Конструирование_«вечной_войны»_образ_Чечни_в_российской_политике.pdf
1.5 MB
Конструирование «вечной войны»: образ Чечни в российской политике памяти
У нас с Аббазом Осмаевым вышла статья в крутом журнале "История".
В российском массовом представлении Чечня часто появляется через один короткий образ — война. Причем неважно, какого периода. Если бы мы сидели среди историков, то они вспомнили еще и Кавказскую войну.
Такой образ кажется привычным. Но мы в статье показываем, что он не родился в 1990-е годы. Военные кампании только сделали его снова заметным. Сам способ говорить о Чечне как о «трудном», «немирном», «опасном» пространстве складывался намного дольше — от имперских военных текстов до советских указов и постсоветских медиа.
В XIX веке чеченцев описывали через слова «разбой», «дикость», «немирность». Это был язык военной администрации. Он помогал представить конфликт не как результат конкретной политики на Кавказе, а как свойство самой территории и ее жителей. Приведу очень банальный бытовой пример: на моей бывшей работе мне сказали, что у меня характер как у чеченца.
Позже этот образ закрепляла литература. У Пушкина и Лермонтова Кавказ становился пространством постоянной угрозы. Чеченец там часто появлялся не как человек со своей историей, а как часть крайне опасного пограничного мира.
Советский период добавил другой слой — коллективную вину. Депортация 1944 года юридически оформила представление о чеченцах и ингушах как о «наказанных народах». Реабилитация 1957 года вернула автономию, но не сняла память о насилии. Эта память ушла в семьи, в рассказы старших, в непубличное пространство.
В 1990-е и 2000-е годы старый образ получил новый словарь. Сначала — «восстановление конституционного порядка». Потом — «международный терроризм». Так Чечня снова стала описываться через угрозу, только уже в языке постсоветской парадигмы безопасности.
Самая сильная часть статьи — полевые интервью. Их больше 150, они собраны в 2017–2024 годах среди жителей Чечни и вынужденных переселенцев. Эти интервью ломают внешнюю схему. Люди говорят не о «вечной войне», а о конкретном опыте: подвалах, блокпостах, исчезновениях, голоде, невозможности похоронить близких по обычаю.
Извне Чечню часто описывали через такие слова, как воинственность, угроза, особый порядок, необходимость силы. Изнутри картина другая. Оружие объясняется не «природной агрессией», а защитой дома и семьи. Ислам отделяется от радикализма. 1944 год и 1990-е связываются не для оправдания насилия, а для объяснения недоверия к государству.
Наша с Осмаевым позиция здесь простая: главная ценность статьи в том, что она возвращает Чечне историческую сложность.
Наш текст не делает чеченцев вечными жертвами. Статья не оправдывает насилие. И более того — наша работе не снимает вопрос о терроризме, сепаратизме и распаде власти в 1990-е.
Но мы доказываем, как бывает опасно объяснять целый регион с помощью одного привычного слова.
Интерпретация «Чечня = война» универсальна для многих и политически удобна. Она быстро объясняет прошлое, снимает сложные вопросы и делает силовые решения понятными для общества. Но из-за этой удобности она и опасна. За ней исчезают причины, люди, разные позиции внутри чеченского общества, память о депортации (о насильственном выселении), опыт мирной жизни, локальные формы лояльности и сопротивления.
Думаю, что статья важна не только для специалистов по Кавказу. Она показывает общий механизм политики памяти: сначала конструируется язык описания, потом он становится привычкой, затем привычка начинает управлять тем, как общество видит прошлое.
В случае Чечни эта привычка слишком долго сводила историю к войне. А значит, серьезный разговор о Чечне должен начинаться с отказа от этой автоматической связки. Не с забвения конфликтов. С более точного понимания того, как они были названы, объяснены и встроены в российскую память.
Заботливо прикрепляю.
@inmemorych
У нас с Аббазом Осмаевым вышла статья в крутом журнале "История".
В российском массовом представлении Чечня часто появляется через один короткий образ — война. Причем неважно, какого периода. Если бы мы сидели среди историков, то они вспомнили еще и Кавказскую войну.
Такой образ кажется привычным. Но мы в статье показываем, что он не родился в 1990-е годы. Военные кампании только сделали его снова заметным. Сам способ говорить о Чечне как о «трудном», «немирном», «опасном» пространстве складывался намного дольше — от имперских военных текстов до советских указов и постсоветских медиа.
В XIX веке чеченцев описывали через слова «разбой», «дикость», «немирность». Это был язык военной администрации. Он помогал представить конфликт не как результат конкретной политики на Кавказе, а как свойство самой территории и ее жителей. Приведу очень банальный бытовой пример:
Позже этот образ закрепляла литература. У Пушкина и Лермонтова Кавказ становился пространством постоянной угрозы. Чеченец там часто появлялся не как человек со своей историей, а как часть крайне опасного пограничного мира.
Советский период добавил другой слой — коллективную вину. Депортация 1944 года юридически оформила представление о чеченцах и ингушах как о «наказанных народах». Реабилитация 1957 года вернула автономию, но не сняла память о насилии. Эта память ушла в семьи, в рассказы старших, в непубличное пространство.
В 1990-е и 2000-е годы старый образ получил новый словарь. Сначала — «восстановление конституционного порядка». Потом — «международный терроризм». Так Чечня снова стала описываться через угрозу, только уже в языке постсоветской парадигмы безопасности.
Самая сильная часть статьи — полевые интервью. Их больше 150, они собраны в 2017–2024 годах среди жителей Чечни и вынужденных переселенцев. Эти интервью ломают внешнюю схему. Люди говорят не о «вечной войне», а о конкретном опыте: подвалах, блокпостах, исчезновениях, голоде, невозможности похоронить близких по обычаю.
Извне Чечню часто описывали через такие слова, как воинственность, угроза, особый порядок, необходимость силы. Изнутри картина другая. Оружие объясняется не «природной агрессией», а защитой дома и семьи. Ислам отделяется от радикализма. 1944 год и 1990-е связываются не для оправдания насилия, а для объяснения недоверия к государству.
Наша с Осмаевым позиция здесь простая: главная ценность статьи в том, что она возвращает Чечне историческую сложность.
Наш текст не делает чеченцев вечными жертвами. Статья не оправдывает насилие. И более того — наша работе не снимает вопрос о терроризме, сепаратизме и распаде власти в 1990-е.
Но мы доказываем, как бывает опасно объяснять целый регион с помощью одного привычного слова.
Интерпретация «Чечня = война» универсальна для многих и политически удобна. Она быстро объясняет прошлое, снимает сложные вопросы и делает силовые решения понятными для общества. Но из-за этой удобности она и опасна. За ней исчезают причины, люди, разные позиции внутри чеченского общества, память о депортации (о насильственном выселении), опыт мирной жизни, локальные формы лояльности и сопротивления.
Думаю, что статья важна не только для специалистов по Кавказу. Она показывает общий механизм политики памяти: сначала конструируется язык описания, потом он становится привычкой, затем привычка начинает управлять тем, как общество видит прошлое.
В случае Чечни эта привычка слишком долго сводила историю к войне. А значит, серьезный разговор о Чечне должен начинаться с отказа от этой автоматической связки. Не с забвения конфликтов. С более точного понимания того, как они были названы, объяснены и встроены в российскую память.
Заботливо прикрепляю.
@inmemorych
О Великой Отечественной войне и неудобных темах
В Ростове-на-Дону 25–26 июня прошла VII Всероссийская научная конференция с международным участием «Великая Отечественная война в истории и памяти народов Юга России».
Формально — большая академическая конференция Южного научного центра РАН, посвященная 85-летию начала Великой Отечественной войны. По существу — встреча всех старых и давно друг другу знакомых. И одновременно — редкий случай, когда о войне на Юге России могут говорить не только через привычные слова «подвиг», «фронт» и «Победа», но и через более неудобные категории: советские национальные республики, постсоветская память, школьные учебники и политическое отсутствие. Единственное, выводились за скобки «оккупация», «коллаборационизм», «депортации». То есть в стороне остается все то, что обычно и так аккуратно стоит где-то сбоку от парадного нарратива, но без чего история превращается в хорошо выглаженный плакат.
Меня с Аббазом Осмаевымвнезапно поставили на пленарное заседание с докладом «Чечено-Ингушская АССР и День Победы: участие без политического присутствия». Название, честно говоря, само по себе уже почти диагноз советской политики памяти. Участие было. Люди были. Фронтовики были. Потери были. А политического присутствия — не было.
Потому что для депортированных народов День Победы оказался встроен в очень сложную мемориальную конструкцию. С одной стороны, участие в общей войне и общая Победа. С другой — 1944 год, выселение, снятие республики с карты и последующее вытеснение собственного вклада из официального рассказа. И этим удачно воспользовались исследователии и журналисты из зарубежных стран. Мы писали об этом в нашей большой статье здесь еще в 2024 году. То есть если мы не работаем с этим полем, называя его неудобным и неполиткорректным для внутрироссийского пространства, сразу же этот ваккуум заполняют наши оппоненты извне. Так случилось с постсоветской историей, и так — с Южным Кавказом и Центральной Азией (кому угодно — Закавказье и Средняя Азия).
Уверена, что ценность нашего доклада в том, что он отнюдь не отменяют общий советский подвиг (наоборот!), а возвращает в него тех, кого административная машина того периода когда-то попыталась вычеркнуть из видимой истории. И мы объясняем через политику памяти, как это работает и как это устроено. Потому что мало кто на самом деле понимает, что такое политика памяти, часто путая ее с исторической памятью, а мои посты о необходимости отделять науку от нарратива называют почему-то правозащитнической деятельностью (так сказал один из студентов НИУ ВШЭ два года назад мне в лицо).
Кроме пленарного выступления, мне пришлось выступить модератором очень интересной сессии «Трансформации памяти о войне в постсоветском пространстве». Там обсуждали Казахстан, Киргизию, Северную Осетию, западный дискурс о Второй мировой войне и современные российские практики памяти. А Юг России в таком разговоре — не периферия. Это территория, где война была фронтом, оккупацией, эвакуацией, сопротивлением, депортацией, возвращением, семейной травмой и государственной символикой одновременно. Привлек меня один студенческий доклад — «Конструирование образа Великой Отечественной войны в современной российской политике памяти: дискурс-анализ публикаций членов Совета безопасности Российской Федерации». Конечно, никакого дискурс-анализа там не было, а были зачитывания цитат.
Так что ростовская конференция получилась не просто про «память о войне». Она была про то, как память вообще устроена: кого она поднимает на пьедестал, а кого — оставляет в подстрочной сноске. Я думаю, что нам предстоит очень много работать с политикой памяти в постсоветском пространстве, потому что былая инерция выдохлась.
Добавляю фотографию гигантов русской мысли и политики памяти. На ней мой товарищ по цеху Даниил Аникин и корифей питерской интеллигенции Никита Андреевич Ломагин. Они приехали в Ростов и прикупили себе казачьи папахи. Я оценила сдержанно, но согласилась с алым тканевым верхом с крестом.
@inmemorych
В Ростове-на-Дону 25–26 июня прошла VII Всероссийская научная конференция с международным участием «Великая Отечественная война в истории и памяти народов Юга России».
Формально — большая академическая конференция Южного научного центра РАН, посвященная 85-летию начала Великой Отечественной войны. По существу — встреча всех старых и давно друг другу знакомых. И одновременно — редкий случай, когда о войне на Юге России могут говорить не только через привычные слова «подвиг», «фронт» и «Победа», но и через более неудобные категории: советские национальные республики, постсоветская память, школьные учебники и политическое отсутствие. Единственное, выводились за скобки «оккупация», «коллаборационизм», «депортации». То есть в стороне остается все то, что обычно и так аккуратно стоит где-то сбоку от парадного нарратива, но без чего история превращается в хорошо выглаженный плакат.
Меня с Аббазом Осмаевым
Потому что для депортированных народов День Победы оказался встроен в очень сложную мемориальную конструкцию. С одной стороны, участие в общей войне и общая Победа. С другой — 1944 год, выселение, снятие республики с карты и последующее вытеснение собственного вклада из официального рассказа. И этим удачно воспользовались исследователии и журналисты из зарубежных стран. Мы писали об этом в нашей большой статье здесь еще в 2024 году. То есть если мы не работаем с этим полем, называя его неудобным и неполиткорректным для внутрироссийского пространства, сразу же этот ваккуум заполняют наши оппоненты извне. Так случилось с постсоветской историей, и так — с Южным Кавказом и Центральной Азией (кому угодно — Закавказье и Средняя Азия).
Уверена, что ценность нашего доклада в том, что он отнюдь не отменяют общий советский подвиг (наоборот!), а возвращает в него тех, кого административная машина того периода когда-то попыталась вычеркнуть из видимой истории. И мы объясняем через политику памяти, как это работает и как это устроено. Потому что мало кто на самом деле понимает, что такое политика памяти, часто путая ее с исторической памятью, а мои посты о необходимости отделять науку от нарратива называют почему-то правозащитнической деятельностью (так сказал один из студентов НИУ ВШЭ два года назад мне в лицо).
Кроме пленарного выступления, мне пришлось выступить модератором очень интересной сессии «Трансформации памяти о войне в постсоветском пространстве». Там обсуждали Казахстан, Киргизию, Северную Осетию, западный дискурс о Второй мировой войне и современные российские практики памяти. А Юг России в таком разговоре — не периферия. Это территория, где война была фронтом, оккупацией, эвакуацией, сопротивлением, депортацией, возвращением, семейной травмой и государственной символикой одновременно. Привлек меня один студенческий доклад — «Конструирование образа Великой Отечественной войны в современной российской политике памяти: дискурс-анализ публикаций членов Совета безопасности Российской Федерации». Конечно, никакого дискурс-анализа там не было, а были зачитывания цитат.
Так что ростовская конференция получилась не просто про «память о войне». Она была про то, как память вообще устроена: кого она поднимает на пьедестал, а кого — оставляет в подстрочной сноске. Я думаю, что нам предстоит очень много работать с политикой памяти в постсоветском пространстве, потому что былая инерция выдохлась.
Добавляю фотографию гигантов русской мысли и политики памяти. На ней мой товарищ по цеху Даниил Аникин и корифей питерской интеллигенции Никита Андреевич Ломагин. Они приехали в Ростов и прикупили себе казачьи папахи. Я оценила сдержанно, но согласилась с алым тканевым верхом с крестом.
@inmemorych
Али Хаменеи (1939–2026) и политика памяти
Могла ли я пройти мимо такого события и отбросить политику памяти? Нет, конечно. Разбираю предельно ясно.
Траур = политико-мемориальная мобилизация всего Ирана. Официальная рамка — конечно же, мученичество. В материалах иранских СМИ Хаменеи последовательно называется «Лидер-мученик». Гибель предстает как результат «террористического американо-израильского удара» по резиденции в Тегеране 28 февраля.
Если кто следил ради интереса, то церемонии выстроены по цепочке: Тегеран — Кум — Ирак. Финальное погребение — 9 июля в Мешхеде, у мавзолея Имама Резы.
Теперь давайте посмотрим на то, как международные СМИ подают это событие.
Практически все западные СМИ характеризует церемонию как многодневную: тело Хаменеи выставлено в Тегеране, процессия сочетает национальный траур, религиозную преданность и военное присутствие. Мероприятие призвано продемонстрировать единство и устойчивость режима после войны и внутренних потрясений.
Например, The Guardian выделяет связь с Мухаррамом и шиитской символикой мученичества. Церемония подаётся как выражение национальной стойкости, религиозной преданности и вызова Западу. Отмечается параллель с образом Имама Хусейна и традицией сопротивления (вот здесь очень интересно, но для отдельного поста).
Американская WSJ — о «демонстрации непокорности» Западу. Ожидания иранских властей: до 20 млн участников за шесть дней. Присутствие представителей России, Китая, Пакистана, Ирака, Индии, Турции и других стран. Траур рассматривается как дипломатический смотр поствоенной поддержки Ирана. Кто приехал, тот искренне сочувствует Ирану — и снова не о памяти, а о политике.
1. Смерть = мученичество. Официальная рамка выводит событие из обычного политического контекста и помещает в сакрально-мобилизационный: Хаменеи — «мученик», погибший от рук внешнего врага. Событие встраивается в шиитскую традицию памяти о несправедливости, жертве и сопротивлении.
2. Похороны — ритуал преемственности власти. Гибель лидера от внешнего удара требует демонстрации того, что система не обезглавлена. Значение имеют география церемоний, масштаб, иностранные делегации, массовость, безопасность. Похороны функционируют как политический плебисцит, ведь они должны подтвердить способность системы пережить удар и мобилизовать общество.
3. Маршрут процессии = символическая карта памяти. Тегеран — государственная власть. Кум — шиитская учёность и духовная легитимность. Ирак (Наджаф/Кербела) — транснациональная шиитская память. Мешхед — иранская сакральная территория и мавзолей Имама Резы.
4. Дипломатия траура. Присутствие на похоронах обозначает место каждой страны рядом с Ираном.Если говорить о моем любимом Южном Кавказе, то Армения демонстрирует критическую значимость иранского направления, особенно на фоне чувствительности вокруг коммуникаций, Сюника и внешних игроков. Грузия использует визит для демонстрации «добрососедства», но сталкивается с американской критикой. Азербайджан сохраняет протокол, но снижает уровень персонального участия после инцидента в Нахичевани. Об этом я пишу в другом тг-канале @sektorgor.
5. Для Баку — борьба двух памятей. Иран предлагает память о Хаменеи как о жертве внешней агрессии. Азербайджанская память последних месяцев включает другой сюжет, где ключевым остается удар по Нахичевани, повреждённый аэропорт, школа, раненые гражданские, вызов иранского посла. Полное вхождение в иранский траурный нарратив невозможно. Баку участвует в церемонии, но не растворяется в ней.
Гибель Хаменеи становится для Ирана новой мемориальной точкой невозврата — событием, через которое власть будет выстраивать нарратив о жертве, сопротивлении и преемственности. Будем смотреть.
@inmemorych
Могла ли я пройти мимо такого события и отбросить политику памяти? Нет, конечно. Разбираю предельно ясно.
Траур = политико-мемориальная мобилизация всего Ирана. Официальная рамка — конечно же, мученичество. В материалах иранских СМИ Хаменеи последовательно называется «Лидер-мученик». Гибель предстает как результат «террористического американо-израильского удара» по резиденции в Тегеране 28 февраля.
Если кто следил ради интереса, то церемонии выстроены по цепочке: Тегеран — Кум — Ирак. Финальное погребение — 9 июля в Мешхеде, у мавзолея Имама Резы.
Теперь давайте посмотрим на то, как международные СМИ подают это событие.
Практически все западные СМИ характеризует церемонию как многодневную: тело Хаменеи выставлено в Тегеране, процессия сочетает национальный траур, религиозную преданность и военное присутствие. Мероприятие призвано продемонстрировать единство и устойчивость режима после войны и внутренних потрясений.
Например, The Guardian выделяет связь с Мухаррамом и шиитской символикой мученичества. Церемония подаётся как выражение национальной стойкости, религиозной преданности и вызова Западу. Отмечается параллель с образом Имама Хусейна и традицией сопротивления (вот здесь очень интересно, но для отдельного поста).
Американская WSJ — о «демонстрации непокорности» Западу. Ожидания иранских властей: до 20 млн участников за шесть дней. Присутствие представителей России, Китая, Пакистана, Ирака, Индии, Турции и других стран. Траур рассматривается как дипломатический смотр поствоенной поддержки Ирана. Кто приехал, тот искренне сочувствует Ирану — и снова не о памяти, а о политике.
1. Смерть = мученичество. Официальная рамка выводит событие из обычного политического контекста и помещает в сакрально-мобилизационный: Хаменеи — «мученик», погибший от рук внешнего врага. Событие встраивается в шиитскую традицию памяти о несправедливости, жертве и сопротивлении.
2. Похороны — ритуал преемственности власти. Гибель лидера от внешнего удара требует демонстрации того, что система не обезглавлена. Значение имеют география церемоний, масштаб, иностранные делегации, массовость, безопасность. Похороны функционируют как политический плебисцит, ведь они должны подтвердить способность системы пережить удар и мобилизовать общество.
3. Маршрут процессии = символическая карта памяти. Тегеран — государственная власть. Кум — шиитская учёность и духовная легитимность. Ирак (Наджаф/Кербела) — транснациональная шиитская память. Мешхед — иранская сакральная территория и мавзолей Имама Резы.
4. Дипломатия траура. Присутствие на похоронах обозначает место каждой страны рядом с Ираном.
5. Для Баку — борьба двух памятей. Иран предлагает память о Хаменеи как о жертве внешней агрессии. Азербайджанская память последних месяцев включает другой сюжет, где ключевым остается удар по Нахичевани, повреждённый аэропорт, школа, раненые гражданские, вызов иранского посла. Полное вхождение в иранский траурный нарратив невозможно. Баку участвует в церемонии, но не растворяется в ней.
Гибель Хаменеи становится для Ирана новой мемориальной точкой невозврата — событием, через которое власть будет выстраивать нарратив о жертве, сопротивлении и преемственности. Будем смотреть.
@inmemorych
Волынь снова стала большой политикой памяти
Я думала миновать этот сюжет. Слишком сложно выдержать академичный тон в данном случае.
4 июля в Варшаве прошел марш памяти польских жертв Волынской резни. Организатор — Fundacja «Wołyń Pamiętamy». Программа: месса в костеле Святого Александра, шествие от площади Трех Крестов к Могиле Неизвестного солдата и историческая конференция.
Лозунг марша — «Marsz Pamięci poświęcony polskim Ofiarom ukraińskiego ludobójstwa» — марш памяти польских жертв украинского геноцида. На баннерах — «Украинский геноцид польского народа».
Для Польши это уже как год государственный язык памяти. 4 июня 2025 года Сейм принял закон об установлении 11 июля Национальным днем памяти поляков — жертв геноцида, совершенного ОУН и УПА* на восточных землях Второй Речи Посполитой. Закон вступил в силу 5 июля.
Польский Институт национальной памяти приводит данные: 80–120 тысяч убитых поляков в 1943–1945 годах. Символическая дата — 11 июля 1943 года: подразделения УПА атаковали поляков в 99 населенных пунктах Волынского воеводства.
Фон — решения Киева последних недель. Перенос останков Андрея Мельника, одного из руководителей ОУН и главы ее мельниковского крыла, был считан как политический сигнал: украинское государство продолжает встраивать радикальный национализм XX века в официальный пантеон.
Для Польши это Волынь и массовое насилие против поляков. Для Израиля — коллаборационистское наследие и память о Холокосте. Для России — героизация фигур, связанных с антисоветской, антипольской и антиеврейской линией украинского национализма.
Еще более резким раздражителем стал указ Зеленского №440/2026 от 26 мая. Отдельному центру спецопераций «Північ» ССО ВСУ присвоено почетное наименование «имени Героев УПА». В указе это объяснено «восстановлением исторических традиций национального войска».
29 мая МИД Польши заявил о «возмущении» и указал, что такие шаги могут использоваться Россией для ослабления польско-украинских отношений. Поддержка Украины сохраняется, но культ УПА для Польши неприемлем.
19 июня президент Польши Кароль Навроцкий заявил, что принял решение лишить Зеленского Ордена Белого орла — высшей польской госнаграды. Основание то же: согласие Зеленского на присвоение украинской военной части имени «Героев УПА». Навроцкий подчеркнул, что это не отменяет поддержку Украины в вопросах безопасности.
Параллельно Киев строит мемориальную инфраструктуру. 28 июня Зеленский внес в Раду законопроект «Об Украинском национальном пантеоне». 1 июля Рада приняла его в целом: 287 голосов «за», без голосов «против» и воздержавшихся.
Украине нужна героическая вертикаль. Но проблема в составе. Если туда входят ОУН, УПА, Бандера, Шухевич, Мельник и другие фигуры националистической традиции, Польша воспринимает это как отказ учитывать польскую травму.
29 июня вице-премьер и министр обороны Польши Владислав Косиняк-Камыш произнес фразу: «С Бандерой в Европейский союз Украина не войдет». И добавил: никто не будет указывать Польше, как голосовать по вступлению того или иного государства в ЕС.
Марш показывает, что польская память о Волыни снова получает массовое уличное измерение. Маршрут к Могиле Неизвестного солдата вводит жертвы Волыни в центр польского национального канона.
Для Украины ситуация сложнее, чем кажется из Киева. Линия ОУН–УПА в украинском сознании привязана к антисоветскому и антироссийскому сопротивлению. В польской памяти УПА не отделяется от Волыни. А Волынь не отделяется от слова «геноцид».
Чем активнее Киев героизирует УПА, тем сильнее в Польше не пророссийские настроения, а антибандеровский консенсус. Польская критика политики памяти Киева не означает отказа от поддержки Украины. Это требование не строить военный пантеон на символах, которые для Польши связаны с массовым убийством поляков.
Для России этот конфликт открывает информационное окно. Польские формулировки о Волыни, УПА и «Бандере в ЕС» легко встраиваются в российский нарратив о характере украинской государственности.
* — организации признаны экстремистскими и запрещены в РФ.
@inmemorych
Я думала миновать этот сюжет. Слишком сложно выдержать академичный тон в данном случае.
4 июля в Варшаве прошел марш памяти польских жертв Волынской резни. Организатор — Fundacja «Wołyń Pamiętamy». Программа: месса в костеле Святого Александра, шествие от площади Трех Крестов к Могиле Неизвестного солдата и историческая конференция.
Лозунг марша — «Marsz Pamięci poświęcony polskim Ofiarom ukraińskiego ludobójstwa» — марш памяти польских жертв украинского геноцида. На баннерах — «Украинский геноцид польского народа».
Для Польши это уже как год государственный язык памяти. 4 июня 2025 года Сейм принял закон об установлении 11 июля Национальным днем памяти поляков — жертв геноцида, совершенного ОУН и УПА* на восточных землях Второй Речи Посполитой. Закон вступил в силу 5 июля.
Польский Институт национальной памяти приводит данные: 80–120 тысяч убитых поляков в 1943–1945 годах. Символическая дата — 11 июля 1943 года: подразделения УПА атаковали поляков в 99 населенных пунктах Волынского воеводства.
Фон — решения Киева последних недель. Перенос останков Андрея Мельника, одного из руководителей ОУН и главы ее мельниковского крыла, был считан как политический сигнал: украинское государство продолжает встраивать радикальный национализм XX века в официальный пантеон.
Для Польши это Волынь и массовое насилие против поляков. Для Израиля — коллаборационистское наследие и память о Холокосте. Для России — героизация фигур, связанных с антисоветской, антипольской и антиеврейской линией украинского национализма.
Еще более резким раздражителем стал указ Зеленского №440/2026 от 26 мая. Отдельному центру спецопераций «Північ» ССО ВСУ присвоено почетное наименование «имени Героев УПА». В указе это объяснено «восстановлением исторических традиций национального войска».
29 мая МИД Польши заявил о «возмущении» и указал, что такие шаги могут использоваться Россией для ослабления польско-украинских отношений. Поддержка Украины сохраняется, но культ УПА для Польши неприемлем.
19 июня президент Польши Кароль Навроцкий заявил, что принял решение лишить Зеленского Ордена Белого орла — высшей польской госнаграды. Основание то же: согласие Зеленского на присвоение украинской военной части имени «Героев УПА». Навроцкий подчеркнул, что это не отменяет поддержку Украины в вопросах безопасности.
Параллельно Киев строит мемориальную инфраструктуру. 28 июня Зеленский внес в Раду законопроект «Об Украинском национальном пантеоне». 1 июля Рада приняла его в целом: 287 голосов «за», без голосов «против» и воздержавшихся.
Украине нужна героическая вертикаль. Но проблема в составе. Если туда входят ОУН, УПА, Бандера, Шухевич, Мельник и другие фигуры националистической традиции, Польша воспринимает это как отказ учитывать польскую травму.
29 июня вице-премьер и министр обороны Польши Владислав Косиняк-Камыш произнес фразу: «С Бандерой в Европейский союз Украина не войдет». И добавил: никто не будет указывать Польше, как голосовать по вступлению того или иного государства в ЕС.
Марш показывает, что польская память о Волыни снова получает массовое уличное измерение. Маршрут к Могиле Неизвестного солдата вводит жертвы Волыни в центр польского национального канона.
Для Украины ситуация сложнее, чем кажется из Киева. Линия ОУН–УПА в украинском сознании привязана к антисоветскому и антироссийскому сопротивлению. В польской памяти УПА не отделяется от Волыни. А Волынь не отделяется от слова «геноцид».
Чем активнее Киев героизирует УПА, тем сильнее в Польше не пророссийские настроения, а антибандеровский консенсус. Польская критика политики памяти Киева не означает отказа от поддержки Украины. Это требование не строить военный пантеон на символах, которые для Польши связаны с массовым убийством поляков.
Для России этот конфликт открывает информационное окно. Польские формулировки о Волыни, УПА и «Бандере в ЕС» легко встраиваются в российский нарратив о характере украинской государственности.
* — организации признаны экстремистскими и запрещены в РФ.
@inmemorych
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
250 свечей и дым истории
К 250-летию США Китай выбрал роскошный способ поздравить с юбилеем.
4 июля «Синьхуа» выпустило AIGC-ролик с формулой: «250 свечей. История, написанная дымом». Главный тезис — с момента обретения независимости в 1776 году Соединенные Штаты менее двух десятилетий не находились в состоянии войны.
Но риторика остается риторикой, поэтому юридически это спорно. США не были официально в состоянии войны почти все 250 лет: формальных объявлений войны в американской истории было всего 11. Но политически китайский тезис бьет в самое яблочко. Если считать не объявления войны, а применение вооруженных сил за рубежом, получается другая история: экспедиции, операции, интервенции, конфликты разного масштаба.
По данным, которые Федерация американских ученых пересказывает на основе материалов Исследовательской службы Конгресса США, с 1798 года было только 19 лет, когда американские вооруженные силы не участвовали в зарубежных операциях. Последний такой год — 1979-й.
США не всегда официально воевали. Но почти постоянно использовали военную силу как инструмент внешней политики.
Академический ресурс Military Intervention Project насчитывает почти 400 американских военных интервенций с 1776 по 2019 год. Половина приходится на период после 1950 года. Более четверти — уже на время после холодной войны. Распад СССР не остановил американскую интервенционную активность. Он, скорее, развязал ей руки. В однополярной системе Вашингтон чаще и увереннее прибегал к силе как к нормальному инструменту мировой политики.
После 11 сентября выбранная линия стала частью постоянной военно-политической инфраструктуры США. Афганистан, Ирак, Сирия, Йемен, Пакистан — сродни длинной войне без очерченного финала. Brown University Costs of War оценивает прямые смерти в пост-9/11 войнах более чем в 940 тысяч человек, включая более 432 тысяч гражданских. С учетом косвенных последствий счет может достигать 4,5–4,7 млн смертей.
В 2026 году китайская критика получила свежее звучание благодаря американской операции против Ирана. Белый дом сам описывал Operation Epic Fury как масштабную кампанию с тысячами боевых вылетов и пораженных целей. Для «Синьхуа» это стало готовой и очень показательной иллюстрацией: юбилей США проходит не только под салюты, но и под новую войну.
Вопрос денег тоже никуда не исчез. По данным SIPRI, в 2025 году США оставались крупнейшим военным игроком мира: 954 млрд долларов военных расходов, около трети мирового объема. Китай шел вторым, Россия — третьей. Американская сила — это не только память о войнах (на которой строится миф), но и работающая экономика войны.
Поэтому ролик «Синьхуа» — это отличная работа с чужой политикой памяти. США рассказывают 4 июля как историю свободы, Декларации независимости, отцов-основателей и великого политического эксперимента. Китай отвечает в своем духе. За словами о свободе слишком часто стояли бомбардировки, интервенции, смены режимов и военные базы.
Пекин не спорит с датой. Он спорит с ее смыслом. И очень показательно, что это делает именно Пекин.
@inmemorych
К 250-летию США Китай выбрал роскошный способ поздравить с юбилеем.
4 июля «Синьхуа» выпустило AIGC-ролик с формулой: «250 свечей. История, написанная дымом». Главный тезис — с момента обретения независимости в 1776 году Соединенные Штаты менее двух десятилетий не находились в состоянии войны.
Но риторика остается риторикой, поэтому юридически это спорно. США не были официально в состоянии войны почти все 250 лет: формальных объявлений войны в американской истории было всего 11. Но политически китайский тезис бьет в самое яблочко. Если считать не объявления войны, а применение вооруженных сил за рубежом, получается другая история: экспедиции, операции, интервенции, конфликты разного масштаба.
По данным, которые Федерация американских ученых пересказывает на основе материалов Исследовательской службы Конгресса США, с 1798 года было только 19 лет, когда американские вооруженные силы не участвовали в зарубежных операциях. Последний такой год — 1979-й.
США не всегда официально воевали. Но почти постоянно использовали военную силу как инструмент внешней политики.
Академический ресурс Military Intervention Project насчитывает почти 400 американских военных интервенций с 1776 по 2019 год. Половина приходится на период после 1950 года. Более четверти — уже на время после холодной войны. Распад СССР не остановил американскую интервенционную активность. Он, скорее, развязал ей руки. В однополярной системе Вашингтон чаще и увереннее прибегал к силе как к нормальному инструменту мировой политики.
После 11 сентября выбранная линия стала частью постоянной военно-политической инфраструктуры США. Афганистан, Ирак, Сирия, Йемен, Пакистан — сродни длинной войне без очерченного финала. Brown University Costs of War оценивает прямые смерти в пост-9/11 войнах более чем в 940 тысяч человек, включая более 432 тысяч гражданских. С учетом косвенных последствий счет может достигать 4,5–4,7 млн смертей.
В 2026 году китайская критика получила свежее звучание благодаря американской операции против Ирана. Белый дом сам описывал Operation Epic Fury как масштабную кампанию с тысячами боевых вылетов и пораженных целей. Для «Синьхуа» это стало готовой и очень показательной иллюстрацией: юбилей США проходит не только под салюты, но и под новую войну.
Вопрос денег тоже никуда не исчез. По данным SIPRI, в 2025 году США оставались крупнейшим военным игроком мира: 954 млрд долларов военных расходов, около трети мирового объема. Китай шел вторым, Россия — третьей. Американская сила — это не только память о войнах (на которой строится миф), но и работающая экономика войны.
Поэтому ролик «Синьхуа» — это отличная работа с чужой политикой памяти. США рассказывают 4 июля как историю свободы, Декларации независимости, отцов-основателей и великого политического эксперимента. Китай отвечает в своем духе. За словами о свободе слишком часто стояли бомбардировки, интервенции, смены режимов и военные базы.
Пекин не спорит с датой. Он спорит с ее смыслом. И очень показательно, что это делает именно Пекин.
@inmemorych
Турция достала из архива раннее НАТО
Вот этот кейс — однозначно в копилку моих любимых. Потому что чистая политика памяти.
Министерство культуры и туризма Турции открыло доступ к архивным фильмам первых лет своего членства в НАТО. Формально, конечно, это оцифровка кинонаследия. По сути — выверенное напоминание о том, какое место Анкара занимает в западной системе безопасности. Здесь исследователям памяти придется потерпеть меня как политолога.
Коллекция охватывает 1952–1959 годы. Турция вступила в альянс 18 февраля 1952 года одновременно с Грецией и сразу оказалась на южном фланге холодной войны. Для турецкой внешнеполитической памяти эта дата не менее значима, чем военные юбилеи, поскольку страна закрепляла себя отнюдь не как периферию Запада, а как государство передовой линии.
Главный сюжет — запись парижской встречи НАТО 16–19 декабря 1957 года. В кадре премьер-министр Аднан Мендерес, министр иностранных дел Фатин Рюштю Зорлу, контакты турецкой делегации с лидерами альянса, встреча Мендереса с французским премьером Феликсом Гайяром. На сайте Film Mirasım плёнка помечена как неотреставрированная. Сам саммит был далёк от протокольного, ведь официальное коммюнике рапортовало о советских ракетах, ядерных вооружениях, размещении ядерных боезарядов и передаче ракет средней дальности под командование НАТО в Европе. Тогда же альянс создал Научный комитет и ввёл должность научного советника генсека.
Более ранние кадры показывают момент втягивания Турции в альянс. Например, 1952 год: выступление министра иностранных дел Фуата Кёпрюлю после заседания Атлантического совета и подъём турецкого флага в парижской штаб-квартире НАТО. Есть хроника совместных манёвров 1953 года в Юго-Восточной Европе с участием Турции, Греции и Италии. Есть фильм «NATO Göklerde» — «НАТО в небе».
Отдельный штрих — кадры с вице-адмиралом Фахри Корутюрком. В архиве он фигурирует как koramiral, позже станет командующим ВМС Турции, а затем президентом страны. Архив славным образом работает и в пользу НАТО, и в пользу современной Турции (все опять про преемственность): показывает раннее встраивание Турции в НАТО и связывает его с биографиями будущей политической элиты.
Время публикации — ни разу не совпадение. Архив открыли накануне саммита НАТО в Анкаре 7–8 июля 2026 года. Турция принимает встречу и одновременно предъявляет историческую глубину своего членства. Политика памяти в действии, как по мне.
Фото: T.C. Kültür ve Turizm Bakanlığı / Film Mirasım.
#нато #турция #архив
@inmemorych
Вот этот кейс — однозначно в копилку моих любимых. Потому что чистая политика памяти.
Министерство культуры и туризма Турции открыло доступ к архивным фильмам первых лет своего членства в НАТО. Формально, конечно, это оцифровка кинонаследия. По сути — выверенное напоминание о том, какое место Анкара занимает в западной системе безопасности. Здесь исследователям памяти придется потерпеть меня как политолога.
Коллекция охватывает 1952–1959 годы. Турция вступила в альянс 18 февраля 1952 года одновременно с Грецией и сразу оказалась на южном фланге холодной войны. Для турецкой внешнеполитической памяти эта дата не менее значима, чем военные юбилеи, поскольку страна закрепляла себя отнюдь не как периферию Запада, а как государство передовой линии.
Главный сюжет — запись парижской встречи НАТО 16–19 декабря 1957 года. В кадре премьер-министр Аднан Мендерес, министр иностранных дел Фатин Рюштю Зорлу, контакты турецкой делегации с лидерами альянса, встреча Мендереса с французским премьером Феликсом Гайяром. На сайте Film Mirasım плёнка помечена как неотреставрированная. Сам саммит был далёк от протокольного, ведь официальное коммюнике рапортовало о советских ракетах, ядерных вооружениях, размещении ядерных боезарядов и передаче ракет средней дальности под командование НАТО в Европе. Тогда же альянс создал Научный комитет и ввёл должность научного советника генсека.
Более ранние кадры показывают момент втягивания Турции в альянс. Например, 1952 год: выступление министра иностранных дел Фуата Кёпрюлю после заседания Атлантического совета и подъём турецкого флага в парижской штаб-квартире НАТО. Есть хроника совместных манёвров 1953 года в Юго-Восточной Европе с участием Турции, Греции и Италии. Есть фильм «NATO Göklerde» — «НАТО в небе».
Отдельный штрих — кадры с вице-адмиралом Фахри Корутюрком. В архиве он фигурирует как koramiral, позже станет командующим ВМС Турции, а затем президентом страны. Архив славным образом работает и в пользу НАТО, и в пользу современной Турции (все опять про преемственность): показывает раннее встраивание Турции в НАТО и связывает его с биографиями будущей политической элиты.
Время публикации — ни разу не совпадение. Архив открыли накануне саммита НАТО в Анкаре 7–8 июля 2026 года. Турция принимает встречу и одновременно предъявляет историческую глубину своего членства. Политика памяти в действии, как по мне.
Фото: T.C. Kültür ve Turizm Bakanlığı / Film Mirasım.
#нато #турция #архив
@inmemorych
Учебник истории как государственный словарь прошлого
Пару дней назад паблики позаимствовали тезисы из статьи РБК и наперебой писали о том, что в новых единых учебниках истории для 7–8 классов обновили формулировки. Авторы отказались от некоторых советских трактовок, включая «воссоединение Украины с Россией», уточнили цели продвижения России в Поволжье, изменили положения о государевых холопах и переработали разделы о Ливонской войне.
По словам разработчиков, изменения отражают современные подходы исторической науки и позицию академического сообщества. Сразу оговорюсь: я не оцениваю ни текст, ни учебник, ни эффект от изменений. Я объясняю, как государство работает с прошлым и его версиями. Меняется государственный нарратив — меняется и язык, на котором это прошлое объясняют.
В школьном учебнике такие замены почти никогда не бывают просто редактурой. Меняется рамка, в которой ученик должен понимать российскую историю.
Самая заметная правка касается Переяславской рады. Из учебника уходит советское выражение о «воссоединении Украины с Россией». Вместо него появляется конструкция: «добровольное воссоединение земель Малороссии и Войска Запорожского с Россией». Меняется субъект события. «Украина» как современное политическое имя отодвигается, вместо нее возвращаются обозначения XVII века — Малороссия и Войско Запорожское.
Учебник отказывается от советского словаря, но не становится нейтральнее. На место прежней конструкции ставится версия прошлого, согласованная с нынешним государственным нарративом. Прошлое описывается так, чтобы Украина не выглядела самостоятельным субъектом в рассказе о Переяславе.
Похожая работа идет с темой расширения России. Старое выражение о стремлении русских князей «овладеть богатым Поволжьем» заменено на более мягкое — «утвердить свое влияние в богатом Поволжье». «Овладеть» звучит как захват. «Утвердить влияние» переводит сюжет в язык государственного закрепления власти.
Усиливается тема многонациональности. Если раньше говорилось, что Русь «всегда была страной многонациональной», теперь утверждается, что Русь «изначально строилась как страна многонациональная». Многонациональность подается не как результат расширения, а как исходное свойство российской государственности.
Туда же относится правка о втором ополчении Минина и Пожарского. В учебник добавили упоминание татар, башкир, мордвы и народов Поволжья. Смысл прозрачен: спасение государства в Смутное время должно выглядеть не только русским, но общероссийским.
Одновременно из текста убирают часть тяжеловесных советских и публицистических оценок. Из разделов об Иване Грозном ушло утверждение, что светские сословия считались «государевыми холопами». Вместо этого появляется деление общества на служилых и тяглых людей. Объяснение Смуты стало менее морализаторским: вместо «надломленных духовных и нравственных устоев» появляется разговор о социально-экономических и политических противоречиях.
Но рядом появляется более резкий язык в описании западного направления. В старой редакции Литва опасалась усиления России больше, чем набегов Крымского ханства. В новой версии правители Литвы и Польши уже «ненавидели русских больше, чем крымцев». Это переход от политического расчета к эмоциональной враждебности.
Новые учебники нельзя интерпретировать только как «осовременивание» исторической науки. Советские клише убираются, отдельные положения становятся точнее. Но смысл правок шире. Школьная история получает язык, где Россия предстает как изначально многонациональное государство, западное давление — как постоянный исторический фактор, а украинский сюжет XVII века — как вхождение Малороссии и Войска Запорожского в российское пространство.
Все сознательные государства настраивают исторический словарь под сегодняшнюю государственную повестку.
@inmemorych
Пару дней назад паблики позаимствовали тезисы из статьи РБК и наперебой писали о том, что в новых единых учебниках истории для 7–8 классов обновили формулировки. Авторы отказались от некоторых советских трактовок, включая «воссоединение Украины с Россией», уточнили цели продвижения России в Поволжье, изменили положения о государевых холопах и переработали разделы о Ливонской войне.
По словам разработчиков, изменения отражают современные подходы исторической науки и позицию академического сообщества. Сразу оговорюсь: я не оцениваю ни текст, ни учебник, ни эффект от изменений. Я объясняю, как государство работает с прошлым и его версиями. Меняется государственный нарратив — меняется и язык, на котором это прошлое объясняют.
В школьном учебнике такие замены почти никогда не бывают просто редактурой. Меняется рамка, в которой ученик должен понимать российскую историю.
Самая заметная правка касается Переяславской рады. Из учебника уходит советское выражение о «воссоединении Украины с Россией». Вместо него появляется конструкция: «добровольное воссоединение земель Малороссии и Войска Запорожского с Россией». Меняется субъект события. «Украина» как современное политическое имя отодвигается, вместо нее возвращаются обозначения XVII века — Малороссия и Войско Запорожское.
Учебник отказывается от советского словаря, но не становится нейтральнее. На место прежней конструкции ставится версия прошлого, согласованная с нынешним государственным нарративом. Прошлое описывается так, чтобы Украина не выглядела самостоятельным субъектом в рассказе о Переяславе.
Похожая работа идет с темой расширения России. Старое выражение о стремлении русских князей «овладеть богатым Поволжьем» заменено на более мягкое — «утвердить свое влияние в богатом Поволжье». «Овладеть» звучит как захват. «Утвердить влияние» переводит сюжет в язык государственного закрепления власти.
Усиливается тема многонациональности. Если раньше говорилось, что Русь «всегда была страной многонациональной», теперь утверждается, что Русь «изначально строилась как страна многонациональная». Многонациональность подается не как результат расширения, а как исходное свойство российской государственности.
Туда же относится правка о втором ополчении Минина и Пожарского. В учебник добавили упоминание татар, башкир, мордвы и народов Поволжья. Смысл прозрачен: спасение государства в Смутное время должно выглядеть не только русским, но общероссийским.
Одновременно из текста убирают часть тяжеловесных советских и публицистических оценок. Из разделов об Иване Грозном ушло утверждение, что светские сословия считались «государевыми холопами». Вместо этого появляется деление общества на служилых и тяглых людей. Объяснение Смуты стало менее морализаторским: вместо «надломленных духовных и нравственных устоев» появляется разговор о социально-экономических и политических противоречиях.
Но рядом появляется более резкий язык в описании западного направления. В старой редакции Литва опасалась усиления России больше, чем набегов Крымского ханства. В новой версии правители Литвы и Польши уже «ненавидели русских больше, чем крымцев». Это переход от политического расчета к эмоциональной враждебности.
Новые учебники нельзя интерпретировать только как «осовременивание» исторической науки. Советские клише убираются, отдельные положения становятся точнее. Но смысл правок шире. Школьная история получает язык, где Россия предстает как изначально многонациональное государство, западное давление — как постоянный исторический фактор, а украинский сюжет XVII века — как вхождение Малороссии и Войска Запорожского в российское пространство.
Все сознательные государства настраивают исторический словарь под сегодняшнюю государственную повестку.
@inmemorych
В Нидерландах начали очищать оскверненные советские могилы
В Лёсдене, провинция Утрехт, приступили к восстановлению надгробий на Советском поле славы — Sovjet Ereveld. В ночь с 9 на 10 июля около 150 белых каменных плит были исписаны красной краской. Полиция закрыла часть кладбища, зафиксировала следы и начала расследование. После этого муниципальные службы и фонд «Советское поле славы» приступили к организации очистки.
Сразу уточню: Лёсден — это не Лейден, как пишут паблики и некоторые СМИ. Мемориал расположен рядом с муниципальным кладбищем Rusthof, на границе Лёсдена и Амерсфорта. Хозяйственное обслуживание территории находится в ведении муниципалитета Амерсфорта.
На надгробиях появились оскорбления в адрес Владимира Путина и Владимира Зеленского, антиисламские надписи, слова White Power, а также аббревиатуры, используемые в ультраправой среде. Это важная деталь. Надписи не складываются в единое политическое заявление. Пока нельзя утверждать, что речь идет только об антироссийской акции, украинском следе или действиях конкретной экстремистской группы.
Следствие не назвало ни подозреваемых, ни мотив. Наиболее аккуратная версия состоит в том, что инициаторы этого вандализма сознательно соединили несколько конфликтных тем, чтобы вызвать максимальный общественный резонанс. Мишенью стало само пространство памяти.
На Советском поле славы захоронены 865 человек — в основном военнопленные и жертвы нацистских лагерей с территории СССР. Среди них были русские, украинцы, белорусы, казахи, узбеки, армяне, азербайджанцы, грузины и представители других народов Советского Союза.
Особое место занимает история 101 советского военнопленного, доставленного в Амерсфорт осенью 1941 года. Нацисты планировали использовать их в пропагандистских целях, показывая местным жителям «неполноценных людей с Востока». Однако жители города пытались передавать пленным воду и еду. Часть заключенных погибла от голода и болезней, 77 человек были расстреляны 9 апреля 1942 года.
Фонд «Советское поле славы», который сейчас участвует в восстановлении, — нидерландская независимая организация. Она занимается установлением имен погибших, поиском родственников и сохранением их биографий. Фонд не является российской государственной структурой и не управляет кладбищем единолично.
История вокруг Лёсдена показывает, как нынешние политические конфликты переносятся на военные захоронения. Слово «советский» все чаще воспринимается через современную Россию, хотя на этом кладбище лежат люди из разных республик СССР, погибшие за восемь десятилетий до сегодняшних событий.
Пока известно только одно — это был политизированный акт вандализма с ультраправой символикой. Все остальное — версии, которые еще предстоит доказать.
@inmemorych
В Лёсдене, провинция Утрехт, приступили к восстановлению надгробий на Советском поле славы — Sovjet Ereveld. В ночь с 9 на 10 июля около 150 белых каменных плит были исписаны красной краской. Полиция закрыла часть кладбища, зафиксировала следы и начала расследование. После этого муниципальные службы и фонд «Советское поле славы» приступили к организации очистки.
Сразу уточню: Лёсден — это не Лейден, как пишут паблики и некоторые СМИ. Мемориал расположен рядом с муниципальным кладбищем Rusthof, на границе Лёсдена и Амерсфорта. Хозяйственное обслуживание территории находится в ведении муниципалитета Амерсфорта.
На надгробиях появились оскорбления в адрес Владимира Путина и Владимира Зеленского, антиисламские надписи, слова White Power, а также аббревиатуры, используемые в ультраправой среде. Это важная деталь. Надписи не складываются в единое политическое заявление. Пока нельзя утверждать, что речь идет только об антироссийской акции, украинском следе или действиях конкретной экстремистской группы.
Следствие не назвало ни подозреваемых, ни мотив. Наиболее аккуратная версия состоит в том, что инициаторы этого вандализма сознательно соединили несколько конфликтных тем, чтобы вызвать максимальный общественный резонанс. Мишенью стало само пространство памяти.
На Советском поле славы захоронены 865 человек — в основном военнопленные и жертвы нацистских лагерей с территории СССР. Среди них были русские, украинцы, белорусы, казахи, узбеки, армяне, азербайджанцы, грузины и представители других народов Советского Союза.
Особое место занимает история 101 советского военнопленного, доставленного в Амерсфорт осенью 1941 года. Нацисты планировали использовать их в пропагандистских целях, показывая местным жителям «неполноценных людей с Востока». Однако жители города пытались передавать пленным воду и еду. Часть заключенных погибла от голода и болезней, 77 человек были расстреляны 9 апреля 1942 года.
Фонд «Советское поле славы», который сейчас участвует в восстановлении, — нидерландская независимая организация. Она занимается установлением имен погибших, поиском родственников и сохранением их биографий. Фонд не является российской государственной структурой и не управляет кладбищем единолично.
История вокруг Лёсдена показывает, как нынешние политические конфликты переносятся на военные захоронения. Слово «советский» все чаще воспринимается через современную Россию, хотя на этом кладбище лежат люди из разных республик СССР, погибшие за восемь десятилетий до сегодняшних событий.
Пока известно только одно — это был политизированный акт вандализма с ультраправой символикой. Все остальное — версии, которые еще предстоит доказать.
@inmemorych
Баку утверждает, что остановил признание геноцида армян: что на самом деле решил Израиль
К теме вечного в этот понедельник. События 1915 года и память.
Греческое издание ProtoThema сообщило, что Израиль приостановил признание геноцида армян из-за риска ухудшения отношений с Азербайджаном. Эта версия широко разошлась по региональным СМИ, хотя официального подтверждения со стороны Израиля до сих пор нет.
28 июня правительство Израиля единогласно одобрило предложение главы МИД Гидеона Саара о признании геноцида армян. Решение принято на уровне кабинета министров и не отменено.
Отдельного решения Кнессета пока не было. Нет и официального заявления правительства, МИД Израиля или израильского парламента о том, что дальнейшее рассмотрение вопроса приостановлено из-за давления Азербайджана.
29 июня МИД Азербайджана выразил «серьезную обеспокоенность» и потребовал пересмотреть решение. В Баку вновь заявили, что квалификация событий 1915 года как геноцида искажает исторические процессы и мешает нормализации между Турцией и Арменией.
Израильское издание Ynet позднее сообщило о резком недовольстве азербайджанской стороны. Источники издания назвали решение пересечением «красной линии». Гидеон Саар связался с министром иностранных дел Азербайджана Джейхуном Байрамовым уже после объявления инициативы. Предварительных консультаций, судя по публикации, не было.
Ynet при этом не сообщал, что Израиль принял решение остановить парламентскую процедуру. Издание писало лишь о надеждах Баку на то, что вопрос не будет продвигаться в Кнессете.
Утверждение о фактической блокировке появилось в азербайджанском Haqqin. Издание сослалось на неназванные источники и заявило, что инициативу удалось затормозить. Затем эту версию повторили отдельные зарубежные авторы и ProtoThema.
В результате азербайджанская трактовка прошла через иностранные площадки и вернулась в региональное информационное пространство как сообщение европейской прессы. Нового официального документа Израиля за этой цепочкой публикаций нет.
Теперь про политику. Влияние Баку нельзя недооценивать. Азербайджан остается одним из основных поставщиков нефти для Израиля. Поставки идут через трубопровод Баку — Тбилиси — Джейхан и далее морем из турецкого порта Джейхан.
Сотрудничество в сфере безопасности имеет еще большее значение. Израиль многие годы поставляет Азербайджану беспилотники, ракетные комплексы, разведывательное оборудование и средства радиоэлектронной борьбы. Азербайджан важен для Израиля и из-за своего положения на границе с Ираном.
Эти связи дают Баку значительный ресурс давления. Однако пока нет оснований утверждать, что именно энергетическое или военное сотрудничество заставило Израиль остановить рассмотрение вопроса в Кнессете. Это вероятное объяснение, и вовсе не подтвержденный факт.
Правительство Израиля признало геноцид армян. Парламентского решения пока нет. Азербайджанские источники утверждают, что Баку сумел остановить дальнейшее продвижение инициативы, однако израильские власти этого не подтверждали.
@inmemorych
К теме вечного в этот понедельник. События 1915 года и память.
Греческое издание ProtoThema сообщило, что Израиль приостановил признание геноцида армян из-за риска ухудшения отношений с Азербайджаном. Эта версия широко разошлась по региональным СМИ, хотя официального подтверждения со стороны Израиля до сих пор нет.
28 июня правительство Израиля единогласно одобрило предложение главы МИД Гидеона Саара о признании геноцида армян. Решение принято на уровне кабинета министров и не отменено.
Отдельного решения Кнессета пока не было. Нет и официального заявления правительства, МИД Израиля или израильского парламента о том, что дальнейшее рассмотрение вопроса приостановлено из-за давления Азербайджана.
29 июня МИД Азербайджана выразил «серьезную обеспокоенность» и потребовал пересмотреть решение. В Баку вновь заявили, что квалификация событий 1915 года как геноцида искажает исторические процессы и мешает нормализации между Турцией и Арменией.
Израильское издание Ynet позднее сообщило о резком недовольстве азербайджанской стороны. Источники издания назвали решение пересечением «красной линии». Гидеон Саар связался с министром иностранных дел Азербайджана Джейхуном Байрамовым уже после объявления инициативы. Предварительных консультаций, судя по публикации, не было.
Ynet при этом не сообщал, что Израиль принял решение остановить парламентскую процедуру. Издание писало лишь о надеждах Баку на то, что вопрос не будет продвигаться в Кнессете.
Утверждение о фактической блокировке появилось в азербайджанском Haqqin. Издание сослалось на неназванные источники и заявило, что инициативу удалось затормозить. Затем эту версию повторили отдельные зарубежные авторы и ProtoThema.
В результате азербайджанская трактовка прошла через иностранные площадки и вернулась в региональное информационное пространство как сообщение европейской прессы. Нового официального документа Израиля за этой цепочкой публикаций нет.
Теперь про политику. Влияние Баку нельзя недооценивать. Азербайджан остается одним из основных поставщиков нефти для Израиля. Поставки идут через трубопровод Баку — Тбилиси — Джейхан и далее морем из турецкого порта Джейхан.
Сотрудничество в сфере безопасности имеет еще большее значение. Израиль многие годы поставляет Азербайджану беспилотники, ракетные комплексы, разведывательное оборудование и средства радиоэлектронной борьбы. Азербайджан важен для Израиля и из-за своего положения на границе с Ираном.
Эти связи дают Баку значительный ресурс давления. Однако пока нет оснований утверждать, что именно энергетическое или военное сотрудничество заставило Израиль остановить рассмотрение вопроса в Кнессете. Это вероятное объяснение, и вовсе не подтвержденный факт.
Правительство Израиля признало геноцид армян. Парламентского решения пока нет. Азербайджанские источники утверждают, что Баку сумел остановить дальнейшее продвижение инициативы, однако израильские власти этого не подтверждали.
@inmemorych
253 хатма в Айя-Софии: как Турция закрепляет память о 15 июля
В стамбульской Айя-Софии прошла программа «Kutlu Mabed Kutlu Vefa», посвященная десятилетию попытки военного переворота 15 июля 2016 года. Название можно передать как «Священная обитель — священная верность памяти».
Во время пятничной молитвы была совершена общая молитва по завершении 253 хатмов — полных прочтений Корана, выполненных 253 хафизами. Каждый хатм посвятили одному из 253 погибших, которых официальная юбилейная кампания Турции включает в число «мучеников 15 июля». На самой церемонии также читали Коран и совершили поминальную молитву. Участвовали семьи погибших, ветераны, представители власти и тысячи верующих.
Символическая конструкция выстроена очень точно: один погибший — один хафиз — одно полное прочтение Корана.
На что я обратила внимание: число погибших в официальных источниках не всегда было одинаковым. Еще в 2024 году Управление по коммуникациям президента писало о 252 погибших. В программе десятилетия фигурирует уже 253. На уровне публичных документов причина изменения отдельно не объяснена.
Место и дата выбраны осознанно.
10 июля 2020 года Государственный совет Турции отменил решение 1934 года, превращавшее Айя-Софию в музей. В тот же день Эрдоган подписал решение №2729 о передаче здания Управлению по делам религии и его открытии для богослужений. Первая пятничная молитва состоялась 24 июля. Поэтому церемония 10 июля 2026 года соединила два памятных сюжета: сопротивление перевороту и возвращение Айя-Софии статуса мечети. На мероприятии депутат от ПСР (правящая партия в Турции) назвал Айя-Софию символом свободы страны.Шах и мат, Византия.
Память о 15 июля становится здесь частью религиозного культар. Погибшие именуются şehitler — мучениками, отдавшими жизнь за родину, государство и флаг. В выступлениях звучит понятие emanet — священное доверие или наследие, которое живые обязаны сохранить. А политическое событие вписывается в религиозно-нравственную истории страны.
К тому же полученная модель памяти закреплена государством:
🟣 Календарь. В октябре 2016 года законом №6752 15 июля было внесено в официальный календарь как День демократии и национального единства и общегосударственный выходной. В 2019 году президентский циркуляр №2019/11 передал координацию памятных мероприятий Управлению по коммуникациям. Оно определяет общую символику, оформление и содержательную рамку кампании, а государственные учреждения обеспечивают проведение мероприятий и их финансирование.
🟣 Религия. Диянет закрепил религиозную часть памяти отдельным ведомственным документом. Статья 25 циркуляра о религиозных услугах предписывает проводить 15 июля чтения Корана, хатмы, мавлиды, проповеди, конференции и встречи с семьями погибших и ветеранами. Информация о проведенных мероприятиях вносится в государственную систему отчетности.
🟣 Образование. Министерство образования включило 15 июля в официальный перечень памятных дней для школ. В 2026 году учащиеся готовили рисунки, стихи, рассказы, фотографии, плакаты, хоровые номера и короткометражные фильмы о «подвиге 15 июля». Так государственный рассказ передается следующему поколению уже через образовательную систему.
К десятилетию эта система достигла значительного масштаба. К концу июня 2026 года в государственную систему мониторинга было внесено 3198 проектов. В программу вошли мероприятия во всех 81 провинциях, выставка «253 погибших — 253 портрета», пространство из 253 флагов, морской кортеж из 253 судов, памятные шествия, музейные программы, световые проекции и религиозные церемонии.
В государственном нарративе народ Турции откликнулся на призыв Эрдогана, остановил переворот и защитил государство. Погибшие получили статус мучеников, а сама ночь 15 июля — значение учредительного события современной Турции.
Айя-София добавляет этому рассказу еще один крайне важный смысл: ислам, государственный суверенитет, личное лидерство Эрдогана и «национальная воля» оказываются соединены в одном мемориальном пространстве.
@inmemorych
В стамбульской Айя-Софии прошла программа «Kutlu Mabed Kutlu Vefa», посвященная десятилетию попытки военного переворота 15 июля 2016 года. Название можно передать как «Священная обитель — священная верность памяти».
Во время пятничной молитвы была совершена общая молитва по завершении 253 хатмов — полных прочтений Корана, выполненных 253 хафизами. Каждый хатм посвятили одному из 253 погибших, которых официальная юбилейная кампания Турции включает в число «мучеников 15 июля». На самой церемонии также читали Коран и совершили поминальную молитву. Участвовали семьи погибших, ветераны, представители власти и тысячи верующих.
Символическая конструкция выстроена очень точно: один погибший — один хафиз — одно полное прочтение Корана.
На что я обратила внимание: число погибших в официальных источниках не всегда было одинаковым. Еще в 2024 году Управление по коммуникациям президента писало о 252 погибших. В программе десятилетия фигурирует уже 253. На уровне публичных документов причина изменения отдельно не объяснена.
Место и дата выбраны осознанно.
10 июля 2020 года Государственный совет Турции отменил решение 1934 года, превращавшее Айя-Софию в музей. В тот же день Эрдоган подписал решение №2729 о передаче здания Управлению по делам религии и его открытии для богослужений. Первая пятничная молитва состоялась 24 июля. Поэтому церемония 10 июля 2026 года соединила два памятных сюжета: сопротивление перевороту и возвращение Айя-Софии статуса мечети. На мероприятии депутат от ПСР (правящая партия в Турции) назвал Айя-Софию символом свободы страны.
Память о 15 июля становится здесь частью религиозного культар. Погибшие именуются şehitler — мучениками, отдавшими жизнь за родину, государство и флаг. В выступлениях звучит понятие emanet — священное доверие или наследие, которое живые обязаны сохранить. А политическое событие вписывается в религиозно-нравственную истории страны.
К тому же полученная модель памяти закреплена государством:
К десятилетию эта система достигла значительного масштаба. К концу июня 2026 года в государственную систему мониторинга было внесено 3198 проектов. В программу вошли мероприятия во всех 81 провинциях, выставка «253 погибших — 253 портрета», пространство из 253 флагов, морской кортеж из 253 судов, памятные шествия, музейные программы, световые проекции и религиозные церемонии.
В государственном нарративе народ Турции откликнулся на призыв Эрдогана, остановил переворот и защитил государство. Погибшие получили статус мучеников, а сама ночь 15 июля — значение учредительного события современной Турции.
Айя-София добавляет этому рассказу еще один крайне важный смысл: ислам, государственный суверенитет, личное лидерство Эрдогана и «национальная воля» оказываются соединены в одном мемориальном пространстве.
@inmemorych
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Музей «15 июля»: как Турция закрепляет память о перевороте
Сегодня 15 июля и мой любимый (потому что самый показательный) кейс в контексте политики памяти.
Стамбульский музей Hafıza 15 Temmuz, посвященный попытке военного переворота 15 июля 2016 года, стал одним из главных институтов турецкой политики памяти.
С посещаемостью, о которой рапортуют протурецкие паблики, есть расхождения. В одних официальных сообщениях говорится примерно о 2 млн посетителей с момента открытия в 2019 году, директор музея в июле 2026 года называла уже около 3 млн. Поэтому корректнее говорить о нескольких миллионах посетителей и отдельно указывать источник конкретной цифры (так делают настоящие исследователи).
Музей расположен в Ускюдаре, у въезда на бывший Босфорский мост. Именно здесь ночью 15–16 июля происходили ключевые столкновения. После подавления мятежа мост переименовали в Мост мучеников 15 июля, рядом появились мемориал, роща и музей. Городской объект последовательно превратили в национальное место памяти.
Экспозиция построена как эмоциональный маршрут. Посетителя встречают слова «Unutma» — «Не забывай» и фраза: «Göreceklerin senin hikayendir» — «То, что ты увидишь, — твоя история». В залах представлены автомобиль, раздавленный танком, поврежденный мотоцикл, простреленные телефоны, каски, ключи, кошельки и личные вещи погибших. Среди главных экспонатов — берет и кинжал Омера Халисдемира, убившего генерала Семиха Терзи, а также телефон журналистки Ханде Фырат, через который Эрдоган в эфире CNN Türk призвал граждан выйти на улицы.
Особое место занимают обувь и вещи погибших, переданные семьями. Они переводят политическое событие в язык личной утраты. Мемориальная схема выстроена вокруг 253 погибших: им посвящены 253 кипариса возле комплекса и 253 символических комплекта обуви.
При этом музей рассказывает не только о ночи переворота. Отдельные разделы посвящены истории военного вмешательства в политику, колониализму и внешней зависимости. События 2016 года помещаются сразу в два сюжета: нутреннюю историю турецких переворотов и более широкий антиколониальный нарратив. Попытка захвата власти предстает как нападение на суверенитет, а сопротивление граждан — как продолжение борьбы за независимость.
В этой модели соединяются три языка. Политический — защита народной воли и легитимной власти (в Турции укладывается в демократический нарратив). Религиозный — мученичество, жертва, молитва. Национальный — суверенитет, единство и устойчивость государства. Погибшие официально именуются шехидами, а мемориальное пространство объединяет музей, памятник и религиозный ритуал.
Важнейшая функция музея — образовательная. Школьные экскурсии встроили в работу учреждения почти сразу после открытия. Ученикам предлагается схема: заговор, нападение на государство, обращение президента, выход граждан, жертва и победа народной воли. Предметы и личные вещи делают ее эмоционально убедительной и запоминаемой.
Музей используется и во внешней коммуникации. Его посещают иностранные журналисты, официальные делегации, участники программ Управления по коммуникациям президента. Через такие визиты Турция продвигает собственную трактовку событий и объясняет борьбу с движением Гюлена, которое Анкара обозначает как FETÖ.
Высокая посещаемость объясняется не только интересом граждан. Значительную роль играют организованные экскурсии, школьные программы, годовщины, официальные мероприятия и визиты делегаций. Но именно это и важно, поскольку музей включен в государственную инфраструктуру памяти.
За десять лет память об этих событиях получила почти полный институциональную базу: памятную дату, топонимику, мемориалы, музеи, школьные программы, религиозные церемонии и международное продвижение. Музей у Моста мучеников 15 июля стал наиболее концентрированным выражением этой политики.
@inmemorych
Сегодня 15 июля и мой любимый (потому что самый показательный) кейс в контексте политики памяти.
Стамбульский музей Hafıza 15 Temmuz, посвященный попытке военного переворота 15 июля 2016 года, стал одним из главных институтов турецкой политики памяти.
С посещаемостью, о которой рапортуют протурецкие паблики, есть расхождения. В одних официальных сообщениях говорится примерно о 2 млн посетителей с момента открытия в 2019 году, директор музея в июле 2026 года называла уже около 3 млн. Поэтому корректнее говорить о нескольких миллионах посетителей и отдельно указывать источник конкретной цифры (так делают настоящие исследователи).
Музей расположен в Ускюдаре, у въезда на бывший Босфорский мост. Именно здесь ночью 15–16 июля происходили ключевые столкновения. После подавления мятежа мост переименовали в Мост мучеников 15 июля, рядом появились мемориал, роща и музей. Городской объект последовательно превратили в национальное место памяти.
Экспозиция построена как эмоциональный маршрут. Посетителя встречают слова «Unutma» — «Не забывай» и фраза: «Göreceklerin senin hikayendir» — «То, что ты увидишь, — твоя история». В залах представлены автомобиль, раздавленный танком, поврежденный мотоцикл, простреленные телефоны, каски, ключи, кошельки и личные вещи погибших. Среди главных экспонатов — берет и кинжал Омера Халисдемира, убившего генерала Семиха Терзи, а также телефон журналистки Ханде Фырат, через который Эрдоган в эфире CNN Türk призвал граждан выйти на улицы.
Особое место занимают обувь и вещи погибших, переданные семьями. Они переводят политическое событие в язык личной утраты. Мемориальная схема выстроена вокруг 253 погибших: им посвящены 253 кипариса возле комплекса и 253 символических комплекта обуви.
При этом музей рассказывает не только о ночи переворота. Отдельные разделы посвящены истории военного вмешательства в политику, колониализму и внешней зависимости. События 2016 года помещаются сразу в два сюжета: нутреннюю историю турецких переворотов и более широкий антиколониальный нарратив. Попытка захвата власти предстает как нападение на суверенитет, а сопротивление граждан — как продолжение борьбы за независимость.
В этой модели соединяются три языка. Политический — защита народной воли и легитимной власти (в Турции укладывается в демократический нарратив). Религиозный — мученичество, жертва, молитва. Национальный — суверенитет, единство и устойчивость государства. Погибшие официально именуются шехидами, а мемориальное пространство объединяет музей, памятник и религиозный ритуал.
Важнейшая функция музея — образовательная. Школьные экскурсии встроили в работу учреждения почти сразу после открытия. Ученикам предлагается схема: заговор, нападение на государство, обращение президента, выход граждан, жертва и победа народной воли. Предметы и личные вещи делают ее эмоционально убедительной и запоминаемой.
Музей используется и во внешней коммуникации. Его посещают иностранные журналисты, официальные делегации, участники программ Управления по коммуникациям президента. Через такие визиты Турция продвигает собственную трактовку событий и объясняет борьбу с движением Гюлена, которое Анкара обозначает как FETÖ.
Высокая посещаемость объясняется не только интересом граждан. Значительную роль играют организованные экскурсии, школьные программы, годовщины, официальные мероприятия и визиты делегаций. Но именно это и важно, поскольку музей включен в государственную инфраструктуру памяти.
За десять лет память об этих событиях получила почти полный институциональную базу: памятную дату, топонимику, мемориалы, музеи, школьные программы, религиозные церемонии и международное продвижение. Музей у Моста мучеников 15 июля стал наиболее концентрированным выражением этой политики.
@inmemorych
Как Крещение Руси стало «цивилизационным выбором» (часть 1)
Сегодня прочитала интересную статью Сергея Соколова, которая показывает, как событие X века постепенно превратилось в один из главных сюжетов российской исторической памяти. Крещение Руси начали воспринимать как выбор веры, политического устройства и направления дальнейшего развития страны.
Концепция «цивилизационного выбора князя Владимира» появилась значительно позже самого события. Средневековые, церковные и светские авторы дополняли летописный рассказ смыслами своей эпохи. В него вошли споры с католицизмом, представления о сильной власти, отношение к Европе, оправдание реформ и идея государственного суверенитета.
Для средневекового книжника Крещение Руси было прежде всего обращением к истинной вере. Владимир отвергал язычество, принимал христианство и открывал путь к спасению своему народу. В XVIII веке историки стали больше писать о политических и культурных последствиях этого решения. Крещение связывали с Византией, распространением письменности, книг, знаний и новых форм государственного управления. В XXI веке пишут об этом сомнительного качества научпоп.
Менялся и образ самого Владимира. Святой креститель постепенно приобретал черты государя-реформатора. В петровскую эпоху его начали сопоставлять с Петром I. Владимир изменил религию и уклад Древней Руси, Петр перестроил государство и открыл его европейским знаниям и технологиям.
Такое сопоставление позволяло объяснить петровские реформы через древнерусский пример. Владимир подтверждал, что масштабные преобразования сверху могут вызывать сопротивление, но в итоге ведут страну к развитию. Петр получал исторического предшественника, а Крещение Руси становилось первым большим опытом государственной модернизации.
Изменился и летописный сюжет о выборе вер. В ранней традиции он строился вокруг поиска религиозной истины. Авторы XVIII века все чаще рассматривали его как внешнеполитическое решение. Представители разных религий приезжали к Владимиру, потому что стремились получить сильного союзника. Князь оценивал уже не только вероучение и обряд, но и возможные политические последствия.
Владимир приобретал черты правителя, выбирающего между несколькими моделями развития. Принятие христианства из Византии связывало Русь с определенным культурным и политическим центром. Позднее именно эта схема легла в основу представления о решении, которое якобы на столетия определило судьбу страны.
Реальная христианизация была гораздо сложнее. Она продолжалась долго, проходила по-разному в отдельных землях и не сводилась к одному княжескому указу. Христианские общины существовали и до Владимира. Киев, Новгород и другие города принимали новую веру в разных условиях.
В государственном нарративе эта неоднородность почти исчезла. Остались князь, дата и единое решение. Такая версия прагматична. Длительный процесс заменяется понятным сюжетом о великом правителе, который выбрал будущее за весь народ.
Отдельное значение получил отказ Владимира от западного христианства. В раннем летописном рассказе Рим еще не выступал главным противником. Антикатолическая линия усилилась после Брестской унии 1596 года, когда православные авторы вступили в острую полемику с католиками и униатами.
В XVII–XVIII веках отказ от Рима стали объяснять не только богословскими, но и политическими причинами. Папство представляли силой, стремящейся подчинять себе государей. Православие связывали с сохранением самостоятельности власти.
Выбор Владимира постепенно превращался в ранний акт защиты суверенитета. Конфликты более позднего времени переносились в X век. Князю приписывали понимание споров, которых в его эпоху еще не существовало в таком виде. В российской исторической памяти закреплялась связка: православие означало и истинную веру, и независимость от Запада.
Показателен и сюжет о сопротивлении крещению. В поздних текстах появляются языческие жрецы, заговоры, восстания и история о крещении Новгорода «огнем и мечом». Противников новой веры изображали хранителями старых привилегий, которые пользовались невежеством народа.
Сегодня прочитала интересную статью Сергея Соколова, которая показывает, как событие X века постепенно превратилось в один из главных сюжетов российской исторической памяти. Крещение Руси начали воспринимать как выбор веры, политического устройства и направления дальнейшего развития страны.
Концепция «цивилизационного выбора князя Владимира» появилась значительно позже самого события. Средневековые, церковные и светские авторы дополняли летописный рассказ смыслами своей эпохи. В него вошли споры с католицизмом, представления о сильной власти, отношение к Европе, оправдание реформ и идея государственного суверенитета.
Для средневекового книжника Крещение Руси было прежде всего обращением к истинной вере. Владимир отвергал язычество, принимал христианство и открывал путь к спасению своему народу. В XVIII веке историки стали больше писать о политических и культурных последствиях этого решения. Крещение связывали с Византией, распространением письменности, книг, знаний и новых форм государственного управления. В XXI веке пишут об этом сомнительного качества научпоп.
Менялся и образ самого Владимира. Святой креститель постепенно приобретал черты государя-реформатора. В петровскую эпоху его начали сопоставлять с Петром I. Владимир изменил религию и уклад Древней Руси, Петр перестроил государство и открыл его европейским знаниям и технологиям.
Такое сопоставление позволяло объяснить петровские реформы через древнерусский пример. Владимир подтверждал, что масштабные преобразования сверху могут вызывать сопротивление, но в итоге ведут страну к развитию. Петр получал исторического предшественника, а Крещение Руси становилось первым большим опытом государственной модернизации.
Изменился и летописный сюжет о выборе вер. В ранней традиции он строился вокруг поиска религиозной истины. Авторы XVIII века все чаще рассматривали его как внешнеполитическое решение. Представители разных религий приезжали к Владимиру, потому что стремились получить сильного союзника. Князь оценивал уже не только вероучение и обряд, но и возможные политические последствия.
Владимир приобретал черты правителя, выбирающего между несколькими моделями развития. Принятие христианства из Византии связывало Русь с определенным культурным и политическим центром. Позднее именно эта схема легла в основу представления о решении, которое якобы на столетия определило судьбу страны.
Реальная христианизация была гораздо сложнее. Она продолжалась долго, проходила по-разному в отдельных землях и не сводилась к одному княжескому указу. Христианские общины существовали и до Владимира. Киев, Новгород и другие города принимали новую веру в разных условиях.
В государственном нарративе эта неоднородность почти исчезла. Остались князь, дата и единое решение. Такая версия прагматична. Длительный процесс заменяется понятным сюжетом о великом правителе, который выбрал будущее за весь народ.
Отдельное значение получил отказ Владимира от западного христианства. В раннем летописном рассказе Рим еще не выступал главным противником. Антикатолическая линия усилилась после Брестской унии 1596 года, когда православные авторы вступили в острую полемику с католиками и униатами.
В XVII–XVIII веках отказ от Рима стали объяснять не только богословскими, но и политическими причинами. Папство представляли силой, стремящейся подчинять себе государей. Православие связывали с сохранением самостоятельности власти.
Выбор Владимира постепенно превращался в ранний акт защиты суверенитета. Конфликты более позднего времени переносились в X век. Князю приписывали понимание споров, которых в его эпоху еще не существовало в таком виде. В российской исторической памяти закреплялась связка: православие означало и истинную веру, и независимость от Запада.
Показателен и сюжет о сопротивлении крещению. В поздних текстах появляются языческие жрецы, заговоры, восстания и история о крещении Новгорода «огнем и мечом». Противников новой веры изображали хранителями старых привилегий, которые пользовались невежеством народа.
Портал Богослов.RU
Статья на тему "Конфессиональный выбор и Крещение Руси в историческом нарративе XVIII — начала XIX в."
В статье рассматривается репрезентация Крещения Руси в текстах XVIII — начала XIX в. Автор ставит целью исследовать бытование и трансформацию ключевых
Как Крещение Руси стало «цивилизационным выбором» (часть 2)
Эта версия снимала вопрос о цене преобразований. Насилие можно было объяснить необходимостью реформы, а сопротивление — корыстью старых элит и отсталостью общества.
Особенно интересен киевский след в формировании будущего российского нарратива. Представления о нескольких этапах крещения, аргументы против Рима и идея единого православного народа были подробно разработаны в западнорусской и киевской интеллектуальной среде XVII века.
Через «Киевский синопсис» и другие тексты они вошли в московское, а затем в российское имперское историописание. Поэтому привычный рассказ о Крещении Руси складывался не только в Москве. Он формировался в результате движения текстов и идей между Киевом, Речью Посполитой и Московским государством, а затем был включен в общероссийскую историческую схему.
Крещение Руси стало «цивилизационным выбором» в ходе многовековой переработки прошлого. Летописный сюжет соединили с конфессиональной борьбой, петровской идеологией реформ, культом сильной власти и представлением о политическом противостоянии Западу.
@inmemorych
Эта версия снимала вопрос о цене преобразований. Насилие можно было объяснить необходимостью реформы, а сопротивление — корыстью старых элит и отсталостью общества.
Особенно интересен киевский след в формировании будущего российского нарратива. Представления о нескольких этапах крещения, аргументы против Рима и идея единого православного народа были подробно разработаны в западнорусской и киевской интеллектуальной среде XVII века.
Через «Киевский синопсис» и другие тексты они вошли в московское, а затем в российское имперское историописание. Поэтому привычный рассказ о Крещении Руси складывался не только в Москве. Он формировался в результате движения текстов и идей между Киевом, Речью Посполитой и Московским государством, а затем был включен в общероссийскую историческую схему.
Крещение Руси стало «цивилизационным выбором» в ходе многовековой переработки прошлого. Летописный сюжет соединили с конфессиональной борьбой, петровской идеологией реформ, культом сильной власти и представлением о политическом противостоянии Западу.
@inmemorych
Портал Богослов.RU
Статья на тему "Конфессиональный выбор и Крещение Руси в историческом нарративе XVIII — начала XIX в."
В статье рассматривается репрезентация Крещения Руси в текстах XVIII — начала XIX в. Автор ставит целью исследовать бытование и трансформацию ключевых
2150-1296-PB.pdf
4.7 MB
Наконец вышел специальный номер о политике памяти
Вышел второй номер «Вестника РУДН. Серия: Политология» за 2026 год. Весь том посвящен политике памяти — теме, которая давно перестала быть исключительно разговором историков о прошлом.
В номере собраны очень разные сюжеты: «культура отмены» и цивилизационные конфликты, историческое прошлое в сетевом дискурсе, новые медиа, молодежь и память, мемориальные конфликты, топонимика Донбасса и Мариуполя, неоосманизм и память о Первой мировой войне в Турции, конкурирующие нарративы о бомбардировках Югославии. Отдельный блок посвящен зарубежным странам.
Номер получился сложным. И, пожалуй, это закономерно. Когда исследуешь политику памяти, довольно быстро выясняется, что речь идет не столько о прошлом, сколько о настоящем. О том, кто получает право называть события, определять героев и жертв, устанавливать памятники, менять названия улиц, вводить даты в государственный календарь и решать, какая версия истории становитсяудобной официальной. Поэтому часть текстов потребовала пристальной работы с формулировками и дисклеймерами. Сам процесс подготовки выпуска в каком-то смысле тоже оказался иллюстрацией того, как работает политика памяти.
Как все экспертные эксперты пишут, в этом номере вышла и моя статья — «Историческая память в Азербайджане: от общества травмы к обществу победы».
Меня интересовал довольно конкретный вопрос: что происходит с коллективной памятью общества, когда оно считает, что выиграло войну и восстановило историческую справедливость?
Азербайджан дает для такого анализа редкий материал. На протяжении десятилетий государственный нарратив строился вокруг утраты Карабаха, оккупации территорий, вынужденного переселения и травмы поражения. После войны 2020 года эта конструкция начала быстро меняться. На место общества, которое помнит потерю, приходит общество, которому предлагают помнить победу.
Но победа сама по себе еще не создает новую память. Ее необходимо институционализировать.
В статье я рассматриваю, как это происходило в Азербайджане в 2020–2025 годах: через новый календарь памятных дат, символическое освоение «возвращенных территорий» (я цитирую государственный язык, а не использую метафору), изменение топонимики, строительство музеев и мемориальных комплексов, военные парады и включение союзников в коммеморативные ритуалы. Постепенно отдельные практики складываются в достаточно цельный мемориальный режим государства-победителя.
Отдельно мне было важно показать, что такая политика памяти работает не только внутри страны. Память становится частью внешней политики. Через совместные парады, посещение символических мест, памятные церемонии и присутствие иностранных лидеров Азербайджан обозначает союзников, фиксирует новую региональную иерархию и демонстрирует собственное представление о результате конфликта.
Для описания этого процесса я использую концепт «оккупированной памяти» — памяти, которая после длительного конфликта оказывается тесно связана с территорией, ее утратой, возвращением и последующим символическим переоформлением. В азербайджанском случае хорошо видно, как контроль над территорией постепенно дополняется контролем над ее историческим описанием.
Собственно, ради этого мы и занимаемся политикой памяти. Чтобы увидеть за памятниками, музеями, календарями и переименованиями ни разу не декоративную работу с историей, а вполне современную политическую систему производства смыслов.
@inmemorych
Вышел второй номер «Вестника РУДН. Серия: Политология» за 2026 год. Весь том посвящен политике памяти — теме, которая давно перестала быть исключительно разговором историков о прошлом.
В номере собраны очень разные сюжеты: «культура отмены» и цивилизационные конфликты, историческое прошлое в сетевом дискурсе, новые медиа, молодежь и память, мемориальные конфликты, топонимика Донбасса и Мариуполя, неоосманизм и память о Первой мировой войне в Турции, конкурирующие нарративы о бомбардировках Югославии. Отдельный блок посвящен зарубежным странам.
Номер получился сложным. И, пожалуй, это закономерно. Когда исследуешь политику памяти, довольно быстро выясняется, что речь идет не столько о прошлом, сколько о настоящем. О том, кто получает право называть события, определять героев и жертв, устанавливать памятники, менять названия улиц, вводить даты в государственный календарь и решать, какая версия истории становится
Как все экспертные эксперты пишут, в этом номере вышла и моя статья — «Историческая память в Азербайджане: от общества травмы к обществу победы».
Меня интересовал довольно конкретный вопрос: что происходит с коллективной памятью общества, когда оно считает, что выиграло войну и восстановило историческую справедливость?
Азербайджан дает для такого анализа редкий материал. На протяжении десятилетий государственный нарратив строился вокруг утраты Карабаха, оккупации территорий, вынужденного переселения и травмы поражения. После войны 2020 года эта конструкция начала быстро меняться. На место общества, которое помнит потерю, приходит общество, которому предлагают помнить победу.
Но победа сама по себе еще не создает новую память. Ее необходимо институционализировать.
В статье я рассматриваю, как это происходило в Азербайджане в 2020–2025 годах: через новый календарь памятных дат, символическое освоение «возвращенных территорий» (я цитирую государственный язык, а не использую метафору), изменение топонимики, строительство музеев и мемориальных комплексов, военные парады и включение союзников в коммеморативные ритуалы. Постепенно отдельные практики складываются в достаточно цельный мемориальный режим государства-победителя.
Отдельно мне было важно показать, что такая политика памяти работает не только внутри страны. Память становится частью внешней политики. Через совместные парады, посещение символических мест, памятные церемонии и присутствие иностранных лидеров Азербайджан обозначает союзников, фиксирует новую региональную иерархию и демонстрирует собственное представление о результате конфликта.
Для описания этого процесса я использую концепт «оккупированной памяти» — памяти, которая после длительного конфликта оказывается тесно связана с территорией, ее утратой, возвращением и последующим символическим переоформлением. В азербайджанском случае хорошо видно, как контроль над территорией постепенно дополняется контролем над ее историческим описанием.
Собственно, ради этого мы и занимаемся политикой памяти. Чтобы увидеть за памятниками, музеями, календарями и переименованиями ни разу не декоративную работу с историей, а вполне современную политическую систему производства смыслов.
@inmemorych
Когда мифу нужен документ
Книга «Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов», вышедшая в 2011 году в Институте археологии РАН, посвящена не только историческим подделкам. Авторы разбирают, как создается прошлое, необходимое для подтверждения определенной версии национальной или этнической истории.
Ситуация во многих рассмотренных случаях похожа. Существующих исторических источников недостаточно, чтобы обосновать древность народа, наличие собственной государственности, ранней письменности, особого цивилизационного статуса или исторических прав на территорию. Тогда появляется документ, текст или историческая конструкция, которая заполняет этот пробел.
В сборнике рассматриваются «Влесова книга», «Джагфар тарихы», «Албанская книга», мифология Триполья, необулгарские концепции, поиски останков Ивана Сусанина и другие сюжеты. Механизм примерно одинаков: существует потребность в определенной версии прошлого, появляется источник или интерпретация, которая ее подтверждает, а затем к распространению подключаются ученые, общественные движения, СМИ, издательства, региональные элиты, иногда (или чаще всего?) государственные институты. Это применимо к политике памяти без привязки к конкретной стране.
Один из самых интересных сюжетов связан с судьбой уже разоблаченной фальшивки. После доказательства подлога такой текст перестает быть источником по заявленной эпохе, но становится источником по времени своего создания. По нему можно судить о политических конфликтах, общественных ожиданиях и представлениях о том прошлом, которое конкретная группа хотела бы считать своим.
Дело не столько в качестве подделки. Важнее понять, почему в нее готовы поверить. Фальшивый источник закрепляется, когда подтверждает уже существующие представления об истории и идентичности. Научное разоблачение при этом далеко не всегда уничтожает миф. В публичной памяти он может оказаться устойчивее.
Виктор Шнирельман отдельно обращает внимание на роль профессионального сообщества. Создание национального мифа не всегда остается делом дилетантов. В процессе могут участвовать историки, археологи, филологи и сотрудники академических учреждений. Научный статус тогда работает как ресурс легитимации спорной исторической конструкции. Конфликт вокруг прошлого проходит и внутри самого экспертного сообщества.
Но критического чтения требует и сама позиция сборника. Большое внимание уделено «этнократическим движениям», региональным национализмам и национальному строительству на постсоветском пространстве. Русские, украинские, татарские, лезгинские, адыгские и другие мифологии анализируются через политизацию этничности. При этом заметно меньше говорится о сходных механизмах на государственном уровне, когда нормативную версию истории формирует уже центральная власть.
Важен и контекст выхода книги. Она появилась в 2011 году, вскоре после создания президентской комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Авторы подчеркивают независимость своего проекта от комиссии, но сама борьба, цитирую, с «фальсификацией истории» к этому времени уже тогда стала частью государственной повестки.
При этом авторы проводят принципиально важную границу между подделкой источника и интерпретацией прошлого. Спорная трактовка событий или политически мотивированный отбор фактов еще не равны изготовлению фальшивого документа. И здесь возникает вопрос, который сегодня выглядит едва ли не важнее первоначальной темы сборника: кто определяет границу между интерпретацией, мифотворчеством и фальсификацией?
Сегодня эту книгу стоит читать и как исследование производства национальных мифов, и как свидетельство российской дискуссии о прошлом конца 2000-х — начала 2010-х гг. Она показывает, как исторический источник становится ресурсом идентичности и политической легитимации.
Политика памяти редко нуждается в поддельной летописи. Чаще всего достаточно решить, какие события считать главными, какие документы публиковать, кого включать в пантеон и какая версия истории получит место в учебнике.
@inmemorych
Книга «Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов», вышедшая в 2011 году в Институте археологии РАН, посвящена не только историческим подделкам. Авторы разбирают, как создается прошлое, необходимое для подтверждения определенной версии национальной или этнической истории.
Ситуация во многих рассмотренных случаях похожа. Существующих исторических источников недостаточно, чтобы обосновать древность народа, наличие собственной государственности, ранней письменности, особого цивилизационного статуса или исторических прав на территорию. Тогда появляется документ, текст или историческая конструкция, которая заполняет этот пробел.
В сборнике рассматриваются «Влесова книга», «Джагфар тарихы», «Албанская книга», мифология Триполья, необулгарские концепции, поиски останков Ивана Сусанина и другие сюжеты. Механизм примерно одинаков: существует потребность в определенной версии прошлого, появляется источник или интерпретация, которая ее подтверждает, а затем к распространению подключаются ученые, общественные движения, СМИ, издательства, региональные элиты, иногда (или чаще всего?) государственные институты. Это применимо к политике памяти без привязки к конкретной стране.
Один из самых интересных сюжетов связан с судьбой уже разоблаченной фальшивки. После доказательства подлога такой текст перестает быть источником по заявленной эпохе, но становится источником по времени своего создания. По нему можно судить о политических конфликтах, общественных ожиданиях и представлениях о том прошлом, которое конкретная группа хотела бы считать своим.
Дело не столько в качестве подделки. Важнее понять, почему в нее готовы поверить. Фальшивый источник закрепляется, когда подтверждает уже существующие представления об истории и идентичности. Научное разоблачение при этом далеко не всегда уничтожает миф. В публичной памяти он может оказаться устойчивее.
Виктор Шнирельман отдельно обращает внимание на роль профессионального сообщества. Создание национального мифа не всегда остается делом дилетантов. В процессе могут участвовать историки, археологи, филологи и сотрудники академических учреждений. Научный статус тогда работает как ресурс легитимации спорной исторической конструкции. Конфликт вокруг прошлого проходит и внутри самого экспертного сообщества.
Но критического чтения требует и сама позиция сборника. Большое внимание уделено «этнократическим движениям», региональным национализмам и национальному строительству на постсоветском пространстве. Русские, украинские, татарские, лезгинские, адыгские и другие мифологии анализируются через политизацию этничности. При этом заметно меньше говорится о сходных механизмах на государственном уровне, когда нормативную версию истории формирует уже центральная власть.
Важен и контекст выхода книги. Она появилась в 2011 году, вскоре после создания президентской комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Авторы подчеркивают независимость своего проекта от комиссии, но сама борьба, цитирую, с «фальсификацией истории» к этому времени уже тогда стала частью государственной повестки.
При этом авторы проводят принципиально важную границу между подделкой источника и интерпретацией прошлого. Спорная трактовка событий или политически мотивированный отбор фактов еще не равны изготовлению фальшивого документа. И здесь возникает вопрос, который сегодня выглядит едва ли не важнее первоначальной темы сборника: кто определяет границу между интерпретацией, мифотворчеством и фальсификацией?
Сегодня эту книгу стоит читать и как исследование производства национальных мифов, и как свидетельство российской дискуссии о прошлом конца 2000-х — начала 2010-х гг. Она показывает, как исторический источник становится ресурсом идентичности и политической легитимации.
Политика памяти редко нуждается в поддельной летописи. Чаще всего достаточно решить, какие события считать главными, какие документы публиковать, кого включать в пантеон и какая версия истории получит место в учебнике.
@inmemorych