▪Мировая торговля находится прежде всего в институциональном кризисе: основные механизмы работают не так, как задумывались, и функционируют уже в иных условиях, чем те, в которых они создавались.

▪Мы наблюдаем длительное позиционное торговое противостояние с попытками нащупать инструменты давления на партнёров. ЕС постепенно создаёт собственный арсенал таких инструментов, включая методологию оценки того, насколько рыночным является производство в других странах, прежде всего в Китае. Схожим образом, но в собственной логике, действуют США.

▪В состояние вялотекущего торгового противостояния мир уже вошёл. Однако из-за комплексной и неравномерной взаимозависимости одномоментно разрывать связи никто не собирается. Наиболее уязвимым звеном в тройке США — КНР — ЕС, скорее всего, является Евросоюз из-за большей зависимости от Китая, снижения конкурентоспособности и растущего торгового дефицита с КНР.

▪Основные игроки, по-видимому, могут позволить себе нынешний уровень конфронтации. Американские пошлины привели к меньшим негативным эффектам, чем прогнозировалось, хотя сохраняется консенсус, что это не лучшее решение для экономики. Вероятно, мировая торговля вступила в период окончательной политизации, а задача каждого игрока — создать такой конфронтационный режим, в котором ему будет чуть менее плохо, чем остальным.

▪Отставка Йенса Шпана запустила перестановки в правительстве, однако давать оценки действиям Фридриха Мерца пока сложно. Возможно, за счёт новых назначений он пытается создать ощущение замены людей, неэффективных в проведении обещанных реформ, на более подходящих.

▪Пока эффект оказался противоположным: перестановки создали впечатление непродуманности действий Мерца. Рейтинги ХДС демонстрируют отрицательную динамику, а у новых министров нет решимости сразу «броситься в работу».

▪Потенциальный развал коалиции ХДС с социал-демократами лежит в иной плоскости. Для её устойчивости важны более системные факторы, чем отдельные персоналии.

▪Последние перестановки дают дополнительные козыри АдГ, которая позиционирует себя как ответственную политическую силу, готовую взять власть в свои руки. На выборах в Саксонии-Анхальт партия имеет хорошие шансы сформировать местное правительство, поэтому от Мерца скорее можно ожидать решения по взаимодействию с АдГ, чем развала правящей коалиции.

▪От встречи не стоит ожидать прорывных решений. Консультативные встречи президентов стран Центральной Азии традиционно отличаются обширностью повесток, размытостью формулировок итоговых документов и отсутствием практических результатов, поэтому оснований рассчитывать на неординарный исход и последующий реальный успех нет.

▪На фоне усиливающегося геополитического давления пять центральноазиатских стран продолжат стремиться выглядеть во взаимодействии с внешним миром консолидированным субъектом. Однако государства региона остаются элементами достаточно разрозненного и внутренне противоречивого географического пространства.

▪Слабость формата заключается в отсутствии институтов и инструментов для регулярного согласования позиций внутри самой Центральной Азии. Без них саммиты, скорее всего, могут остаться единичными акциями публичной дипломатии, а не стимулами для формирования общей региональной политики.

▪Появление шестого участника не усиливает внутреннюю целостность площадки, а делает формат ещё менее консолидированным. Кроме того, он во многом дублирует Организацию тюркских государств и может создавать дискомфорт для нетюркоязычного Таджикистана.

▪Сложность логистики и дороговизна изначально делали Срединный коридор не слишком конкурентоспособным. Для создания экономически целесообразного, устойчивого и масштабного трансграничного коридора необходим транзит по направлению Китай — Западная Европа, однако разногласия между ЕС и КНР, санкции против китайских компаний и курс Евросоюза на снижение экономической зависимости от Китая могут привести к сокращению торговли и нехватке грузовой базы.

▪Наиболее актуальный риск связан с тем, что Каспийский регион перестал быть пространством безопасности и всё больше становится пространством взаимосвязанности российской военной операции на Украине и агрессии США и Израиля против Ирана. Если развитие ситуации продолжит идти к эскалации, вскоре может потребоваться обсуждать уже не наращивание товарооборота через Каспий, а конвоирование торговых судов, их сопровождение мобильными огневыми группами и размещение на судах средств ПВО.

▪В новой каденции армянским властям придётся приспосабливаться к постепенному сокращению торгово-экономического взаимодействия с ЕАЭС. Ранее Пашинян исходил из убеждения, что для Москвы принципиально важно сохранение интеграционных процессов на постсоветском пространстве, а от Еревана якобы зависит судьба экономического союза, однако последние события говорят об обратном.

▪Уже на очередной встрече в декабре 2026 года остальные лидеры ЕАЭС могут рассмотреть характер отношений с Арменией. Не исключена заморозка её участия по аналогии с ОДКБ, хотя уставы обеих организаций этого не предусматривают.

▪В ответ Пашинян теоретически может национализировать российские активы в Армении и потребовать полного вывода российского контингента. При этом даже реализация такого сценария не приведёт к выходу республики из ЕАЭС.

▪Армянские элиты не станут форсировать проведение референдума о продолжении курса на ЕС, поскольку любой его результат будет означать поражение «Гражданского договора». Голосование в пользу Евросоюза потребует немедленного выхода из ЕАЭС со всеми негативными последствиями, а противоположный результат вынудит кабинет Пашиняна подать в отставку.

24–29 июня 2025 года она объединила 27 молодых исследователей из ведущих образовательных учреждений и научных организаций. Программа была посвящена международным отношениям и параметрам конкуренции за технологическое лидерство.

▪Американское военное присутствие на Ближнем Востоке никогда не было стабилизирующим фактором, а происходящие процессы имеют долгосрочный характер и тенденцию к географическому расширению. Примером обратной динамики стало улучшение ситуации с безопасностью и внутренней стабильностью в Афганистане после вывода войск США и НАТО.

▪Перемирия и переговоры с США и их союзниками не приводят к реальному урегулированию и могут иметь лишь тактический характер. Попытки Израиля вовлечь в действия против Ирана региональные государства, а также участие Украины в антииранской коалиции показывают, что рассматривать эту войну как локальное явление нельзя.

▪Предоставление территории и воздушного пространства для нанесения ударов по Ирану делает соответствующие государства соучастниками агрессии. Арабские страны Персидского залива, заключившие соглашения с США и разместившие американские силы, несут ответственность вместе с США и Израилем.

▪Военные действия уже влияют на экономики и региональное сотрудничество далеко за пределами Среднего Востока и Западной Азии, нарушая трансграничные энергетические и транспортные потоки. Каспийский регион может полноценно включиться в боевые действия и превратиться в «серую зону», а выходы стран Центральной Азии на мировые рынки — ограничиться российским и китайским направлениями.

▪Кризис вокруг Ирана показал ограниченность существующих механизмов глобальной безопасности, вероятность перехода жёстких санкций в прямые военные действия и критическую уязвимость мировой торговли. ООН не способна предотвращать или быстро останавливать масштабные силовые действия между крупными акторами, а апелляции к международному праву остаются преимущественно риторическими.

▪Выходом может стать создание высокоинституционализированных региональных организаций безопасности с обязательствами участников по обеспечению коллективной безопасности; ядром одной из них могли бы стать Иран, Россия и Китай. Растущая поляризация будет сужать возможности многовекторной политики, а трансформация военно-политического ландшафта приведёт к формированию нового баланса потенциалов, буферных зон и созданию или обновлению субрегиональных военных блоков.

▪В Брюсселе сосредоточились на повышении эффективности уже введённых мер, поскольку возможностей для расширения секторальных санкций не осталось. Новые рестрикции затронут как российские, так и зарубежные организации-посредники: в 21-й пакет ЕС уже включены 15 компаний из Китая и ещё 11 структур из пяти других государств.

▪Эффект от очередных рестрикций, скорее всего, окажется краткосрочным, а адаптация к ним займёт около полутора месяцев. С 2022 года бизнес России и стран-партнёров полностью приспособился к санкционному давлению и умеет оперативно реагировать на блокировку посреднических структур.

▪Новые рестрикции продолжат называть пакетами, однако это обусловлено лишь юридическими причинами: речь идёт о пакетном внесении поправок в уже существующие документы. Спектр запретов будет сужаться, а санкции станут точечными и затронут конкретные компании, банки и физических лиц.

▪Высокая чувствительность санкций для национальных экономик всё чаще заставляет спорить с ними даже те страны, которые ранее безоговорочно поддерживали курс Брюсселя.

▪Динамику грузинской государственности после 1991 года можно рассматривать через смену постсоветских порядков и теорию «периферийного реализма». Каждый порядок создавал для Грузии свой набор ограничений и возможностей, внутри которых национальные элиты принимали стратегические решения.

▪В рамках «беловежского порядка» рациональной для Тбилиси была стратегия сохранения рабочих отношений с Россией при попытках балансировать её влияние с помощью евроатлантических структур. Политика Эдуарда Шеварднадзе в целом соответствовала этой адаптивной логике, хотя уже тогда формировался потенциал будущей конфронтации.

▪После «Революции роз» руководство Михаила Саакашвили взяло курс на ускоренную евроатлантическую интеграцию. Рассчитывая на безусловную поддержку Запада, Тбилиси фактически перешёл к стратегии «периферийного идеализма», игнорировавшей ограничения, связанные с географическим положением страны и региональным балансом сил.

▪Конфронтационный курс получил и соответствующее идеационное обеспечение. Историческая политика выстраивалась вокруг европейской идентичности Грузии, противостояния внешнему давлению с севера и негативной оценки советского наследия. Это создавало завышенные ожидания быстрого разрыва с Россией и беспрепятственного вхождения в западные структуры.

▪Приход «Грузинской мечты» в 2012 году обозначил переход к «периферийному прагматизму»: отказу от конфронтационной риторики в адрес Москвы и нормализации отношений прежде всего ради поддержания национальной экономики. Экономическое российское и политическое западное направления во внешней политике при этом были разделены.

▪Это разделение сохранилось и после 2022 года. Несмотря на давление евроатлантических структур, Тбилиси не присоединился к антироссийским ограничениям, объясняя такую позицию соображениями национальной безопасности и высокими рисками обострения отношений с Москвой.

▪Устойчивость нынешнего курса объясняется в том числе запросом значительной части грузинского общества на стабильность отношений с Россией как условие социально-экономической стабильности. Однако при усилении конкуренции между центрами силы пространство для сочетания российского и западного направлений может существенно сузиться.

▪Миграционный кризис в испанской Сеуте удалось в основном погасить на ранней стадии: большая часть мигрантов вернулась в Марокко, часть осталась на территории эксклава в надежде позднее перебраться в континентальную Европу. При этом сама ситуация показала, насколько быстро локальный эпизод способен вновь актуализировать для ЕС тему миграционной угрозы.

▪В отличие от кризиса 2015 года, практически никто из значимых европейских политических сил не призывал предоставить прибывшим возможность остаться в ЕС. Рассуждения об экономической пользе миграции и гуманитарной помощи отошли на периферию, тогда как европейские партнёры призывали Мадрид действовать жёстко и без колебаний.

▪Хотя масштаб событий в Сеуте был несопоставим с 2015 годом, реакция европейских политиков оказалась подчеркнуто жёсткой. Кризис продемонстрировал приоритет секьюритизации над принципом открытости миграционной политики: привычные для ЕС явления и атрибуты всё чаще воспринимаются прежде всего как источники угроз, а не возможностей.

▪Ситуация в Сеуте в этом смысле ближе не к миграционному кризису 2015 года, а к экономическому кризису 2008 года, выявившему различия между Севером и Югом ЕС. В отличие от Греции, Испании удалось разрешить проблему в сравнительно короткий срок. Однако грозные окрики из балтийского бассейна в средиземноморский слабо соотносятся с идеалами европейского проекта.

▪Мекканское соглашение предусматривает, что вооружённое нападение на одно из государств-участников будет рассматриваться как нападение на всех. Однако его текст не опубликован, а конкретные объёмы и характер поддержки в случае кризиса, по словам главы МИД Турции Хакана Фидана, будут определяться в ходе политических консультаций.

▪Подразумевает ли соглашение создание механизмов, сопоставимых с НАТО, неизвестно. Опыт «Щита полуострова» показал, что декларативные обязательства без проработанной институциональной структуры не обеспечивают реальную эффективность совместной обороны. В случае с Мекканским соглашением осуществить это будет ещё более сложно из-за проблем координации армий столь разных по составу, вооружениям и уровню боевой подготовки, а также военным доктринам.

▪Вопрос направленности нового альянса остаётся открытым. Его можно интерпретировать как антиизраильский, учитывая риторику Турции и Пакистана, однако главным военным противником самого Пакистана остаётся Индия. С другой стороны, соглашение может иметь и антииранскую направленность. Для Саудовской Аравии реальная угроза исходит скорее от Тегерана, чем от Тель-Авива, а возможность поддержки Турции и Пакистана может служить фактором сдерживания.

▪Так или иначе, соглашение обозначило контуры новой архитектуры региональной безопасности: с одной стороны, формируется ось Турции, Саудовской Аравии и Пакистана, с другой — прослеживается блок вокруг I2U2, включающего ОАЭ, Израиль и Индию.

▪Пока речь идёт лишь о контурах политических блоков, а не о жёстких альянсах. В ближайшие годы региональные коалиции, вероятно, будут носить в значительной степени ситуативный характер и развиваться через двусторонние и трёхсторонние соглашения, открытые для новых участников. Это может стать как шагом к всеобъемлющей региональной архитектуре безопасности, включающей Иран, монархии Персидского залива и, возможно, Израиль, так и привести к сохранению нестабильности и усилению поляризации через формирование более жёстких блоков.

▪Мекканское соглашение стало эпохальным: оно наметило контуры нового расклада сил в регионе, хотя пока не имеет значительного наполнения и является в большей степени политическим манифестом; кроме того, соглашение подобного содержания и формата заключили только страны региона, без участия внерегиональных игроков. Эскалация в Персидском заливе показала, что надежда на американский «зонтик» стала опасной иллюзией и вопросы региональной безопасности нужно решать тем, кто в этом регионе живёт.

▪Германия переживает процессы секуляризации и, в принципе, может быть названа постхристианской страной. При этом рост церковных доходов на фоне сокращения числа верующих можно объяснить наличием богатых анонимных жертвователей, меценатов и других христианских активистов среди католиков и протестантов.

▪По закону Германия остаётся светским государством, где церковь отделена от государства. Правящий консервативный Христианско-демократический союз, несмотря на название, также заметно отошёл от своих религиозных корней.

▪Тенденция к секуляризации не обошла стороной и ХДС. Одним из её проявлений стало признание однополых браков при канцлере Ангеле Меркель.

▪Тенденция к наращиванию военных расходов наблюдается практически во всех странах Восточной Европы, причём она не всегда прямо коррелирует с обеспокоенностью «российской угрозой». В большей степени речь идёт об общей европейской тенденции: росте значимости вопросов безопасности, увеличении числа и глубины рисков и отсутствии инструментов быстрого антикризисного реагирования.

▪Для бюрократического процесса наиболее ясным и понятным инструментом остаётся повышение классической безопасности, в том числе рост военных расходов. Тем более что этим фактором удобно объяснять неблагоприятную социально-экономическую ситуацию и сокращение социальных расходов необходимостью готовиться к «российской угрозе», даже если её реально нет.

▪Положение восточноевропейских стран в военно-промышленной цепочке в значительной степени предопределяется внутренними и внешними структурными факторами, поэтому желание элит играет здесь не слишком большую роль. Вопрос дронов, напротив, может использоваться в зависимости от того, хотят ли они привлечь к себе больше или меньше внимания со стороны «старших товарищей».

▪У европейских попыток запретить несовершеннолетним социальные сети есть управленческая подоплёка. В Брюсселе слабо представляют, как подходить к решению вопросов цифровизации, и в духе типичной евробюрократии начинают регулировать эту сферу.

▪В случае с соцсетями удобным оказалось сделать звучный социально ориентированный шаг, заодно вводя практику регулирования информационного пространства как такового. Ситуация усугубляется тем, что страны ЕС во многом остаются в числе отстающих в освоении цифрового пространства: собственных соцсетей у европейцев нет, других платформ немного, а рычагов воздействия мало.

▪Поэтому регулирование начинается с того, что можно продать публике как социальные меры. Правительства стран ЕС сталкиваются с огромным объёмом вопросов, для быстрого и здравого решения которых просто не хватает сил, и выбирают точечные проблемы, где можно показать обществу свою активность и заинтересованность.

▪Приход талибов к власти в 2021 году не вызвал в Центральной Азии такого алармизма, как в 1996 году. Прошедшие пять лет показали, что движение не порождает для соседей каких-то новых рисков и угроз: в Афганистане существенно повысился уровень безопасности, новые государственные институты способны контролировать территорию страны и снижать присутствие международных террористических групп.

▪Новая ситуация в Афганистане ведёт и к переоценке инвестиционного климата, активизировалась работа по трансафганским транспортным и энергетическим проектам. Серьёзным препятствием остаётся пограничный конфликт Афганистана и Пакистана, однако пока этот конфликт, напротив, стимулировал рост товарооборота между Афганистаном и странами региона. Наиболее активно с Кабулом работают Узбекистан и Туркменистан, активен и Казахстан.

▪Казахстан и Киргизия ещё в 2023–2024 годах исключили движение талибов из национальных списков террористических и экстремистских организаций. В Узбекистане и Туркменистане соответствующие списки в открытом доступе отсутствуют, и этот вопрос не артикулировался; только в Таджикистане движение талибов пока остаётся запрещённым.

▪В отношениях Душанбе и Кабула сохраняются исторические, этнические и религиозные шероховатости. В Таджикистане сильны настроения этнической солидарности с афганскими таджиками, а светский характер государства определяет настороженное отношение к теократической системе Исламского Эмирата Афганистан.

▪В Душанбе существуют опасения, что приход к власти в соседней стране сторонников радикального ислама может послужить примером для местных радикалов. Однако талибы оказались заняты созданием собственного государства, не претендуя на экспорт своего опыта за пределы своей страны.

▪Несмотря на сохраняющиеся проблемы, в афгано-таджикистанских отношениях постепенно начинают преобладать практические интересы. После 2021 года в несколько раз вырос экспорт электроэнергии из Таджикистана в Афганистан, есть позитивная динамика товарооборота, обсуждается маршрут Иран — Афганистан — Таджикистан и налажено антитеррористическое взаимодействие спецслужб. Поэтому можно говорить о том, что шероховатости постепенно сглаживаются.

▪Это уже шестой визит Мин Аун Хлайна в Россию и первый — в качестве избранного президента Мьянмы. Поездка способствует его легитимизации как главы государства на фоне политического давления Запада.

▪Переход власти осуществлялся законным путём: мьянманские военные, обладающие квотой в парламенте, задействовали конституционный механизм, а до этого пытались решить вопрос консенсусно, в том числе через суды. США и их союзники всё равно назвали произошедшее «военным переворотом», после чего последовали жёсткие санкции (заморозка зарубежных активов, торговые эмбарго, рестрикции против мьянманского бизнеса).

▪Незадолго до визита Мин Аун Хлайна в Россию АСЕАН отказалась от дискриминационной практики исключения политических представителей Мьянмы из мероприятий объединения. Возобладал прагматичный подход — без Мьянмы невозможно решать региональные проблемы, а её изоляция подталкивает страну к ориентации на Китай, что угрожает позициям Вьетнама и Сингапура.