимым вкладом в мировую культуру. Это задает общий центр интерпретации: исторические сюжеты должны собираться вокруг российской государственности, преемственности и представления о России как самостоятельном цивилизационном субъекте.
Отдельный акцент сделан на работе с источниками, достоверной информацией и противодействии фальсификации истории. Формально это выглядит как развитие исторического мышления. Но критерии допустимой интерпретации уже заданы самой концепцией — через защиту традиционных ценностей, общероссийской идентичности и исторической правды.
Центральное место занимает память о Великой Отечественной войне. В тот же ряд встроены защитники России, герои Отечества и участники СВО. То есть овременный военный опыт включается в длинную линию защиты Родины и получает место в образовательной политике памяти.
Концепция рассчитана на 2025–2030 годы. В плане мероприятий — региональные программы, экспертный совет, конкурсы методических разработок, повышение квалификации педагогов и создание информационной платформы по историческому просвещению в 2027 году.
Ссылку на первоисточник прикрепила.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
9 мая в Берлине: память под полицейским надзором
Пока российские таблоиды берут только часть этого сюжета, я же посмотрела немецкие первоисточники и обнаружила много интересного.
В Берлине День Победы снова прошел в режиме усиленного контроля. По итогам 9 мая полиция сообщила о 43 мерах ограничения свободы, 25 нарушениях общего распоряжения, одном несанкционированном запуске дрона и 13 уголовных заявлениях. Среди оснований — оскорбления, сопротивление полиции и телесные повреждения.
Правовая рамка была задана заранее. Берлинская полиция еще 22 апреля издала Allgemeinverfügung — общее распоряжение, ограничившее использование публичных пространств и свободу собраний с 8 мая 06:00 до 9 мая 22:00 в трех зонах: у советских мемориалов в Трептов-парке, Тиргартене и Шенхольцер-Хайде.
Под запрет попали военная форма и ее элементы, военные знаки отличия, отдельное или выделенное использование букв «V» и «Z», георгиевские ленты, флаги с российским контекстом, гербы СССР, Белоруссии и Чечни, а также российские маршевые и военные песни. В тексте распоряжения отдельно названо даже исполнение «Священной войны».
Исключения сделали для дипломатических делегаций, привилегированных лиц и ветеранов Второй мировой войны. Также флаги, ленты и знаки могли использоваться как часть венков, цветочных композиций и траурных лент. То есть символика Победы была разрешена в строго ритуальной форме, но ограничена как публичный политический язык.
На этом фоне в Берлине прошло шествие «Бессмертного полка». По данным полиции, которые приводит WELT/dpa, около 600 человек прошли от Бранденбургских ворот к советскому мемориалу в Тиргартене, хотя заявлялась тысяча участников. В акции участвовал посол России Сергей Нечаев. Всего, по данным полиции, в городе было заявлено более 30 собраний, а порядок обеспечивали около 1 030 полицейских.
Здесь важен контекст места. Мемориал в Тиргартене расположен у улицы 17 Июня, рядом с Бранденбургскими воротами, и посвящен советским солдатам, погибшим во Второй мировой войне. Мемориал в Трептов-парке — официально крупнейший в Германии памятник павшим солдатам Красной армии.
Берлинская полиция обосновывает запрет риском провокаций, запугивания и возможных столкновений на фоне российско-украинского конфликта. В распоряжении прямо говорится, что прежние формы памяти — форма, георгиевские ленты, российские и советские флаги — до начала конфликта могли восприниматься как обычные элементы памятных мероприятий, но теперь рассматриваются через современный политический контекст.
В логике политики памяти это главный момент. Советские мемориалы в Берлине сохраняются как охраняемые места памяти. Государство признает необходимость церемоний, возложения цветов, дипломатического участия и тихого поминовения. Но язык этой памяти сужается. Исторические символы Победы переводятся в категорию потенциального риска.
О том, как было в прошлом году, я писала здесь.
Камень мемориала остается легитимным, а значительная часть символики, связанной с советским вкладом в разгром нацизма, выводится из публичного пространства. Удобно. Современно. И политически объяснимо.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
Пока российские таблоиды берут только часть этого сюжета, я же посмотрела немецкие первоисточники и обнаружила много интересного.
В Берлине День Победы снова прошел в режиме усиленного контроля. По итогам 9 мая полиция сообщила о 43 мерах ограничения свободы, 25 нарушениях общего распоряжения, одном несанкционированном запуске дрона и 13 уголовных заявлениях. Среди оснований — оскорбления, сопротивление полиции и телесные повреждения.
Правовая рамка была задана заранее. Берлинская полиция еще 22 апреля издала Allgemeinverfügung — общее распоряжение, ограничившее использование публичных пространств и свободу собраний с 8 мая 06:00 до 9 мая 22:00 в трех зонах: у советских мемориалов в Трептов-парке, Тиргартене и Шенхольцер-Хайде.
Под запрет попали военная форма и ее элементы, военные знаки отличия, отдельное или выделенное использование букв «V» и «Z», георгиевские ленты, флаги с российским контекстом, гербы СССР, Белоруссии и Чечни, а также российские маршевые и военные песни. В тексте распоряжения отдельно названо даже исполнение «Священной войны».
Исключения сделали для дипломатических делегаций, привилегированных лиц и ветеранов Второй мировой войны. Также флаги, ленты и знаки могли использоваться как часть венков, цветочных композиций и траурных лент. То есть символика Победы была разрешена в строго ритуальной форме, но ограничена как публичный политический язык.
На этом фоне в Берлине прошло шествие «Бессмертного полка». По данным полиции, которые приводит WELT/dpa, около 600 человек прошли от Бранденбургских ворот к советскому мемориалу в Тиргартене, хотя заявлялась тысяча участников. В акции участвовал посол России Сергей Нечаев. Всего, по данным полиции, в городе было заявлено более 30 собраний, а порядок обеспечивали около 1 030 полицейских.
Здесь важен контекст места. Мемориал в Тиргартене расположен у улицы 17 Июня, рядом с Бранденбургскими воротами, и посвящен советским солдатам, погибшим во Второй мировой войне. Мемориал в Трептов-парке — официально крупнейший в Германии памятник павшим солдатам Красной армии.
Берлинская полиция обосновывает запрет риском провокаций, запугивания и возможных столкновений на фоне российско-украинского конфликта. В распоряжении прямо говорится, что прежние формы памяти — форма, георгиевские ленты, российские и советские флаги — до начала конфликта могли восприниматься как обычные элементы памятных мероприятий, но теперь рассматриваются через современный политический контекст.
В логике политики памяти это главный момент. Советские мемориалы в Берлине сохраняются как охраняемые места памяти. Государство признает необходимость церемоний, возложения цветов, дипломатического участия и тихого поминовения. Но язык этой памяти сужается. Исторические символы Победы переводятся в категорию потенциального риска.
О том, как было в прошлом году, я писала здесь.
Камень мемориала остается легитимным, а значительная часть символики, связанной с советским вкладом в разгром нацизма, выводится из публичного пространства. Удобно. Современно. И политически объяснимо.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
От «походов» к «нападениям»: Турция меняет язык исторической памяти
Решение турецкого Минобразования заменить в школьной программе термин «Крестовые походы» на «Крестовые нападения» на первый взгляд выглядит как, казалось бы, обычная редактура учебника. Но это же современная Турция с большими политическими, а, значит, и историческими амбициями. Анкара последовательно меняет язык, через который школьникам объясняют прошлое, и делает акцент на турецко-исламском опыте, собственной исторической памяти и современном понимании национального суверенитета.
Министр национального образования Турции Юсуф Текин все объяснил. В турецкой традиции слово sefer связано с походом, движением, организованным действием и часто несет положительный смысл. Действия крестоносцев, по его оценке, следует называть агрессией. Поэтому вместо Haçlı Seferleri в учебниках появляется Haçlı Saldırıları — «Крестовые нападения».
Смотрим и на другие изменения. «Географические открытия» теперь предлагается называть «началом колониализма». «Центральная Азия» заменяется «Туркестаном». «Эгейское море» получает другое название — «Море островов». Все эти решения придуманы не зря. Турецкая школа получает новый словарь, где прошлое описывается через опыт мусульманского мира, тюркской истории и современной турецкой государственности.
Ислам в конкретном случае становится важной исторической оптикой. Через нее действия крестоносцев предстают как нападения на мусульманский мир. Европейская эпоха «открытий» связывается с колониальной экспансией. Тюркская география собирается вокруг Туркестана, который возвращает Центральной Азии культурное и политическое значение, близкое турецкому самосознанию.
Особенно показателен термин «Туркестан». Это уже не простая замена одного географического названия другим. Так, в школьное представление возвращается большое тюркское пространство — от Центральной Азии до Анатолии. В этой рамке история тюрков выглядит как длинная линия движения, расселения, исламизации, государственного строительства и культурной преемственности. Турция в такой конструкции предстает продолжателем большого тюркского мира. А как иначе в случае с Турцией?
Похожие рассуждения связаны и с «Морем островов». Такое название связывает школьную географию с актуальной турецкой геополитикой. Эгейское направление для Анкары изначально связано с морскими границами, островами, безопасностью, правами на шельф и концепцией «Голубой родины».
Школьная реформа превращается в инструмент турецкой исторической политики. Ученикам предлагают целую систему восприятия прошлого. И оно теперь будет описываться совершенно другим языком. Слово «поход» оставляет место для героического образа. Слово «нападение» сразу задает моральную оценку. «Открытия» звучат как прогресс и движение вперед. «Начало колониализма» отсылает к насилию, эксплуатации и подчинению. Если «Центральная Азия» выглядит нейтральной географической точкой, то «Туркестан» явно возвращает регион в поле тюркской памяти.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
Решение турецкого Минобразования заменить в школьной программе термин «Крестовые походы» на «Крестовые нападения» на первый взгляд выглядит как, казалось бы, обычная редактура учебника. Но это же современная Турция с большими политическими, а, значит, и историческими амбициями. Анкара последовательно меняет язык, через который школьникам объясняют прошлое, и делает акцент на турецко-исламском опыте, собственной исторической памяти и современном понимании национального суверенитета.
Министр национального образования Турции Юсуф Текин все объяснил. В турецкой традиции слово sefer связано с походом, движением, организованным действием и часто несет положительный смысл. Действия крестоносцев, по его оценке, следует называть агрессией. Поэтому вместо Haçlı Seferleri в учебниках появляется Haçlı Saldırıları — «Крестовые нападения».
Смотрим и на другие изменения. «Географические открытия» теперь предлагается называть «началом колониализма». «Центральная Азия» заменяется «Туркестаном». «Эгейское море» получает другое название — «Море островов». Все эти решения придуманы не зря. Турецкая школа получает новый словарь, где прошлое описывается через опыт мусульманского мира, тюркской истории и современной турецкой государственности.
Ислам в конкретном случае становится важной исторической оптикой. Через нее действия крестоносцев предстают как нападения на мусульманский мир. Европейская эпоха «открытий» связывается с колониальной экспансией. Тюркская география собирается вокруг Туркестана, который возвращает Центральной Азии культурное и политическое значение, близкое турецкому самосознанию.
Особенно показателен термин «Туркестан». Это уже не простая замена одного географического названия другим. Так, в школьное представление возвращается большое тюркское пространство — от Центральной Азии до Анатолии. В этой рамке история тюрков выглядит как длинная линия движения, расселения, исламизации, государственного строительства и культурной преемственности. Турция в такой конструкции предстает продолжателем большого тюркского мира. А как иначе в случае с Турцией?
Похожие рассуждения связаны и с «Морем островов». Такое название связывает школьную географию с актуальной турецкой геополитикой. Эгейское направление для Анкары изначально связано с морскими границами, островами, безопасностью, правами на шельф и концепцией «Голубой родины».
Школьная реформа превращается в инструмент турецкой исторической политики. Ученикам предлагают целую систему восприятия прошлого. И оно теперь будет описываться совершенно другим языком. Слово «поход» оставляет место для героического образа. Слово «нападение» сразу задает моральную оценку. «Открытия» звучат как прогресс и движение вперед. «Начало колониализма» отсылает к насилию, эксплуатации и подчинению. Если «Центральная Азия» выглядит нейтральной географической точкой, то «Туркестан» явно возвращает регион в поле тюркской памяти.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Черкесский музей в Узунтарле: память меньшинства
Снова не могу пройти мимо.
Отдельного внимания заслуживает открытие в мае 2026 года Черкесского музея в Узунтарле, районе Картепе провинции Коджаэли. Турецкие публикации называют его первым официальным Черкесским музеем в стране. Проект был реализован при участии муниципалитета Картепе и Узунтарлинского адыгского культурного общества.
Узунтарла — бывшее черкесское селение Хаджемко Хабле. Для местной общины это полноценное пространство семейной памяти, переселения, утраты и сохранения идентичности. Поэтому музей сразу получает более глубокий смысл, поскольку отражает связь диаспоры с конкретной землей, родовыми историями и опытом вынужденного переселения.
Внутри музей выстроен как культурное пространство. В нем представлены традиционная одежда, документы, предметы быта, семейные реликвии, элементы повседневной культуры, музыкальные и языковые материалы. Но за этим этнографическим рядом стоит травматическая память. Открытие сопровождалось шествием в память о погибших в период изгнания (турецкие источники постоянно используют это слово), молитвами на черкесском языке, минутой молчания...гимном Турции, выступлениями музыкальных и танцевальных коллективов.
И вот в этой церемониальной форме хорошо виден политический смысл проекта. При этом в материалах вокруг открытия доминируют формулы «культура», «наследие», «традиции», «память», «гордость», «единство». Тема изгнания присутствует, но слабо и подается читателю через скорбь, семейную преемственность и обряд. Более неприятные вопросы — причины трагедии, ответственность, политическое признание — остаются за пределами официального муниципального формата. Признали и встроили в мемориальное пространство современной Турции.
Это классический пример того, как современная Турция работает с памятью этнических меньшинств. Государственно-муниципальная система допускает публичное оформление диаспорной идентичности, если она укрепляет образ Турции как страны исторического многообразия и не создает прямого политического конфликта.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти
Снова не могу пройти мимо.
Отдельного внимания заслуживает открытие в мае 2026 года Черкесского музея в Узунтарле, районе Картепе провинции Коджаэли. Турецкие публикации называют его первым официальным Черкесским музеем в стране. Проект был реализован при участии муниципалитета Картепе и Узунтарлинского адыгского культурного общества.
Узунтарла — бывшее черкесское селение Хаджемко Хабле. Для местной общины это полноценное пространство семейной памяти, переселения, утраты и сохранения идентичности. Поэтому музей сразу получает более глубокий смысл, поскольку отражает связь диаспоры с конкретной землей, родовыми историями и опытом вынужденного переселения.
Внутри музей выстроен как культурное пространство. В нем представлены традиционная одежда, документы, предметы быта, семейные реликвии, элементы повседневной культуры, музыкальные и языковые материалы. Но за этим этнографическим рядом стоит травматическая память. Открытие сопровождалось шествием в память о погибших в период изгнания (турецкие источники постоянно используют это слово), молитвами на черкесском языке, минутой молчания...гимном Турции, выступлениями музыкальных и танцевальных коллективов.
И вот в этой церемониальной форме хорошо виден политический смысл проекта. При этом в материалах вокруг открытия доминируют формулы «культура», «наследие», «традиции», «память», «гордость», «единство». Тема изгнания присутствует, но слабо и подается читателю через скорбь, семейную преемственность и обряд. Более неприятные вопросы — причины трагедии, ответственность, политическое признание — остаются за пределами официального муниципального формата. Признали и встроили в мемориальное пространство современной Турции.
Это классический пример того, как современная Турция работает с памятью этнических меньшинств. Государственно-муниципальная система допускает публичное оформление диаспорной идентичности, если она укрепляет образ Турции как страны исторического многообразия и не создает прямого политического конфликта.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM