В каком мире мы живём сегодня — и что будет определять международные отношения в ближайшие десятилетия? Как меняются Китай, Африка, Европа и постсоветское пространство? Почему данных становится всё больше, а знаний — не всегда? Может ли искусственный интеллект заменить исследователя? Зачем международнику сохранять связь с «полем»? И почему генеративный ИИ иногда напоминает йогуртовую закваску, которую слишком много раз использовали заново?

▪кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник ИМИ Иван Зуенко;
▪кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник, директор Лаборатории интеллектуального анализа данных ИМИ Николай Силаев;
▪кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник, руководитель программы «Отношения с Западом в меняющемся миропорядке» Владислав Воротников;
▪руководитель исследовательской программы ИМИ «Африка в фокусе российских интересов» Майя Никольская.

▪Европейские союзники будут стремиться выстраивать диалог с Дональдом Трампом так, чтобы сохранить давление на Россию и одновременно снизить давление Вашингтона на саму Европу.

▪Помимо Украины и энергетической инфраструктуры, в повестке могут оказаться развитие технологий искусственного интеллекта и конкуренция с Китаем — темы, которые становятся всё более значимыми для трансатлантической координации.

▪Вашингтон продолжит пересматривать распределение обязательств внутри НАТО. Помощь союзникам будет в большей степени зависеть от активности конкретных государств, а внутри альянса могут сформироваться отдельные кластеры. Однако катастрофических перемен пока не ожидается: американский истеблишмент не позволит принципиально пересмотреть обязательства США по НАТО.

▪Проект бюджета ФРГ на 2027 год в части оборонных расходов продолжает курс, заданный политикой Zeitenwende правительства Олафа Шольца в 2022 году. Её ядром стала военная реформа, предполагающая рост трат на бундесвер и безопасность в широком смысле.

▪Немецкий ВПК сейчас чувствует себя уверенно. В немецкой политической и экспертной среде есть точка зрения, что развитие военного производства может помочь Германии выйти из тяжёлой экономической ситуации, связанной с деиндустриализацией, кризисом в автомобильной, химической и других отраслях.

▪При этом существует и другая позиция — ВПК сам по себе не может стать полноценным драйвером экономического роста. Однако сейчас эта точка зрения не является преобладающей в процессе принятия решений, что для России создаёт потенциальный источник угрозы.

▪Значительные расходы на немецкую армию во многом стали следствием долгого периода недофинансирования бундесвера после окончания холодной войны и до 2022 года. С этой ситуацией не были готовы мириться многие немецкие граждане, даже те, кого трудно заподозрить в симпатиях к милитаризму.

▪Важно учитывать и коррупционную составляющую. Опыт пандемии коронавируса показал, что коррупционные схемы в немецком государстве существуют не только как отдельные явления, но и могут активно практиковаться и масштабироваться. Поэтому не все крупные суммы, выделяемые на оборону, будут израсходованы по назначению.

▪Перевооружение Германии и других стран ЕС, входящих в НАТО, не добавляет стабильности европейской системе безопасности. За этими процессами необходимо внимательно следить, но без крайности алармизма.

▪При сохранении нынешних тенденций Россия может покинуть топ-20 ведущих торговых партнёров ЕС уже в 2026 году. Конкретный итог будет зависеть от динамики цен по сохраняющимся позициям, но стратегический курс Брюсселя на снижение объёмов торговли с Россией очевиден.

▪Переориентация российских торговых связей уже произошла. По импорту Россия фактически вернулась к уровням, существовавшим до ограничений 2022 года, за счёт новых поставщиков — прежде всего Китая, а также стран Центральной Азии, выступающих буфером для поставок из ЕС.

▪По экспорту минерального топлива объёмы 2021 года пока не достигнуты, однако основные поставки были переориентированы на другие направления. Часть выпавшего внешнего спроса перешла на внутренний рынок. По неэнергетическим товарным категориям в последнее время наблюдается рост. России удалось сохранить положительное сальдо в торговле товарами, что обеспечивает стабильное поступление ресурсов в экономику.

▪Вопреки заявлениям Дональда Трампа о победе, конфликт США и Ирана вернулся к прежней логике — обмен ударами, прекращение перемирия, срыв переговоров, запрет экспорта иранской нефти и новая волна угроз.

▪Иранская авантюра администрации Трампа стала результатом политической самоуверенности и неверного военного расчёта. После операции против Николаса Мадуро в Вашингтоне решили, что похожий сценарий можно реализовать и в Иране, а Израиль убеждал США, что лучшего момента для давления на режим аятолл не будет.

▪Расчёт на быстрый обвал иранской власти не оправдался. Иран понёс серьёзные потери среди политического, военного и научного руководства, а также среди военных и гражданского населения, однако война не ослабила режим, а, напротив, позволила ему «сплотить вокруг флага» даже тех, кто в мирное время был настроен к властям враждебно.

▪Для США наиболее чувствительными оказались не столько военные, сколько репутационные и политические потери. Критику усилили не только демократы — внутри протрамповской коалиции MAGA тоже возник вопрос, зачем Америка вообще ввязалась в этот конфликт и как он соотносится с лозунгом «Америка прежде всего».

▪Администрация попыталась представить ситуацию как управляемую — Иран якобы стал говорить с США в новой тональности, союзники, несмотря на недовольство, не собираются переходить под крыло России или Китая, а страны Персидского залива после конфликта стали покупать у Вашингтона ещё больше оружия.

▪Геополитические последствия также оказались неоднозначными. Перекрытие Ормузского пролива спровоцировало сбой поставок и рост цен, но часть американских нефтедобытчиков, традиционно поддерживающих республиканцев, от этого только выиграла.

▪Дальнейшее развитие событий, скорее всего, будет напоминать прежний цикл: обмен угрозами и ударами, временная разрядка и очередное заявление Трампа о победе. Это не новая норма, а способ держать противоположную сторону в тонусе на переговорах.

▪Юбилейный саммит Россия — АСЕАН в Казани стал важной вехой: 35 лет отношений и 30 лет диалогового партнёрства, которое с 2018 года имеет статус стратегического. На уровне глав государств и правительств были представлены все одиннадцать стран АСЕАН, а по итогам саммита приняты четыре документа, включая Казанскую декларацию и Комплексный план действий на 2026–2030 годы.

▪Казанская декларация фиксирует качественную трансформацию российско-асеановского диалога. Если раньше многополярность обозначалась как тенденция, то теперь она представлена как складывающаяся реальность, а идеи справедливого многополярного мира и незападноцентричного порядка получают более высокую политическую нагрузку.

▪Впервые в истории российско-асеановских саммитов Москва явно признаёт Индо-Тихоокеанское видение АСЕАН — но именно в нейтральной, геоэкономической трактовке самой Ассоциации. Одновременно расширяется географическая рамка партнёрства: АСЕАН рассматривается уже не только в контексте АТР, но и в более широком пространстве Индийского океана и Евразии.

▪В повестке появились новые или более чётко оформленные направления — биологическая безопасность, защита критически важной подводной инфраструктуры, искусственный интеллект, молодёжный диалог, продовольственная безопасность. Это показывает, что партнёрство постепенно выходит за рамки привычных политико-дипломатических формул и реагирует на новые глобальные риски.

▪Отдельное заявление по энергетике закрепило более гибкий подход к энергетическому переходу. Стороны делают акцент не на немедленном отказе от углеводородов, а на сочетании атомной энергетики, СПГ, водорода, возобновляемых источников и технологий снижения выбросов. Особенно важным направлением становится мирный атом, включая малые модульные реакторы, регуляторный потенциал и вопросы безопасности.

▪Совместное заявление о сотрудничестве в области культуры стало первым автономным документом такого уровня, полностью посвящённым гуманитарному измерению. Его новации — самостоятельный статус, трёхчастная архитектура, внимание к межкультурному диалогу, наследию и креативным индустриям, а также сквозная цифровая повестка. Культура всё больше рассматривается не только как инструмент «мягкой силы», но и как самостоятельный сектор сотрудничества.

▪Деловой форум Россия — АСЕАН показал, что экономический диалог становится более институционализированным. Среди ключевых направлений — энергетика, продовольственная безопасность, транспортная связанность, ИИ, цифровая трансформация, расчёты в национальных валютах, прямые авиарейсы, сопряжение платформенных экономик и поиск решений без лишних посредников в финансах и логистике.

▪Центральная Азия — огромное пространство, которое только по суше граничит с Россией на протяжении 7000 километров. Отгородиться от этого региона очень сложно. Для России Центральная Азия — это рынок для востребованной промышленной продукции, место для инвестиций и пространство для внешнеэкономической деятельности.

▪В перспективе регион может стать каналом выхода России к странам Глобального Юга, портам Индийского океана, Персидского залива и Юго-Восточной Азии. С каждой из пяти стран Центральной Азии у России сложились свои особые отношения. С Таджикистаном идёт эффективное сотрудничество в сфере безопасности, но сохраняется неудовлетворённость экономическим взаимодействием — присутствие российского бизнеса там недостаточно.

▪С Узбекистаном более сдержанно складываются внеэкономические отношения, а Туркменистан с её государственным нейтралитетом занимает особую позицию. Внешнеполитическое поведение государств Центральной Азии укладывается в рамки того, что принято называть многовекторной политикой.

▪Итоги саммита и его декларация носят во многом дежурный, рутинный характер. Они фиксируют уже сложившийся статус-кво в отношениях внутри НАТО, в вопросах поддержки Украины и финансовых обязательств.

▪Европейская автономия в сфере безопасности трактуется сейчас значительно уже, чем в стратегических документах ЕС. Логика сводится к тому, что США постепенно и несистемно сокращают или корректируют часть своего присутствия, а европейские партнёры по НАТО должны восполнять эту часть финансами и материально-техническими средствами.

▪Главным ограничением для большей автономности европейских членов НАТО остаются финансы и производственные возможности. Даже если деньги удаётся найти, они не всегда конвертируются в реальное расширение оборонно-промышленного потенциала.

▪С учётом того, что Россия названа долгосрочной угрозой, ключевым вопросом становится стратегическая оборонно-промышленная глубина — насколько в длительной перспективе европейцы смогут создать и поддерживать соответствующие производственные возможности. Пока можно говорить лишь об отдельных проектах, но не о кардинальных сдвигах.

▪Объявленные 70 млрд долларов на 2026–2027 годы не являются принципиально новым решением. Речь идёт скорее о фиксации уже существующих объёмов финансирования Украины и сложившегося разделения труда — на двустороннем уровне сохраняется военная поддержка, а финансирование ЕС и кредитный механизм в основном направлены на покрытие дефицита бюджета.

▪В вопросе о том, кто выиграл — Трамп или европейцы, часть европейских аналитиков считает успехом сохранение присутствия США в Европе и прежней архитектуры безопасности. При этом американская сторона говорит уже о «НАТО 3.0», где европейцы должны нести большее бремя и брать на себя большую нагрузку.

▪Заявления о возможном лицензионном производстве Patriot на Украине стоит рассматривать скорее как часть информационного воздействия, а не как практическую перспективу. Слишком много ограничений связано с передачей технологий, уровнем контроля и неравноправным характером взаимодействия США даже с европейскими партнёрами, не говоря уже об Украине.

Почему нынешние отношения России и Китая называют лучшими в истории — и почему "лучшие" не значит "идеальные"? Как две страны прошли путь от первых контактов, столкновений, трудностей перевода и чайной торговли до современного партнёрства — и что сегодня делает его устойчивым?

Собрали также ключевые моменты подкаста в формате YouTube-, Rutube Shorts и VK Клипов.

▪США могут искусственно поддерживать течение эпидемий или не бороться со вспышками инфекций до конца. Для этого можно сохранять «тлеющие очаги» вирусов, чтобы не возникало ощущения, что, например, Эбола окончательно побеждена.

▪У Вашингтона нет понятия бескорыстной помощи развивающимся странам. За минимальные действия США рассчитывают получить существенные выгоды — например, доступ к ресурсам, которыми богата Африка, включая редкоземельные металлы и алмазы.

▪В интересах Трампа поставить Нигерию в зависимость, чтобы затем диктовать ей условия или получать преференции. Отдельные вопросы вызывает поддержка протестантских медучреждений на фоне того, что на севере и в центре Нигерии живут мусульмане, а в стране происходит множество конфликтов на религиозной почве.

▪Сотрудничество с США несёт угрозы для африканского суверенитета как в сфере полезных ископаемых, так и в сфере медицины. Сделки формата «социальная помощь в обмен на недра» не являются равноценными: за ними следует появление американских компаний и ограничение ресурсного суверенитета принимающей стороны.

▪США в последнее время действуют в Африке агрессивно и экспансивно, предлагая «социалку» в обмен на доступ к ресурсам. При этом речь идёт не просто об участии в горнодобывающих проектах, а почти о полном контроле над месторождениями.

▪Африканские правительства больше не хотят связываться с намёками на неоколониализм и намерены строить отношения с Западом только на взаимовыгодной основе. Поэтому за «красивыми» программами поддержки здравоохранения нужно внимательно читать то, что «написано мелким шрифтом», иначе африканские страны могут оказаться в кабальном положении.

▪36-й саммит НАТО в Анкаре подтвердил тренд на сохранение внутренних противоречий в альянсе. Пока отдельные европейские лидеры говорили о «едином и неделимом» союзе, Дональд Трамп традиционно артикулировал недовольство Вашингтона балансом ответственности внутри НАТО.

▪Дискуссии по ключевым вопросам — росту военных бюджетов членов альянса и поддержке Украины — показали широкую палитру мнений. На первый взгляд, суть дебатов можно свести к непростому началу процесса «европеизации» НАТО.

▪ В Вашингтоне пересматривают американскую внешнеполитическую стратегию и намерены деприоритезировать работу в рамках Североатлантического альянса в пользу других регионов мира. Бремя ответственности за европейский фланг предполагается в значительной степени передать самим европейцам.

▪У европейских государств нет общей позиции по такой добровольно-принудительной передаче инициативы. Тем более у них нет равных возможностей для соответствия американским ожиданиям. Бодрее прочих выглядят Германия, Прибалтика и страны Северной Европы. Руководство ФРГ видит в сложившейся ситуации шанс укрепить свои позиции в Европе, заняв освободившееся после американцев место в натовских структурах, а немецкий ВПК берёт реванш за десятилетия вынужденных ограничений.

▪Для других государств ЕС «европеизация» НАТО означает скорее проблемы, чем возможности. Страны Южной Европы не готовы любой ценой брать на себя повышенные обязательства в сфере обороны и жертвовать социальной политикой во имя милитаризации.

▪Особая позиция есть у Франции, которая вряд ли готова смириться с возможным ростом влияния Германии. В итоге «европеизация» НАТО приобретает черты брекзита: страны ЕС держатся за удобный статус-кво и намерены увеличивать издержки для тех, кто хочет его изменить.

▪Рост военной активности НАТО в северных широтах на фоне военно-политической конфронтации с Россией и ограниченной коммуникации с Москвой по военной линии повышает риск непреднамеренных инцидентов и неверной интерпретации манёвров друг друга.

▪Это может привести к случайной эскалации, которая не отвечает долгосрочным интересам ни одной из сторон. Поэтому политика «сдерживания» сама требует большей сдержанности. Пока на повестке НАТО находятся более насущные вопросы, включая украинский и иранский кризисы, северные инициативы альянса выглядят как «укрепление тыла» на случай потенциального обострения.

▪Хотя Крайний Север не был упомянут в итоговой декларации саммита НАТО, интерес альянса к высоким широтам продолжает расти. В начале 2026 года блок запустил постоянную миссию «Арктический часовой», а на саммите в Анкаре 12 государств заявили о намерении уделять больше внимания безопасности на Балтике, в Северной Атлантике и Арктике.

▪Принятая в Анкаре декларация стала продолжением реакции союзников на критику Дональда Трампа в адрес НАТО и тенденцию к сокращению участия США в европейских военных делах. Подход Вашингтона будет стимулировать более тесную координацию между европейскими странами и Канадой, хотя их военно-стратегическая зависимость от США, в том числе в сфере закупок вооружений, останется высокой.

▪Дело Ма Синжуя, с одной стороны, демонстрирует, что статус члена Политбюро не обеспечивает неприкосновенности. С другой — каждое подобное расследование показывает ограниченность предварительного кадрового отбора и системы внутреннего контроля.

▪Официально дело описывается как сочетание кадрового покровительства, бизнеса и «семейной коррупции». При этом серьёзных сомнений в политической лояльности Ма, по-видимому, не было: в официальном объяснении отсутствуют формулировки о создании группировок, формировании личной фракции, политических амбициях, подрыве единства партии или заговорщической деятельности.

▪Значение дела состоит прежде всего в пресечении способности высокопоставленного руководителя создавать вокруг себя относительно автономную и устойчивую коррупционную сеть. Объектом расследования стало не только личное поведение Ма, но и весь сформированный им «периметр власти».

▪Такой подход соответствует сложившемуся в КНР пониманию коррупции как устойчивой инфраструктуры, способной сохраняться при переходе чиновника из одной отрасли или провинции в другую.

▪С учётом карьеры Ма Синжуя это дело стало важным сигналом для аэрокосмической отрасли и ОПК. Выходцы из этих секторов прежде рассматривались как перспективный кадровый резерв новой технологической эпохи, однако отраслевой авторитет и репутация эффективного технократа больше не обеспечивают автоматического кредита доверия.

▪В преддверии XXI съезда КПК в 2027 году и ожидаемого обновления элиты речь, вероятно, пойдёт не об отказе от технократов, а об изменении условий их продвижения. Профессиональная компетентность будет сочетаться с более жёсткой проверкой политической лояльности, семейных и деловых связей и всей предшествующей карьеры. Таким образом, речь идёт не о конце технократии, а об отказе от представления о технократе как управленце без политических амбиций и потому особенно надёжном.

▪Два открытых Евросоюзом переговорных кластера относятся к политическим, поскольку для реальной практической работы в сфере экономики предпосылок мало. Пока не обсуждаются внутренний рынок, конкурентоспособность, зелёная повестка, ресурсы, сельское хозяйство и сплочение.

▪Со стороны ЕС в отношении Украины действует целый ряд исключений из режима свободной торговли: сохраняются квоты на импорт стали, расширены защитные механизмы для ввоза сельскохозяйственной продукции, отменены временные меры, введённые после 2022 года. Чисто экономических противоречий достаточно много, и альтруизмом со стороны ЕС «не пахнет».

▪Для вступления в ЕС Украине, вероятнее всего, придётся сократить производство некоторых видов продукции, чтобы не нарушать общеевропейские лимиты, а предприятиям — перейти на регламенты ЕС. Для этого потребуются значительные время и ресурсы, тогда как государственный долг Украины превышает 100% ВВП, а существенную часть бюджета составляют внешние источники. По мере продвижения переговоров противоречий и критически настроенных стран будет только больше.

Что будет определять международные отношения в ближайшие десятилетия? Почему данных становится всё больше, а знаний — не всегда? Может ли искусственный интеллект заменить исследователя и зачем международнику сохранять связь с «полем»?